— Свет, убери эту кастрюлю, она портит вид, — вместо приветствия бросил Эдуард, проходя в кухню прямо в уличных ботинках.
За ним, шурша дорогим плащом цвета мокрого асфальта, вплыла Тамара Игоревна. Она держала в руках свернутый в трубку ватман и выглядела так, словно пришла принимать строительный объект, а не навестить сына с невесткой. Грязные следы от рифленой подошвы Эдуарда черными шрамами рассекли идеально чистый бежевый ламинат, который Светлана натирала час назад.
Светлана замерла у плиты, держа в руке половник. Запах жареного лука и тушеного мяса, наполнявший кухню теплым уютом, мгновенно вступил в конфликт с резким, холодным ароматом духов свекрови и сыростью с улицы.
— Эдик, ты почему не разулся? — спокойно, но с металлическими нотками в голосе спросила она, опуская половник обратно в густое варево. — Я только что вымыла пол. И здравствуйте, Тамара Игоревна. Не знала, что у нас гости.
— Мы не в гости, милочка, — Тамара Игоревна, не глядя на невестку, с грохотом опустила тяжелую кожаную сумку прямо на обеденный стол, сдвинув в сторону плетеную салфетку. — Мы по делу. Эдуард, доставай рулетку. Нужно прикинуть, влезет ли сюда стол для переговоров на шесть персон, если снести эту стенку к чертям.
Эдуард суетливо полез в карман куртки, выуживая оттуда желтый кругляш строительной рулетки. Его глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском, какой бывает у людей, попавших в секту или выигравших в лотерею сто рублей. Он смотрел сквозь жену, будто она была прозрачной занавеской, мешающей обзору.
— Какую стенку? Эдик, о чем вы говорите? — Светлана выключила газ и вытерла руки о полотенце. — Ужин готов. Мойте руки и садитесь, пока горячее. Обсудим ваши планы за едой.
Эдуард резко обернулся. Его лицо исказилось гримасой раздражения, словно ему предложили не домашний ужин, а тарелку с помоями. Он подошел к столу, брезгливо отодвинул стул, но не сел, а поставил на него ногу в грязном ботинке, завязывая шнурок.
— Ты не слышишь, Света? — он выпрямился и посмотрел на нее сверху вниз, хотя они были одного роста. — Никакого ужина не будет. В этом помещении больше не будет запаха жареного лука. Это несолидно. Это убивает рабочую атмосферу.
— Эдуард, замерь расстояние от окна до холодильника, — скомандовала Тамара Игоревна, разворачивая ватман прямо поверх тарелок, расставленных Светланой. — Тут отлично встанет стеллаж с документацией. А холодильник мы выкинем, он гудит и отвлекает от стратегии. Поставим кулер и кофемашину.
Светлана подошла к столу и решительно положила ладонь на бумагу, прерывая деятельность свекрови. Тамара Игоревна подняла на нее взгляд, в котором читалось искреннее удивление: как смеет мебель подавать голос?
— Тамара Игоревна, уберите чертежи с моего обеденного стола. Эдуард, убери грязь с пола. Вы ведете себя как варвары. Что происходит? Вы что, перепили?
Эдуард нервно хохотнул. Он отступил на шаг, поправил воротник рубашки, который явно жал ему, и принял позу, которую, видимо, подсмотрел в каком-то бизнес-тренинге: ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди, подбородок вздернут.
— Мама говорит, что с тобой я деградирую! Ты тянешь меня на дно, а дочь её подруги предлагает мне бизнес-партнерство! С тобой я стану неудачником, а с ней — миллионером! Прости, но я выбираю перспективы, а не твои котлеты! Собирай вещи, эта квартира теперь нам нужна для офиса!
В кухне повисла пауза, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Светлана смотрела на мужа, пытаясь найти в его лице хоть тень шутки, хоть намек на розыгрыш. Но Эдуард был серьезен. Пугающе серьезен. В его глазах не было ни любви, ни сожаления — только холодный расчет калькулятора, в который вбили неверные данные.
— Ты выгоняешь меня из дома? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная ярость. — Из квартиры, за которую мы платим вместе? Чтобы открыть здесь офис с какой-то дочерью подруги?
— Не с какой-то, а с Вероникой, — вмешалась Тамара Игоревна, карандашом отмечая что-то на ватмане. — Девочка с образованием, с хваткой. Папа у нее в министерстве, мама — владелица сети салонов. Это тебе не борщи варить, Светочка. Это уровень. Эдуард у нас — неограненный алмаз, ему нужна достойная оправа. А ты… ты просто футляр. Пыльный и старый.
Эдуард кивнул, словно болванчик.
— Мама права. Я перерос этот брак, Света. Я чувствую в себе потенциал. Мне нужен масштаб. А ты… ты все время говоришь об экономии, об отпуске в Турции, о новой стиральной машине. Это мелко. Это мышление нищеброда. Вероника показала мне другой мир. Мир, где люди рискуют и пьют шампанское.
— И где живут в офисах вместо квартир? — Светлана усмехнулась, но улыбка вышла кривой и злой. — Эдик, ты работаешь менеджером по продажам сантехники. Какой бизнес? Какой миллионер? Ты даже кредит за телефон вовремя закрыть не можешь без моих напоминаний.
— Заткнись! — лицо Эдуарда пошло красными пятнами. Он шагнул к ней, нависая. — Вот! Вот оно! Ты в меня не веришь! Ты меня гнобишь! Ты завидуешь моему будущему успеху! Мама предупреждала, что ты начнешь манипулировать и давить на жалость.
Тамара Игоревна демонстративно громко постучала карандашом по столу.
— Эдуард, не трать энергию. У нас жесткий тайминг. Завтра приедут грузчики выносить этот хлам, — она обвела рукой кухонный гарнитур. — Вероника хочет, чтобы к понедельнику здесь стояли компьютеры. Светочка, у тебя есть два часа на сборы.
— Два часа? — переспросила Светлана, глядя на свекровь как на сумасшедшую.
— Ну хорошо, три, — милостиво кивнула Тамара Игоревна. — Мы люди не звери. Можешь даже забрать свои кастрюли. В большом бизнесе они нам без надобности. А вот диван в гостиной мы пока оставим, Эдуарду нужно где-то спать, пока он будет генерировать идеи.
Светлана перевела взгляд на мужа. Он уже отвернулся и с деловым видом измерял рулеткой ширину подоконника, что-то бормоча под нос про эргономику рабочего пространства. Для него она уже исчезла. Её просто вычеркнули из штатного расписания его жизни, как лишнюю графу расходов.
— Ты себя слышишь, Эдик? — голос Светланы стал твердым, хотя внутри всё дрожало от сюрреализма происходящего. — Ты говоришь лозунгами из дешёвых пабликов. «Мышление нищеброда»? А кто платил за этот «офис» последние три года? Кто вкладывал сюда премии? Мои родители добавили на первоначальный взнос. Это наш дом, а не твоя стартовая площадка для сомнительных афер.
Эдуард поморщился, словно от зубной боли. Он ненавидел, когда ему напоминали о реальных цифрах. В его новом, воображаемом мире цифры были совсем другими — с шестью нулями и в валюте. Он подошел к окну, засунув руки в карманы брюк, и посмотрел на улицу с видом непризнанного гения, вынужденного общаться с челядью.
— Вот именно поэтому нам не по пути, — бросил он через плечо, не поворачиваясь. — Ты всё сводишь к бухгалтерии. К копейкам. «Взнос», «ипотека», «премия». Скучно, Света. До тошноты скучно. Ты мыслишь категориями выживания. А Вероника учит меня мыслить категориями инвестиций. Эта квартира — актив. Мертвый актив, который ты используешь, чтобы спать и есть. А мы превратим его в машину по зарабатыванию денег.
Тамара Игоревна, закончив с кухней, уже хозяйничала в коридоре. Она с грохотом открыла шкаф-купе, бесцеремонно сдвигая вешалки с пальто Светланы в одну плотную кучу, освобождая место.
— Эдуард, сюда отлично встанет серверная стойка, — прокричала она из прихожей, заглушая слова невестки. — А это барахло нужно утилизировать. Света, у тебя пять пуховиков. Зачем тебе столько? Ты что, на Северный полюс собралась? Это захламление пространства. Энергия денег не циркулирует, когда в доме столько тряпок.
Светлана вышла в коридор и встала перед свекровью, закрывая собой шкаф.
— Не трогайте мои вещи. Вы сейчас нарушаете закон, Тамара Игоревна. Это моя собственность.
Свекровь выпрямилась, поправляя массивные очки. В её взгляде было столько ледяного презрения, что можно было заморозить ад.
— Закон? — усмехнулась она. — Деточка, закон на стороне сильного. Эдуард — собственник. И он, как глава семьи, принял решение перепрофилировать помещение. А ты здесь прописана только из милости. Твои родители дали денег? Прекрасно. Считай это платой за то, что ты три года жила с таким перспективным мужчиной. Амортизация, знаешь такое слово? Ты износила моего сына своим бытом. Ты высосала из него радость жизни.
Эдуард подошел к ним, встав рядом с матерью. Теперь они нависали над ней вдвоём — единый фронт безумия и алчности.
— Мама права, — поддакнул он, и в его тоне прозвучали истеричные нотки. — Вероника открыла мне глаза. Я задыхаюсь с тобой, Света. Ты — якорь. Ты тянешь меня на дно своей стабильностью. Тебе лишь бы в выходные в парк сходить да кино посмотреть. А Вероника предлагает мне долю в стартапе. Мы будем заниматься консалтингом элитной недвижимости. Ты хоть понимаешь, какие там чеки? Один контракт — и я закрою эту твою ипотеку за день!
— Так закрой, — парировала Светлана, глядя мужу прямо в бегающие глаза. — Сначала заработай, закрой, купи себе отдельный офис, а потом выгоняй жену. Ты же сейчас просто играешь в бизнесмена, Эдик. Ты менеджер по продаже унитазов! Очнись! Вероника — дочь богатой мамы, она может позволить себе играть в офисы. А ты останешься на улице.
Лицо Эдуарда перекосило. Упоминание унитазов ударило по больному самолюбию сильнее пощечины. Он схватил с полки сумку Светланы — ту самую, с которой она ходила на работу, — и швырнул её на пол к ногам жены.
— Не смей меня унижать! — заорал он, брызгая слюной. — Я — мозг этого проекта! Вероника дает капитал, а я даю стратегию! Ты просто завидуешь. Ты боишься, что я стану великим, а ты останешься никем. Серой мышью с борщом. Всё, разговор окончен. Я не намерен тратить драгоценное время на переубеждение неудачницы. Собирай манатки. Прямо сейчас.
— Или мы поможем, — елейным голосом добавила Тамара Игоревна. — У меня в машине есть отличные прочные мешки для строительного мусора. Как раз для твоего гардероба.
Светлана смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не было ни слез, ни желания кричать. Было только брезгливое удивление: как она могла жить с этим человеком? Как она не видела, что под маской спокойного мужа скрывается этот жадный, ведомый, глупый мальчик, готовый продать родного человека за призрачный шанс почувствовать себя «альфа-самцом»?
— Ты серьёзно выгоняешь меня в ночь? — спросила она очень тихо. — Без жилья, без подготовки?
— Ты поедешь к маме, — отмахнулся Эдуард, доставая телефон и начиная что-то яростно печатать, видимо, отчитываясь перед Вероникой. — Не на вокзал же. Не драматизируй. Это бизнес, Света. Ничего личного. Просто оптимизация ресурсов. Ты — непрофильный актив. Твое место занимает Вероника и её команда. Смирись.
— И поторопись, — Тамара Игоревна демонстративно посмотрела на часы. — Грузчики приедут к восьми утра. Квартира должна быть пустой. Мы начнем демонтаж мебели в спальне. Эдуард, принеси коробки из машины.
Светлана стояла неподвижно, пока Эдуард, повинуясь приказу матери, побежал к выходу, гремя ботинками. Он уже не видел в ней жену. Он видел в ней досадное препятствие, мусор, который нужно вымести перед приходом «больших гостей». Логика покинула этот дом. Остались только амбиции, раздутые до размеров вселенной, и холодный расчет, построенный на предательстве.
Эдуард ввалился в квартиру, пинком распахнув дверь, так что та ударилась о стопор с глухим, болезненным стуком. В его руках громоздилась стопка сплющенных картонных коробок, пахнущих складом и сыростью. Он тяжело дышал, но глаза его горели фанатичным огнем первопроходца, который только что открыл новый континент, пусть даже этот континент был всего лишь грязным подъездом хрущевки.
— Операция «Чистый лист» начинается! — гаркнул он, швыряя картон на пол посреди гостиной. — Мама, ты где? Я принес тару!
Тамара Игоревна отозвалась из спальни. Звук, донесшийся оттуда, заставил Светлану вздрогнуть: это был характерный, шуршащий треск разрываемого полиэтилена. Свекровь не стала ждать коробок. Она действовала своими методами.
Светлана бросилась в спальню и застыла на пороге. Тамара Игоревна, словно мародер на развалинах чужой жизни, стояла у туалетного столика. В одной руке у неё был огромный черный мешок для строительного мусора, а другой она сметала с поверхности всё, что попадалось под руку: баночки с кремом, флаконы духов, расчески, шкатулку с бижутерией. Всё это летело в черное жерло мешка с глухим, стеклянным звоном.
— Что вы делаете?! — Светлана рванулась вперед и схватила свекровь за запястье. — Вы в своем уме? Это мои вещи! Это стоит денег!
Тамара Игоревна вырвала руку с неожиданной силой. Её лицо, перекошенное брезгливой гримасой, напоминало маску античной трагедии.
— Это не вещи, деточка, это хлам, — процедила она, отряхивая ладонь, будто коснулась чего-то липкого. — Это пылесборники, которые мешают циркуляции деловой энергии. Эдуарду нужен простор. Ему нужен воздух, а не запах твоей дешевой пудры. Мы расчищаем активы. Скажи спасибо, что я не беру с тебя денег за клининг.
— Эдик! — Светлана обернулась к мужу, который уже стоял в дверях спальни, опираясь плечом о косяк и наблюдая за происходящим с видом скучающего императора. — Ты видишь это? Твоя мать выбрасывает мою косметику в мусорный мешок! Останови её!
Эдуард медленно покачал головой. На его губах играла та самая улыбка превосходства, которую он репетировал перед зеркалом последние недели, с тех пор как «влился» в окружение Вероники.
— Мама не выбрасывает, Света. Мама оптимизирует, — лениво произнес он, проходя в комнату и пиная носком ботинка упавшую на пол помаду. Тюбик с хрустом треснул под подошвой, оставив на паркете жирный красный след, похожий на кровавый росчерк. — Ты всё равно этим не умеешь пользоваться. Вероника выглядит как модель с обложки Vogue, а ты… ты выглядишь как уставшая бухгалтерша. Зачем тебе это всё? Кого тебе соблазнять? Меня?
Он подошел к шкафу, распахнул дверцы и начал срывать с вешалок блузки Светланы. Шелк и хлопок летели на пол, образуя пеструю, жалкую кучу у ног Тамары Игоревны, которая тут же ловко запихивала их в мешок, не глядя, мнется ткань или рвется.
— Ты чудовище, — тихо сказала Светлана. Она не плакала. Слез не было. Была только сухая, горячая пустота в груди, там, где еще утром жила привязанность к этому человеку. — Ты просто больной, закомплексованный неудачник, который решил, что если сломает жизнь жене, то станет великим.
Эдуард замер с очередной блузкой в руке. Он медленно повернулся к ней, и в его глазах Светлана увидела не ярость, а холодную, расчетливую ненависть. Это была ненависть человека, которого разоблачили.
— Неудачник? — переспросил он шепотом, от которого по спине пробежал мороз. — Знаешь, что я ненавидел в тебе больше всего, Света? Не твои котлеты. И не твою ипотеку. А твою предсказуемость. Твою убогую стабильность. Ты — болото. Ты засасывала меня в эту трясину: работа-дом, дом-работа, в выходные — Ашан. Я гнил рядом с тобой! Я чувствовал, как плесень покрывает мой мозг!
Он швырнул блузку ей в лицо. Ткань хлестнула мягко, но обидно.
— А с Вероникой я живой! — заорал он, срываясь на визг. — Она — огонь! Она — риск! Она видит во мне мужчину, способного ворочать миллионами, а не того, кто должен чинить кран в ванной! Я всегда знал, что достоин большего, но ты… ты своим постным лицом каждый день напоминала мне, что я — никто. Так вот теперь смотри! Смотри, как я избавляюсь от балласта!
— Грузи быстрее, Эдуард, не отвлекайся на демагогию, — рявкнула Тамара Игоревна, завязывая узел на первом мешке. — Время — деньги. У нас график. Вон те книги на полке — тоже в утиль. Кому нужны бумажные книги в эру цифры? Это архаизм.
Эдуард метнулся к книжному стеллажу. Он сгребал тома, которые Светлана собирала годами — классику, альбомы по искусству, редкие издания, — и швырял их в коробку, как кирпичи. Переплеты жалобно трещали.
Светлана стояла посреди разгромленной спальни, глядя, как два самых близких (как она думала) человека методично уничтожают её мир. Они не просто выгоняли её. Они стирали само упоминание о том, что она здесь жила. Они выкорчевывали её присутствие, словно сорняк.
— Ты пожалеешь, Эдик, — сказала она твердо, глядя на то, как её любимый томик стихов летит в коробку, сминая страницы. — Не о том, что выгнал меня. А о том, что остался с самим собой. И с мамой.
— Я пожалею только о том, что не сделал этого раньше! — огрызнулся он, заклеивая коробку скотчем с таким звуком, будто рвал плоть. — Всё! Этот сектор зачищен. Мама, тащи мешки в прихожую. Света, у тебя пять минут, чтобы забрать документы и свои тапки. Остальное мы выставим на лестничную клетку. Пусть бомжи разбирают. Это благотворительность от фирмы.
Тамара Игоревна, кряхтя, поволокла раздутый мешок по полу. Пластик шуршал по ламинату, как змея. Она остановилась рядом со Светланой и, глядя ей прямо в глаза, улыбнулась — жуткой, победной улыбкой хищницы, отогнавшей конкурента от добычи.
— Не стой столбом, милочка, — прошипела она. — Освобождай проход. Здесь скоро будут ходить серьезные люди, а не заплаканные клуши.
Светлана отступила. Она поняла, что бороться за вещи бессмысленно. Нельзя спасти вещи, когда сгорел дом. Нужно спасать себя. Она развернулась и пошла в прихожую, переступая через горы своей одежды, сваленной как мусор. В этом хаосе, среди криков мужа и команд свекрови, умерла не только её любовь. Умерла её наивность.
Светлана натягивала сапоги, стараясь не касаться стен прихожей, которые вдруг стали чужими и враждебными. Её пальцы дрожали, но не от слез, а от брезгливого оцепенения. Вокруг неё, загромождая проход, валялись черные мешки — её жизнь, упакованная в мусорный пластик. Эдуард стоял над ней, нервно постукивая ногой, словно надзиратель, ожидающий, когда заключенный освободит камеру.
— Ключи, — коротко бросил он, протягивая ладонь. — Не забудь оставить комплект. И от почтового ящика тоже. Нам туда будет приходить важная корреспонденция, а не твои счета за коммуналку.
Светлана выпрямилась. Она взяла связку ключей с тумбочки — тот самый брелок в виде домика, который они купили в день новоселья, теперь казался злой насмешкой. Она не вложила их в протянутую руку мужа, а разжала пальцы над полом. Металл звякнул о плитку, отскочил и замер у грязного ботинка Эдуарда.
— Поднимешь, — тихо сказала она. — Ты же теперь бизнесмен, тебе придется часто кланяться, чтобы подбирать крохи.
— Не дерзи! — взвизгнула Тамара Игоревна, выныривая из недр квартиры с тряпкой в руках. — Уходишь — уходи достойно. Нечего тут ядом брызгать. Мы тебе, между прочим, услугу оказываем. Освобождаем от ответственности, которую ты не тянешь.
Светлана взяла в руки две сумки, которые успела собрать нормально, перекинула через плечо ремень с ноутбуком. Она посмотрела на мужа в последний раз. В этом взгляде не было ни вопроса «за что?», ни мольбы. Это был взгляд патологоанатома, фиксирующего время смерти.
— Прощай, Эдик, — её голос прозвучал глухо в заставленном коридоре. — Когда твоя Вероника кинет тебя на деньги, а она кинет, не звони мне. И когда мама начнет пилить тебя за то, что ты не стал миллионером к ужину, тоже не звони. Этот офис теперь твой крест.
Она толкнула дверь плечом и шагнула на лестничную площадку, в холодный, пахнущий табаком воздух подъезда.
Эдуард захлопнул дверь с такой силой, что штукатурка с косяка посыпалась мелкой белой пудрой. Щелкнул замок — один оборот, второй. Он прижался лбом к холодному металлу двери и выдохнул.
— Всё! — его голос дрожал от возбуждения. — Мама, мы это сделали! Пространство свободно! Теперь только вверх, только к успеху!
Тамара Игоревна уже деловито расхаживала по коридору, пиная оставшиеся мешки.
— Не расслабляйся, Эдуард. Победа — это только начало работы, — она поправила очки и критически осмотрела прихожую. — Тут воняет её духами. Нужно проветрить. И этот коврик у двери… выброси его немедленно. Он выглядит дешево. У наших партнеров должно складываться впечатление солидности с порога.
Эдуард, окрыленный чувством собственной значимости, выхватил телефон. Ему не терпелось сообщить главной музе этого переворота, что плацдарм захвачен.
— Сейчас, мам, погоди. Я наберу Веронике. Обрадую, что офис готов к заезду. Пусть везет оборудование.
Он нажал на вызов, включив громкую связь, чтобы мать тоже могла насладиться моментом триумфа. Гудки шли долго, тягуче. Наконец, трубку сняли. На фоне играла громкая клубная музыка и слышался звон бокалов.
— Вероника! — почти прокричал Эдуард, расплываясь в улыбке. — Это я! У меня новости! Мы всё решили! Квартира пустая, жена съехала, завтра можно завозить компьютеры и начинать. Я готов рвать рынок!
В трубке повисла пауза, прерываемая басами музыки. Потом раздался ленивый, слегка пьяный голос девушки:
— Эдик? Какой Эдик? А, сантехник… Слушай, ты время видел? У меня сейчас встреча с инвесторами в «Облаках». Какой офис? Ты про ту халупу в спальном районе?
Улыбка Эдуарда начала сползать, как плохо приклеенные обои. Тамара Игоревна замерла с ковриком в руках.
— Вероника, ну как же… Мы же договаривались. Партнерство, консалтинг… Я жену выгнал ради этого…
— Боже, какой ты душный, — перебила Вероника, и в её голосе зазвучали стальные нотки раздражения. — Слушай, партнер. Чтобы войти в долю, нужен взнос. Я тебе говорила. Пятьсот тысяч до завтрашнего обеда. Если нет денег — нет разговора. Мне не нужен офис в бабушкином варианте, мне нужен кэш на раскрутку аккаунта. У тебя есть полмиллиона? Нет? Ну тогда звони, когда продашь почку.
Связь оборвалась короткими гудками. В квартире воцарилась тишина, которая была громче любого крика. Она давила на уши, звенела в пустой гостиной, отражалась от голых стен, где раньше висели картины Светланы.
Эдуард стоял посреди коридора, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. Он медленно поднял глаза на мать.
Тамара Игоревна смотрела на сына не с сочувствием, а с нарастающей яростью. Ватман с планом «офиса» выскользнул из её рук и свернулся в трубку на полу.
— Пятьсот тысяч? — тихо, но страшно спросила она. — Ты сказал, что она входит своими деньгами. Ты сказал, что мы предоставляем только помещение! Эдуард, ты что, идиот?
— Мама, она просто… она занята, она наверное перепутала… — забормотал он, отступая назад, спотыкаясь о брошенный женой брелок-домик. — Завтра мы всё обсудим…
— Что обсудим?! — взвизгнула Тамара Игоревна, и её лицо пошло красными пятнами. Она швырнула грязный придверный коврик прямо в сына. Тяжелая резина ударила его в грудь, оставив пыльный след на рубашке. — Ты выгнал жену, которая платила ипотеку, ради девки, которая требует с тебя полмиллиона?! Ты чем думал? Тем местом, на котором сидишь?!
— Не смей на меня орать! — огрызнулся Эдуард, впервые повышая голос на мать. Страх перед будущим перерождался в агрессию. — Это ты меня накрутила! «Она тянет на дно», «тебе нужен масштаб»! Вот он, твой масштаб, мама! Получай!
— Ах ты, щенок! Я хотела как лучше! Я хотела, чтобы ты стал человеком! А ты… — она обвела рукой разгромленную квартиру, заваленную мусором, черными мешками и пустыми коробками. — Ты просто неудачник, Эдик. Светка была права. Ты ноль без палочки. И теперь мы вдвоем в этом дерьме, а платить за квартиру в следующем месяце нечем!
— Значит, продашь свою дачу! — рявкнул он, пнув стену ногой.
— Что?! Да я тебя…
Скандал вспыхнул с новой силой, только теперь в нём не было жертвы. Два хищника, оставшись без добычи, начали грызть друг друга. Эдуард орал, срывая голос, обвиняя мать в своих несбывшихся мечтах. Тамара Игоревна, забыв о своей интеллигентности, кричала рыночной торговкой, тыча ему в лицо счетами.
Они стояли посреди руин семейного уюта, в квартире, которая должна была стать офисом миллионера, но превратилась в клетку с пауками. Светланы, которая годами гасила эти вспышки и создавала мир, больше не было. За окном начинался дождь, а внутри, за надежно запертой дверью, начинался настоящий ад, который они построили своими руками. И выхода из него не было…
