Дождь барабанил по зонту так настойчиво, будто хотел что-то втолковать. Вера шла и не слышала его. Она вообще мало что слышала последние два часа. Только одну фразу, которая металась в голове, как муха в закрытой комнате.
— Верка-то наша снова пирог напекла. Кормилица, — и дальше смеющийся кружочек с открытым ртом. Потом ещё один. И ещё.
Это было в телефоне Аллы. В чате с Лидой.
Вера остановилась у перехода и тупо смотрела на красный сигнал светофора. Рядом пробежала молодая женщина с коляской, обдала её брызгами из лужи. Вера даже не обернулась. Зелёный. Красный. Снова зелёный. Она не двигалась с места.
Тридцать пять лет. Вот сколько лет она считала Аллу своей самой близкой подругой. Ближе сестры. Иногда ближе дочки. Той, которой можно позвонить в три ночи и сказать: «Мне плохо». И та поедет. Той, с которой они делили всё. Радость и горе, деньги в долг, дачные помидоры, советы по поликлинике, тревогу за детей
Тридцать пять лет. Три с половиной десятилетия. Вера познакомилась с Аллой в двадцать лет, на вечеринке у общей знакомой, которую сейчас никто из них даже не вспоминал. Алла тогда стояла у окна в красном платье и говорила что-то смешное, и все вокруг хохотали. Вера наблюдала издалека и думала: вот бы подружиться с такой. Яркой. Живой. Не похожей на неё саму.
Светофор переключился снова. Вера наконец перешла дорогу.
Домой идти было три квартала. Она шла медленно, и дождь всё барабанил, и внутри у неё было такое тихое, нехорошее пространство. Не злость. Не слёзы. Просто пустота, в которой только и делала, что крутилась одна мысль: как давно это началось?
Год назад, если верить переписке. Или раньше?
Она не знала. И, наверное, уже не узнает.
Квартира встретила её запахом яблочного пирога. Горячего, с корицей, с хрустящей корочкой. Вера сняла мокрый плащ, повесила зонт сушиться над ванной и прошла на кухню. Пирог стоял на решётке. Красивый. Золотистый. Она пекла его три часа, с любовью, с настроением. Именно потому, что знала: придёт Алла, и они будут пить чай, и говорить ни о чём, и смеяться. Как всегда.
Как всегда.
Вера поставила чайник и села за стол. Прямо напротив неё стояли две чашки. Одна её, голубая, немного щербатая у дна. Вторая, которую Алла не допила. Нежно-кремовая, с ручной росписью в виде мелких синих цветочков. Вере подарила её именно Алла год назад, на день рождения. «Я такую в комиссионке нашла, натуральный фарфор, специально для тебя». Вера тогда даже прослезилась от умиления.
Она смотрела на эту чашку и не могла оторвать взгляд.
А начиналось всё так хорошо. Именно это было самым тяжёлым. Что начиналось хорошо.
В двадцать лет они бегали по городу в одинаковых вязаных шапках, потому что Алла вязала плохо, и обе шапки вышли косыми, зато одинаковые. Вера хранила свою до сих пор, где-то на антресолях. В двадцать пять они обе выходили замуж с разницей в три месяца, и каждая была свидетельницей у другой. В тридцать рожали почти одновременно. У Аллы сын Кирилл, у Веры дочь Надя. Возили детей на одни и те же площадки, болели в одних и тех же очередях в поликлинике, брали детские столики рядом в кафе. Вера помогала Алле пережить развод, когда та расходилась с мужем. Ночевала у неё, варила бульоны, гуляла с Кириллом, пока Алла рыдала. Потом, через несколько лет, когда у самой Веры кончились деньги из-за болезни мужа, Алла одолжила ей двести тысяч и не торопила с возвратом. Это Вера помнила с благодарностью всегда. Этим она оправдывала многое.
Дружба после 50 устроена странно. Люди думают: ну вот, всё сложилось, всё ясно, кто рядом, тот и останется. А на самом деле именно после пятидесяти начинаешь замечать то, на что в молодости закрывала глаза. Потому что сил терпеть меньше. Потому что времени тоже меньше. Потому что понимаешь: вот тебе пятьдесят пять, и если сейчас не разобраться, кто есть кто, то когда?
Чайник закипел. Вера машинально налила воду в свою голубую чашку. На кремовую с цветочками даже не посмотрела.
Алла ушла два часа назад. Хлопнула дверью. Перед тем как уйти, она сказала Вере несколько вещей, от которых у той до сих пор немного звенело в ушах. Не потому что слова были особенно острые. А потому что Алла говорила это таким голосом. Как будто наконец сняла что-то с себя. Облегчённо и злобно одновременно.
— Серая мышь. Ты всегда была серой мышью. Думала, что я не замечала? Я терпела тебя из жалости.
Вера сидела тогда прямо. Не кричала. Только сказала спокойно:
— Уходи, Алла. Мы всё уже сказали.
— Я на твоей шее ехала? Да это ты на мне ехала всю жизнь! Кто тебя везде брал? Кто тебя знакомил с людьми? Ты бы одна в своей норе сидела и пироги пекла!
— Уходи.
— С удовольствием. И не жди, что я позвоню.
Дверь. Тишина.
Вера сделала глоток чаю. Горячий. Даже слишком. Обожгла нёбо. И почему-то именно это ощущение, реальное и простое, вдруг вернуло её обратно. В кухню. В сегодняшний день.
Она попыталась вспомнить, как всё началось. Сегодня. Несколько часов назад.
Алла позвонила в полдень.
— Вер, я буду у тебя в три. Не возражаешь? Мне в ту сторону, заскочу на чай.
— Я как раз пирог испеку. Яблочный.
— О, класс. Люблю твои пироги.
И это было правдой. Алла любила Верины пироги. Ела их всегда с удовольствием, хвалила. Потом, как выяснилось, хвалила здесь, а смеялась там. В телефоне с Лидой.
Лида. Двоюродная сестра Аллы. Невысокая, поджарая женщина с острым носом и манерой смотреть на людей чуть сверху вниз, хотя ростом не вышла. Вера и Лида не ладили уже лет десять, ещё с той глупой истории с дачной рассадой. Соседние дачи, общий забор, Лида зачем-то выкопала Верины саженцы помидоров, пересадила к себе, а потом ещё и объявила, что это её. Вера тогда поругалась с ней крепко, и с тех пор они друг с другом не разговаривали. Алла всегда делала вид, что это её никак не касается. Говорила: «Вы обе взрослые женщины, разберётесь». И Вера думала, что Алла в стороне. Нейтральна. Не на чьей стороне.
Оказалось, что на стороне Лиды. Уже год. А может, и дольше.
Алла пришла ровно в три. В новой кофте цвета морской волны, с серёжками, которые Вера ещё не видела. Красивая. Алла всегда была красивой, даже в пятьдесят шесть. Высокая, с прямой спиной, с тем особым чувством себя, которое называется уверенностью, а иногда, если присмотреться, оказывается чем-то другим.
— Ой, как пахнет! — сказала она с порога. — Верка, ну ты просто волшебница. Яблоки с корицей, да?
— Да. Садись, я сейчас.
Алла прошла на кухню, бросила сумку на стул, уткнулась в телефон. Вера нарезала пирог, заварила чай, расставила чашки. Та самая кремовая с цветочками. Вера всегда её доставала, когда приходила Алла. Потому что Алла подарила. Потому что приятно.
— Ты слышала, что Петровы продают дачу? — спросила Алла, не отрываясь от телефона.
— Не слышала.
— Ну вот. Продают. Говорят, перебираются к детям в другой город. Жалко, хорошие были соседи.
— У тебя там другие соседи теперь, — сказала Вера, садясь напротив.
— Это да. — Алла что-то дописала, хмыкнула в экран и положила телефон на стол лицом вверх. — Надя как?
— Нормально. Работает. Дети у неё хорошие.
— Слышала, ты с ней поругалась?
Вера чуть помедлила.
— Откуда слышала?
— Ну, знаешь, люди говорят.
Какие люди. Вера сама рассказала это Алле месяц назад. Сама, в доверии, в слезах почти. Что у неё с Надей вышло недоразумение, что Надя обиделась из-за пустяков, что они не общаются уже три недели. Рассказала подруге, потому что больно было держать в себе. А Алла выслушала, погладила по руке и сказала: «Помиритесь, никуда не денетесь». И всё. Вера думала, что разговор остался между ними. Личное, дорогое, больное.
Какие люди.
Тогда она ещё не знала. Тогда она просто налила чай и переменила тему.
Алла пила чай, рассказывала про Кирилла, который опять что-то не то сделал на работе, про свою соседку, которая завела кошку и теперь кошка орёт по ночам, про то, что в их поликлинике теперь электронные талончики и это сущий кошмар для пожилых людей. Вера слушала, кивала, иногда смеялась. Пирог был хорош. Это она чувствовала по тому, как Алла взяла второй кусок.
Потом Алла встала.
— Пойду руки помою. А то пальцы в корице.
— Там полотенце чистое, слева.
— Знаю, знаю. Я у тебя бывала, — засмеялась Алла и ушла в ванную.
Телефон остался на столе.
Вера не собиралась его брать. Не собиралась смотреть. Просто убирала тарелки, и краем глаза заметила, что экран не погас. Светился. И там было сообщение. От Лиды. Первые слова были видны прямо так, без разблокировки: «А что пирожки-то, вкусные?» С тремя смеющимися кружочками.
Вера взяла телефон. Просто прочитала эту строчку ещё раз. Потом посмотрела на дверь ванной. Вода шумела.
Она нажала на уведомление. Открылась переписка. И вот тут всё началось.
Нет, не всё началось. Всё закончилось. Просто она об этом ещё не знала.
Первое, что увидела. Своё имя. Вера. Верка. «Верка опять жалуется на Надьку». «Да она сама виновата, всегда лезет не в своё дело». «Точно. Залезет в душу, потом плачется». «Ха-ха. Зато пирожки пекёт».
Вода в ванной шумела. Вера стояла у стола и листала. Месяц назад. Два месяца. Лето. Весна. Назад, назад, назад.
«Она опять с дачей своей. Ты бы видела её грядки. Позорище натуральное». «Да, она у тебя такая хозяйственная». «Хозяйственная. Ага. А сама в кредитах сидит, мне ещё прошлый долг не отдала до конца». «Да ладно!» «Вот тебе и ладно. Я уже не напоминаю, жалко её. Пусть думает, что я забыла». «Добрая ты». «Я терпеливая».
Что-то холодное прошло по пальцам. Не сразу поняла, что это она сама схватилась за край стола.
Дальше. «Вера звонила, ныла про давление. Я ей час объясняла, что надо к врачу». «И что?» «И то. Отбоярилась. Она никуда не ходит. Сама себя жалеет и хочет, чтобы её ещё и жалели». «Хорошая стратегия». «У неё всегда так. Вечно что-то болит, вечно что-то не так. Я иногда думаю, когда она мне звонит в восемь утра, что я её просто не люблю. Вот честно. Не люблю. Терплю».
Вера не шевелилась. Вода шумела.
«А Надька её что, опять в гости не приглашала на Новый год?» «Нет. Говорит, места мало. Хотя квартира у них нормальная». «Бедная Вера». «Ой, ну хватит. Сама виновата. Такая назойливая мать, я бы тоже не звала». «Жестко». «Честно».
Ещё дальше. Осень прошлого года. «Слушай, ты не можешь через Веру попросить? Она же тебя не откажет. Скажи, мол, подруге нужно, человека хорошего знает». «Ты про работу для Дениса?» «Ну да». «Можно попробовать. Она всё равно этому своему знакомому обязана, пусть отрабатывает». «Ха. Умно». «Я знаю».
Вот когда Вера дёрнулась. Потому что вспомнила. Осенью Алла попросила помочь пристроить племянника Лиды на хорошее место. Вера тогда звонила своему знакомому, неловко просила, чувствовала себя должницей. А Алла попросила так легко, так по-дружески: «Ты же можешь, правда? Я знаю, ты поможешь». Вера помогла. Племянник получил работу. Алла сказала «спасибо» и больше к этой теме не возвращалась.
И вот.
Вода в ванной остановилась. Вера положила телефон обратно на стол, точно туда, откуда взяла. Экраном вверх. Алла вышла, вытирая руки полотенцем.
— Хорошее полотенце, мягкое. Ты где брала?
— На рынке, — сказала Вера.
Голос вышел ровным. Это её самоё удивило.
Алла села, взяла телефон, мельком взглянула на экран. Что-то промелькнуло в её лице. Что-то такое, что Вера заметила. Маленькая заминка. Алла убрала телефон в сумку.
— Ещё чаю? — спросила Вера.
— Нет, мне уже надо. Ещё в магазин заехать.
— Конечно.
Они помолчали. Алла чуть поёжилась под взглядом Веры. Потом улыбнулась своей обычной улыбкой.
— Ну, я пойду. Спасибо за пирог, Вер. Вкуснятина, правда.
— Подожди, — сказала Вера.
Алла остановилась.
— Я прочитала переписку. С Лидой.
Тишина. Такая, что слышно было, как за окном барабанит дождь.
— Что? — Алла побледнела. Не сразу, но побледнела.
— Ты слышала.
— Ты… в чужом телефоне…
— Ты оставила его разблокированным. Там было сообщение от Лиды. Я просто увидела. Потом прочитала всё остальное.
— Всё это… это вырвано из контекста, — начала Алла. Голос у неё был странный. Не виноватый. Ещё нет. Скорее растерянный.
— Нет, — сказала Вера просто. — Не вырвано.
— Ты не понимаешь, мы просто болтали, между собой, это же личная переписка…
— Алла, я прошу тебя уйти.
— Что?!
— Уйди, пожалуйста. Нам сейчас не о чем говорить.
Вот тут Алла и взорвалась. Как будто ждала. Или как будто обида на саму ситуацию, не на свою вину, а именно на то, что её поймали, превратилась в злость. Она поднялась, схватила сумку, и слова посыпались быстро, горячо, почти без пауз.
— Серая мышь. Ты всегда была серой мышью. Ты думаешь, что ты такая замечательная, такая добрая, такая бескорыстная? Да ты всю жизнь жила за моей спиной. Кто тебя брал в компании? Кто с тобой дружил? Ты вообще умеешь дружить? Ты же зануда, Вера, ты всегда была занудой!
— Уходи.
— Я ехала на твоей шее? Да это ты на мне ехала! Тридцать пять лет я тебя тащила, понимаешь? Я тебя везде таскала, всем представляла! А ты мне что дала? Пирогов напекла?
— Уходи.
— И не жди извинений. Не дождёшься. Я сказала правду, и ты это знаешь.
Она ушла. Хлопнула дверью. Так, что в коридоре звякнула вешалка.
Вера осталась стоять у кухонного стола. Долго. Наверное, минут пять. Просто стояла и смотрела на кусок пирога, который так и остался на тарелке Аллы. Надкусанный. Вот дошла до середины и бросила.
Потом она сделала то, что делала всегда, когда не знала, что делать. Стала убираться.
Смыла тарелки. Убрала остатки пирога под полотенце. Вытерла стол. Вот тут у неё остановились руки над кремовой чашкой с цветочками. Стояла и смотрела на неё. Так близко, что видела каждый мазок. Кто-то же расписывал это вручную. Старательно. Тоненькой кисточкой. Синие цветочки на кремовом фоне. Красиво. И то, что Алла принесла её в подарок, тоже было красиво. Тогда.
Вот именно в эту минуту она заплакала.
Не громко. Без всхлипываний. Просто слёзы пошли сами, тихо, и она ничего с ними не делала. Стояла у мойки, держала в руках кремовую чашку с цветочками и плакала. Не по Алле. Не по дружбе. По тому, чего на самом деле никогда не было. Вот это было больнее всего. Не то, что она потеряла. А то, что она всё это время любила что-то, чего не существовало.
Иллюзии в дружбе разбиваются не сразу. Это не как разбить стакан: бах, осколки на полу, всё понятно. Это долго. Сначала видишь один осколок, потом другой, потом вдруг оглядываешься и видишь, что всё уже давно в осколках, просто ты ходила и не смотрела под ноги.
Вера вспомнила, как года три назад Алла сказала ей за чаем, глядя в сторону:
— Ты знаешь, Вер, иногда ты меня утомляешь.
Вера тогда засмеялась. Неловко. Решила, что это шутка. Алла часто так говорила, резко, но потом смеялась, и всё сглаживалось.
Вспомнила, как два года назад Алла пришла к ней с болезнью Кирилла, рыдала на кухне, и Вера сидела рядом, держала её руку, варила ей суп, а потом позвонила своей знакомой-врачу и договорилась о консультации, хотя та была занята и брала её только потому, что Вера попросила. И Алла сказала: «Спасибо, ты молодец». Это было всё. А через неделю на именинах у общей знакомой рассказала эту историю, как будто сама организовала врача. Вера слышала. Промолчала. Подумала тогда: «Ну Алла, она всегда так, это мелочь».
Психология отношений между женщинами зрелого возраста устроена так, что привычка иногда не отличается от любви. Живёшь рядом с человеком тридцать пять лет, и уже не понимаешь: я рядом потому, что мне хорошо, или просто потому, что долго, потому что привыкла, потому что страшно представить, что этого человека нет?
Вера боялась этого вопроса. Всегда. Поэтому не задавала его.
Теперь задала. Стоя у мойки с кремовой чашкой в руках.
Потому что мне хорошо? Нет. Было хорошо иногда. Бывали моменты, настоящие. Та поездка на море лет двадцать назад, когда они смеялись всю дорогу в автобусе. Когда Алла сидела с ней в больнице после операции мужа. Когда вместе встречали пятидесятилетие Веры прямо на даче, простенько, но так уютно, в обволакивающей тёплой атмосфере летнего вечера. Бывало. Было настоящим.
Но и другое было. Тоже настоящим.
Как Алла говорила на людях: «Вера у нас домашняя», таким тоном, как будто это минус. Как морщила нос над Надиными успехами, говоря «ну, у Кирилла-то покруче вышло». Как просила в долг и не возвращала точно в срок, а потом говорила, что Вера «не считает деньги, она же простая». Как делала бытовые колкости: «Ну и обои у тебя, Вер, это же надо было такое выбрать», «Эта кофта тебя полнит, ты что, не замечаешь?» Вера всякий раз думала: устала, плохое настроение, она же добрая.
Она же добрая.
Вера перестала плакать так же тихо, как начала. Просто в какой-то момент слёзы закончились. Она поставила чашку на стол. Смотрела на неё. Синие цветочки. Тонкая ручка. Подарок к прошлому дню рождения.
Потом она взяла чашку в руку. Подержала.
И разбила её об край мойки.
Не от злости. Честно. Это не было злостью. Это было что-то другое, что у неё не было слова для этого. Просто: эту чашку в этой кухне больше не будет. Всё. Решено.
Осколки упали в раковину. Крупные и мелкие. Кремовые черепки с синими цветочками.
Вера постояла над ними минуту. Потом достала перчатки, собрала осколки аккуратно в газету, завернула, выбросила в мусор. Тщательно вымыла раковину. Сняла перчатки.
Поставила чайник снова. Села за стол. Отрезала себе кусок пирога. Хороший кусок, с уголком, где больше всего начинки.
Откусила. Яблоки. Корица. Чуть влажное тесто внутри, золотистое снаружи. Хорошо получилось. Действительно хорошо.
И вот тут она поняла одну вещь. Простую, почти смешную своей простотой. Пирог она пекла не для Аллы. Она пекла его потому, что умеет, потому что ей нравится, потому что яблоки с дачи хороши именно сейчас, осенью. Алла просто совпала. Просто зашла в тот день, когда пирог был.
Токсичная дружба не всегда выглядит страшно. Иногда она выглядит уютно. Чай, пирог, разговор. Всё тёплое. Всё привычное. И только где-то глубоко внутри ты чувствуешь после каждой встречи что-то похожее на усталость. Не физическую. Другую. Как будто пришла вроде бы к своим, а всё равно немного была не собой.
Вера ела пирог и думала. Тридцать пять лет. Это большой кусок жизни. Это её молодость, и Надины первые шаги, и болезнь мужа, и дачные вёсны, и поездки, и ночные разговоры по телефону. Всё это было реальным. Её собственным. Алла была рядом. Иногда хорошо рядом. Иногда плохо. Вера сама выбирала видеть только хорошее.
Это называется самообман. Она знала это слово. Просто никогда не применяла к себе.
Понять, что подруга завидует, не всегда просто. Зависть редко бывает открытой. Чаще она прячется за снисходительностью. За этим «ну, ты же домашняя», за «Надя у тебя, конечно, молодец, но…», за «да ладно, это у всех бывает» в ответ на твою радость. Вера не умела читать эти знаки. Вернее, умела. Просто не хотела.
Потому что если читать, то надо принять. А принять страшно.
Страшно в пятьдесят пять признать, что тридцать пять лет рядом был человек, которому ты была в первую очередь удобна.
За окном дождь не утихал. Барабанил по жестяному карнизу ровно, монотонно, как будто считал что-то своё. Вера смотрела на улицу. Фонарь. Мокрая берёза. Чья-то машина с включёнными фарами, стоит у подъезда. В квартире напротив светилось окно, там двигались тени, кто-то ужинал или смотрел телевизор. Жизнь продолжалась за стёклами. Как всегда.
Она не чувствовала себя свободной. Не вот так сразу. Нет никакого бенгальского огня в душе и хора ангелов. Было другое. Тяжесть. Почти физическая. Как будто несла что-то долго, а теперь поставила, и руки ещё помнят этот вес, ещё болят.
Думала об Алле. Не со злостью. С каким-то усталым удивлением. Как это вообще работает в голове человека: дружить с кем-то, ходить в гости, есть пирог, а потом смеяться над этим человеком с другой? Как в это помещается слово «дружба»? Как Алла сама с собой это соединяла?
Может, не соединяла. Может, просто держала в разных ящиках. Вот этот ящик: «Вера, подруга, звоним, ходим, дружим». А вот этот: «Вера, смешная, с Лидой обсуждаем». И никакого противоречия. Потому что в первом ящике что-то настоящее, и во втором что-то настоящее. Просто разные грани одного и того же отношения.
Вера не была злой. Она не хотела думать об Алле плохо. Она хотела понять. Это всегда было её особенностью: понять, прежде чем осудить. Иногда это помогало. Иногда делало её лёгкой мишенью.
Телефон завибрировал на столе. Надя.
Вера смотрела на экран несколько секунд. Потом ответила.
— Мам, ты дома?
— Дома.
— Всё нормально? Голос у тебя странный.
— Я в порядке. Просто устала немного.
Пауза. Надя умела слышать, когда мать не говорит что-то главное.
— У тебя Алла была?
— Была. Ушла уже.
— И как?
— Надь, — сказала Вера. Остановилась. Не знала, как продолжить. — Мы, наверное, больше не будем дружить.
Долгая пауза на том конце.
— Что-то случилось?
— Да. Но это… это долго объяснять. Потом расскажу. Ты как?
— Я нормально. Мам, ты точно в порядке?
— Точно.
— Хочешь, я приеду?
Вера посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Женщина в домашней кофте с тёмными кругами под глазами и заплаканным, но спокойным лицом. Пятьдесят пять лет. Не молодая. Не старая ещё. Просто такая, какая есть.
— Не надо, Надь. Я хочу сегодня побыть одна. Правда. Звони завтра, расскажу.
— Ладно. Ты ешь там хоть что-нибудь?
— Ем. Пирог испекла.
— Яблочный?
— Яблочный.
— Оставь мне кусок, — сказала Надя. И в голосе у неё было что-то такое тёплое, что Вера снова почувствовала, как подступает комок. Но не прорвалось. Удержала.
— Оставлю. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, мам. Люблю тебя.
— И я тебя.
Она положила телефон. Снова тишина. Дождь. Фонарь за окном.
Одиночество в зрелом возрасте имеет особый привкус. Это не то одиночество, когда тебе двадцать и всё кажется временным. Это другое. Более тихое. Ты сидишь в своей кухне, которую знаешь наизусть, в которой сама выбирала обои и расставляла тарелки, и понимаешь: это твоё пространство. Настоящее. Не ничьё чужое. Только твоё.
Алла однажды сказала, что обои выбраны плохо. Вера тогда посмотрела на них. Светлые, с мелким растительным рисунком, очень спокойные. Ей нравились. Но после слов Аллы она смотрела на них иначе. Несколько недель думала: может, правда неудачно?
Теперь посмотрела опять. Нет, хорошие обои. Ей нравятся. Это её кухня. Её выбор.
Она встала, подошла к окну. Дождь немного ослаб, превратился в мелкую морось. Берёза за стеклом блестела, мокрая, с последними жёлтыми листьями. Красиво. Осень в этом году медленная, не торопится уходить.
Вера думала о том, как будет завтра. Послезавтра. Что она будет делать, когда захочется позвонить и рассказать что-нибудь. А позвонить будет некому. Ну, не совсем некому. Есть Галя из их старой компании, они не особо близки, но Галя человек хороший. Есть коллеги, хотя Вера уже несколько лет как на пенсии. Есть Надя.
Только теперь ей нужно будет учиться разговаривать с собой. Не с Аллой внутри голоса. Без неё.
Новая жизнь после 55 не начинается с фейерверка. Она начинается с тишины. С того, что садишься за стол, режешь себе кусок пирога и думаешь: а что мне, собственно, нравится? Не что нравилось Алле. Не что она одобряла. А мне.
Мне нравится вязать. Я давно не вязала, потому что Алла смеялась: «Это для бабушек». Мне нравится читать исторические романы. Алла говорила: «Занудство». Мне нравится тишина. Мне нравится, когда никто не говорит, что мои обои плохие.
Мне нравится мой пирог.
Вера отрезала ещё один кусок. Съела медленно, наслаждаясь. Потом убрала остаток в холодильник. Оставила кусок Наде.
Вымыла посуду. Выключила на кухне свет. Пошла в комнату.
Как понять, что подруга завидует, можно объяснить на пальцах. Но понять это и принять — совсем другая история. Потому что принять — значит отпустить. А отпускать что-то большое всегда больно. Даже если это большое было отчасти ненастоящим.
Вера легла, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Смотрела в потолок. Думала.
Была обида на Аллу. Конечно, была. Но она уже немного поменяла форму. Перестала быть горячей и стала какой-то остывшей. Как вот чай, который забыла допить. Был горячий, теперь тёплый, и пить его уже не хочется особо, но и не противно.
Обиды на подругу такой длительности не заканчиваются быстро. Они тянутся. Всплывают в снах, в случайных воспоминаниях, в моменты, когда хочется с кем-то поговорить. Вера знала, что впереди у неё будет ещё много таких минут. Когда она захочет позвонить Алле. Рефлекс. Тридцать пять лет. Это не перепишешь за один вечер.
Стоит ли прощать предательство? Этот вопрос она не ставила перед собой прямо. Она не думала словами «предательство». Она думала словами: «Алла так поступала. Алла делала так. Почему она так?» Это было мягче, и это было честнее. Потому что судить легко. Понять труднее. А жить с этим пониманием ещё труднее.
Может, позвонит через полгода. С повинной. А может, нет. Скорее нет. Алла не из тех, кто просит прощения. Это Вера знала точно. Алла умела делать вид, что ничего не было. Забыть, переключиться и прийти снова как ни в чём не бывало с очередной историей про Кирилла. Вот это, пожалуй, было бы больнее всего. Если бы Вера впустила.
Но она не впустит. Это она тоже знала.
За окном дождь почти остановился. Только редкие капли по стеклу. Фонарь светил оранжево, уютно. В квартире напротив погас свет. Все легли.
Вера подумала о Лиде. О рассаде помидоров, которую та выкопала десять лет назад. Какая же нелепая причина для вражды. Помидорная рассада. И вот из этой нелепой маленькой ссоры выросло что-то такое, что сидело за стеклом экрана целый год и смеялось над ней. Лида и Алла. Две женщины, которые её не любили, а делали вид.
Хотя нет. Лида никогда и не делала вид. Лида была открытым врагом. Это было честнее.
Честнее. Смешно думать так.
Вера повернулась на бок. Закрыла глаза. В голове было тихо. Не пусто, а именно тихо. Она ждала, что будет больнее, хуже, что не сможет заснуть. Но усталость оказалась сильнее всего.
Последнее, что она успела подумать перед сном: надо завтра позвонить Гале. Просто так. Без повода. Спросить, как она.
Утро выдалось серым, но дождь ушёл. Небо такое размытое, акварельное, как бывает в начале ноября. Вера проснулась рано, как всегда. Лежала несколько минут и ждала, когда вернётся вчерашнее. Оно вернулось. Но уже тише.
Встала. Поставила чайник. Подошла к мойке. Посмотрела на неё. Следов от чашки уже не было. Чисто. Как будто ничего не было.
Но было.
Она заварила чай в своей голубой щербатой чашке. Села у окна. На улице шёл пенсионер с собакой. Маленький пёс перепрыгивал через лужи смешно, с усилием, как будто каждая лужа была большим препятствием.
Вера смотрела на него и думала: вот же незамысловатое существо. Перепрыгивает и перепрыгивает.
Она допила чай. Встала. Пошла на антресоль, где в старой сумке лежали клубки шерсти. Нашла их под зимними шапками и какими-то документами. Шерсть была хорошая, тёмно-синяя, почти целая. Взяла спицы.
Вернулась на кухню. Разложила всё на столе. Давно не вязала. Лет пять, наверное. С тех пор, как Алла усмехнулась в тот раз.
Женская психология после пятидесяти иногда работает так: тебе говорят, что что-то не то, и ты откладываешь это что-то. Не потому что согласилась. А потому что не хочешь спорить. Проще убрать. И вот убираешь, убираешь, пока не остаётся от тебя набор одобренных Аллой вещей.
Вера нашла начало нитки и стала вязать. Медленно, вспоминая. Пальцы поначалу не слушались. Потом вспомнили.
Да. Так. Вот так.
Осколки жизни, которую она хотела жить, а не жила, разбросаны по антресолям и задвинуты в угол. Шерсть для вязания. Книги про историю. Тихие вечера без чужого шума. Право на свои обои.
Пора собирать.
Она вязала и смотрела в окно. За окном октябрь умывался после дождя и делал вид, что осень не такая уж плохая пора.
В десять утра позвонила Надя.
— Мам, как ты?
— Вяжу.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Шерсть нашла, синюю. Буду шарф вязать, наверное. Или шапку.
— Мне? — засмеялась Надя.
— Тебе. Если косой не выйдет.
— Выйдет косой. Обязательно возьму.
Вера улыбнулась. Первый раз за эти сутки. По-настоящему.
— Расскажешь про Аллу?
Вера помолчала немного. Положила спицы.
— Расскажу. Только ты не удивляйся.
— Не буду.
— И не говори «я же говорила».
— Мам, — мягко сказала Надя. — Я не говорила.
— Ладно. Значит, не говорила.
Она начала рассказывать. Медленно, без торопливости. Про телефон. Про переписку. Про Лиду. Про то, что Алла сказала, уходя. Надя слушала молча, только иногда что-то тихое произносила на том конце, что-то неразборчивое, в знак того, что слышит.
— Вот так, — сказала Вера, закончив. — Такая история.
— Мам…
— Не надо. Правда. Мне не надо сочувствия. Мне… я сама не знаю, что мне надо. Наверное, просто рассказать.
— Хорошо. Я слышала.
— Знаешь, что странно? — сказала Вера. — Мне не хочется звонить ей и выяснять что-то. Кричать, скандалить. Ничего такого. Просто хочу, чтобы её не было. Вот и всё.
— Это нормально.
— Мне кажется, я давно этого хотела. Просто не разрешала себе.
Надя на том конце помолчала. Потом сказала тихо:
— Мам, а помнишь, ты как-то сказала, что после разговора с Аллой всегда немного устаёшь? Ещё года три назад.
Вера остановилась.
— Я это говорила?
— Говорила. Я ещё тогда хотела сказать… но ты бы не захотела слушать.
— Наверное, нет.
— Ну вот.
Они помолчали. Не неловко. Просто. Как бывает между близкими, когда слова уже сказаны и теперь можно просто побыть рядом даже через телефонную трубку.
— Приедешь в выходные? — спросила наконец Вера.
— Да. Привезу детей. Они соскучились.
— Я пирог испеку.
— Мам. Ты только что…
— Я знаю. Но пирог тут ни при чём. Я его для вас пеку. Не для Аллы.
— Это правда, — согласилась Надя. — Тогда жду пирог.
— Жди.
Она положила телефон. Взяла спицы. Снова начала вязать. Синяя шерсть петля за петлёй.
В кухне было светло. Октябрь за окном передумал хмуриться и выпустил немного солнца, бледного, осеннего, но всё же. Пятно света легло на пол у стола. Вера смотрела на него.
Стоит ли прощать тех, кто так поступил? Она думала. Не знала. Прощение, наверное, придёт когда-нибудь само, само по себе, тихо, без объявлений. Так бывает. Не сейчас. Сейчас было другое.
Сейчас было так: тридцать пять лет заняли в её жизни огромное место. И теперь это место освободилось. Пустое. Немного непривычное. Немного холодное. Как окно, которое открыли после долгой зимы. Свежо. И не знаешь пока, что с этим делать. Просто стоишь и дышишь.
В пятьдесят пять лет можно начать жить только для себя. Вера не была уверена, что знает, как это. Она всю жизнь жила для кого-то. Для мужа. Для Нади. Для дружбы, которой, оказывается, не было в том виде, который она придумала.
Но научиться можно. Петля за петлёй.
Синий шарф будет немного кривым. Это ничего.
Вера вязала, и солнечное пятно на полу медленно двигалось, и из холодильника ждал свой час кусок яблочного пирога для Нади, и впереди было воскресенье с детьми, и вязание, и тишина, которая сейчас казалась не пустой, а своей.
Алла не позвонит. Скорее всего. Или позвонит через год, как ни в чём не бывало. Лида никогда не извинится за ту рассаду. Надя ещё не сказала всего, что думала про Аллу, Вера чувствовала. Скажет когда-нибудь. Может быть.
Всё это оставалось открытым. Незаконченным. Как и должно быть в жизни, где не бывает последней точки раньше времени.
Петля. Ещё петля.
За окном октябрь светил вполсилы. Синяя шерсть ложилась ровнее. Пальцы вспоминали.
— Выйдет шапка, — сказала Вера вслух, сама себе. Подумала. — Нет. Шарф.
Никто не ответил. И ей не нужен был ответ.
Вот это и называлось: жить только для себя. Страшно и радостно одновременно. В пятьдесят пять лет. Впервые.
