— Дима, я больше не могу. У меня уже руки трясутся. Сегодня ночью она упала с подушки, пока я налила воды. Ты хоть понимаешь, что это значит?
Дмитрий не поднял взгляда от телефона. Он сидел за кухонным столом, листал что-то, и Надежда видела, как двигается его большой палец. Вверх, вниз, вверх. Как будто она говорила о погоде.
— Слышишь меня?
— Слышу, Надь. Ну что ты хочешь, чтобы я сделал? Я вот прямо сейчас встану и что?
Она поставила кружку на стол. Чай она заварила ещё час назад, он давно остыл. Сколько раз она заваривала себе чай за этот год и не выпивала его? Наверное, сотни.
— Я хочу, чтобы ты хотя бы ночь побыл рядом с ней. Одну ночь. Я хочу поспать. Просто поспать, Дима, с десяти вечера до семи утра. Без будильника.
Он убрал телефон. Это был хороший знак, и Надежда уже начала было чувствовать что-то похожее на облегчение, но он посмотрел на неё с таким видом, каким смотрят на ребёнка, который не понимает очевидного.
— Надь, ну у меня завтра в восемь совещание. Ты же знаешь.
— У тебя каждый день что-то в восемь.
— Ну так работа.
Она не ответила. Взяла кружку с холодным чаем, вылила в раковину и пошла обратно в комнату, где лежала Раиса Петровна. В коридоре стоял запах лекарств. Он уже стал таким привычным, что Надежда замечала его только когда возвращалась с улицы, из магазина или от врача, и тогда он бил в нос особенно остро. Валериановые капли, какая-то мазь от пролежней, подсыхающие пелёнки на батарее, сладковатый больничный дух, который не выветривался, сколько ни открывай форточки.
Раиса Петровна лежала на боку, как её уложили три часа назад. Небольшая, высохшая, с серым лицом и закрытыми глазами. Ей было семьдесят восемь лет, и год назад она ещё ходила в свою хрущёвку на Садовой, сама варила борщ, сама ездила на рынок. Потом случился инсульт. Не первый, второй. И после него она не встала.
Квартиру на Садовой решили не продавать. Дмитрий сказал: посмотрим, может, мама поправится, зачем торопиться. А пока они её сдавали, деньги шли на коммуналку и налоги, иногда на лекарства для самой Раисы Петровны. Иногда Надежда думала об этой квартире с каким-то странным чувством: там сейчас жили чужие люди, ставили свои кастрюли на чужую плиту, а настоящая хозяйка лежала вот здесь, в их спальне, которую они с Дмитрием давно уже называли не спальней, а «маминой комнатой».
Сами они спали в зале, на раскладном диване. Надежда не сразу даже заметила, когда это стало нормой.
Она поправила свекрови подушку, потрогала лоб. Не горячий, это хорошо. Проверила, не съехала ли впитывающая простыня. Всё было в порядке. Раиса Петровна открыла глаза, посмотрела на Надежду. Взгляд у неё был живой, это всегда было немного неожиданно после года неподвижности. Будто там, внутри, всё понимает, всё видит, только сказать не может. Инсульт затронул и речь.
— Всё хорошо, Раиса Петровна. Спите.
Та закрыла глаза. Надежда постояла ещё немного, потом вышла.
На кухне Дмитрий уже снова листал телефон.
— Надь, позвони Вадиму, пусть хоть деньгами поможет. Он обещал же на сиделку.
— Я звонила. Три раза за месяц.
— И что?
— Он говорит, что задержали зарплату. Что на Севере сейчас не очень. Что потерпите ещё немного.
Дмитрий кивнул с таким видом, будто это был вполне разумный ответ.
— Ну, значит, потерпим.
Надежда смотрела на него. Сорок три года, широкие плечи, красивое лицо с первыми морщинами у глаз. Она вышла за него двенадцать лет назад и думала тогда, что он надёжный. Это было первое слово, которое она говорила про него подругам. Надёжный.
— Дима, я работаю на полставки, ты это помнишь? Я перевожу контракты из дома, но их всё меньше, потому что я не успеваю. Вчера пропустила срок по одному заказу, клиент ушёл. Это деньги, Дима. Наши деньги.
— Ну, у нас есть сбережения.
— Надолго?
Он помолчал.
— Разберёмся.
Надежда взяла со стола его телефон, он не сопротивлялся, просто удивлённо смотрел. Она набрала Вадима. Четыре гудка, пять.
— Алло?
Голос у Вадима был бодрый. Совсем не такой, каким бывает голос человека после вахтовой смены.
— Вадим, это Надежда. Ты обещал помочь с сиделкой. Прошло уже семь месяцев с твоего последнего обещания. Мы ждём.
— Надь, ну ты же понимаешь, тут всё сложно. У нас тут морозы, я вообще думал уже домой ехать, но долги, ты понимаешь…
— Сколько у тебя долгов?
Пауза.
— Ну, немало. Потом посчитаем.
— Хорошо. Потом посчитаем. Пока передаю Диме.
Она отдала телефон мужу. Вышла. Слышала, как они разговаривали, тихо, почти шёпотом. Как будто она не должна была слышать.
Это было в январе. Надежда тогда не придала этому значения, просто добавила в ту длинную строку вещей, которым перестала удивляться.
Первые месяцы после того, как Раису Петровну привезли из больницы, Надежда ещё держалась на каком-то порыве. Есть такое состояние, когда человек попадает в беду, и ты собираешься, потому что нельзя иначе, потому что это же живой человек, потому что это мама твоего мужа. Надежда натянула перчатки, засучила рукава и начала. Разбиралась с пролежнями, искала врачей, объясняла сиделкам, которых брали ненадолго и потом отпускали, потому что дорого. Читала статьи про реабилитацию после инсульта, покупала специальные подушки, следила за питанием.
Вадим тогда уже уехал. Буквально через неделю после выписки матери, как будто ждал сигнала. Объяснил быстро и складно: работа, контракт, нельзя упустить. Мама в надёжных руках, Дима рядом, Надя справится, она такая молодец. Обнял всех, сел в такси.
— Вадим, деньги на сиделку пришли? — спросила она его тогда.
— Пришлю с первой получки. Там хорошие деньги, Надь. Мы все выровняемся.
С первой получки не пришло ничего. Со второй тоже. Потом звонки стали реже. Раз в две недели, иногда раз в три. Голос бодрый, немного виноватый, много слов о трудностях. Морозы, сложный участок, задержка выплат, долги. Каждый раз что-то новое, но интонация одна. Интонация человека, который хочет, чтобы ему поверили и не трогали.
Надежда поначалу верила. Потом перестала, но виду не показывала. Не потому что была слабой. Просто не было сил ещё и на это.
Уход за лежачей больной это не то, о чём пишут в книгах. Там пишут про любовь, преданность, силу духа. На деле это запах, усталость, тяжесть. Раиса Петровна весила килограммов пятьдесят пять, не больше, но переворачивать её нужно было каждые два-три часа, иначе пролежни. У неё и так уже были небольшие, на лопатках, Надежда мазала их специальным кремом и перекладывала сначала на один бок, потом на другой, потом на спину. Кормить через поильник, потому что глотать тяжело, следить, чтобы не захлебнулась. Менять пелёнки. Мыть. Делать пассивную гимнастику рук и ног, потому что врач сказал, что это важно для кровообращения.
Надежда делала всё это каждый день, с шести утра и до полуночи, иногда позже. Ночью вставала по два раза. Дмитрий спал рядом, на раскладном диване. Он работал, это правда. Уходил в восемь, приходил в семь. Иногда позже. Иногда в выходной съездить куда-нибудь с коллегами, ненадолго. Или в гараж. Или просто посидеть тихо, отдышаться.
Надежда не ездила никуда. Она не могла оставить Раису Петровну одну даже на час, потому что однажды уже оставила на сорок минут, пока бегала в аптеку, вернулась и обнаружила, что та опрокинула поильник и лежала во влажной рубашке, не в силах позвать на помощь. После этого Надежда начала брать телефон с собой в ванную и не закрывать дверь на кухню.
Она работала удалённо. Переводила технические контракты и деловую переписку. Раньше у неё была нормальная загрузка, хороший клиент из строительной компании, стабильный заказ раз в две недели. Потом заказы начали редеть, потому что она отвечала на почту с задержкой, потому что один раз не успела в срок, потому что Раиса Петровна той ночью была особенно беспокойна, её нужно было переложить пять раз. Клиент нашёл другого переводчика. Надежда написала ему, объяснила. Он ответил вежливо. Больше не писал.
Денег от её работы теперь было совсем мало. Дмитрий говорил: не беспокойся, у нас есть. Она спрашивала сколько. Он говорил: достаточно.
В феврале она стала замечать странное. Небольшое, почти незаметное. Дмитрий стал закрывать ноутбук, когда она входила. Не резко, но как-то слишком быстро. Раз, другой, третий. Она решила, что это рабочее. Или что она сама стала подозрительной от усталости.
В марте она попросила его сходить в банк, проверить, сколько осталось на их общем счёте. Он сходил. Принёс распечатку. Надежда посмотрела и увидела сумму, которая была меньше, чем она думала, примерно вдвое. Она спросила. Он сказал: расходы выросли, лекарства, коммуналка, ну и я немного помог Вадиму, он в трудной ситуации.
— Сколько ты ему дал?
— Ну, немного.
— Дима, немного это сколько?
— Надь, это брат. Он же платит на мать свою, кровную. Это нормально.
— Раиса Петровна здесь. Мы тратим деньги здесь. Ты перевёл деньги туда, и я об этом не знала?
— Я знал, что ты не поймёшь.
Надежда смотрела на него. Она не кричала. Просто смотрела. Он выдержал взгляд секунды три, потом пошёл на кухню ставить чайник.
— Я взрослый мужик, Надь. Я сам решаю, как помогать брату.
— Наши общие деньги.
— Мы семья.
— Мы с тобой семья. Вадим живёт на Севере и не присылает ни копейки на свою мать.
Он промолчал. Чайник закипел. Он налил кружку, добавил пакетик чая. Медленно, как будто был занят чем-то важным. Потом сказал:
— Он в трудной ситуации. Ты не понимаешь, как там тяжело.
— Нет. Я понимаю только как тяжело здесь.
Она ушла в комнату к Раисе Петровне. Свекровь смотрела в потолок. Глаза открыты, дыхание ровное. Надежда поправила ей одеяло, потрогала руки. Прохладные. Она взяла маленькую тёплую грелку, завернула в полотенце, вложила под бок.
— Холодно вам? — спросила она тихо.
Раиса Петровна медленно моргнула. Она научилась отвечать так: один раз означало да, два нет. Это придумала сама Надежда, нашла где-то в статье про общение с неговорящими больными после инсульта. Освоили за неделю.
— Сейчас согреетесь.
Она задёрнула штору. За окном был март, серый, мокрый, без всяких обещаний.
В апреле Надежда впервые за год сходила к подруге. Дмитрий остался дома, он в тот день работал дистанционно, Надежда попросила его побыть рядом с матерью хотя бы три часа. Он согласился, но с таким лицом, что она выходила из квартиры почти виновато.
Подруга Ирина, они знали друг друга лет двадцать, налила ей чаю, поставила на стол печенье и сказала:
— Ты похудела.
— Наверное.
— Ты как вообще?
— Нормально. Устала. Но нормально.
Ирина смотрела на неё. Долго, молча.
— Надь, а ты себя-то когда последний раз спрашивала, нормально ли тебе?
— Это не помогает.
— Что не помогает?
— Спрашивать.
Она выпила чай. Съела одно печенье. Поговорила про Ирининых внуков, про какой-то сериал, который обе не смотрели. Через два часа уже шла домой, и вместо облегчения от прогулки было только странное чувство. Будто она вышла из другого мира и снова входит в свой. Запах в подъезде она узнавала уже на третьем этаже.
Дмитрий открыл ей дверь с видом человека, который сделал что-то великое.
— Всё нормально, я был рядом. Один раз перевернул, как ты говорила.
— Хорошо. Спасибо.
— Ну ты недолго была.
Она не ответила. Пошла проверять свекровь.
В мае Вадим позвонил сам. Это случалось редко, обычно звонили ему, и Надежда уже привыкла к этой роли: она набирает номер, слушает бодрый голос с оправданиями, кладёт трубку, ничего не меняется. Но в этот раз экран засветился сам: Вадим.
Дмитрий был дома, взял трубку сразу. Надежда была в комнате у Раисы Петровны, делала гимнастику её рук, осторожно сгибая и разгибая пальцы. Она слышала, как Дмитрий разговаривал на кухне. Тихо, но несколько слов всё равно долетало. Смеялся. Говорил «ладно, разберёмся». Потом долгое молчание.
Потом пришёл в комнату, встал в дверях.
— Вадим спрашивает, как мама.
— Стабильно.
— Ну и хорошо. Он скоро переберётся, говорит, место другое нашёл.
— Переберётся куда?
— Ну, поближе к дому.
— Значит, сможет участвовать.
— Он же участвует. Деньгами вот…
— Дима. Он не прислал ни рубля за год.
— Ну, там сложно всё.
— Да.
Она не стала продолжать. Взяла левую руку Раисы Петровны и снова начала аккуратно разминать пальцы. Один, другой, третий. Свекровь смотрела в потолок. Где-то за стеной Дмитрий ушёл на кухню, и Надежда слышала, как он снова звонил кому-то. Говорил коротко. Голос был другой, не тот, которым он говорил с ней.
В начале июня Надежда допоздна переводила срочный контракт, один из редких хороших заказов. Раиса Петровна уснула рано, было тихо. Дмитрий ушёл в душ. На столе остался его ноутбук, открытый. Надежда не планировала смотреть. Она встала за водой, прошла мимо стола, взгляд зацепился за экран.
На экране была страница какой-то женщины в социальной сети. Имя незнакомое, фотографии красивые, летние, много зелени. Надежда бы прошла мимо, но что-то остановило её. На одном из снимков был мужчина. Она не сразу узнала его: на фотографии он стоял у большой машины, новой, тёмного цвета, в красивой куртке, с бокалом в руке, смеялся. Но потом пригляделась.
Вадим.
Она взяла ноутбук. Долистала ниже. Там было много фотографий. Шашлыки на большой террасе, за которой видны сосны и забор. Большой дом, двухэтажный, с панорамными окнами. Новая машина. Другая вечеринка, гости за длинным столом. Вадим снова: в дорогом пальто, в ресторане. Дата под фото. Февраль этого года.
Надежда медленно листала дальше. В сентябре прошлого года была запись: «Ну вот и свой дом». На фоне того же коттеджа, ключи в руке. Уже тогда.
Уже тогда, когда он звонил раз в две недели и говорил про морозы и долги. Уже тогда, когда Дмитрий говорил ей: потерпи, брат в трудной ситуации. Уже тогда, когда Надежда вставала ночью по два раза, пока у брата шли новоселья.
Дмитрий вышел из ванной с полотенцем на плечах. Увидел её с ноутбуком. Остановился.
— Надь…
— Ты знал?
Он не ответил сразу. Это само по себе было ответом.
— Надь, я не хотел тебя расстраивать.
— Ты знал. И продолжал посылать ему наши деньги.
— Это сложная ситуация.
— Какая ситуация, Дима? Он живёт в коттедже. Вон там. Фотографии за восемь месяцев. Он купил дом полгода назад. Машину новую. Встречи, рестораны. Он тебе это рассказывал?
Дмитрий молчал. Взял полотенце, начал вытирать руки. Долго.
— Он просил не говорить тебе.
— Он просил тебя скрывать от меня, что живёт хорошо, пока я здесь.
— Надь, он же не бросил мать. Он просто…
— Бросил. Именно бросил.
— Ну это жёстко.
— Нет. Это точно.
Она поставила ноутбук обратно на стол. Закрыла его. Взяла свой телефон, который лежал рядом, и набрала номер Вадима.
— Надь, не надо, — сказал Дмитрий.
Она не ответила. Ждала гудков.
Вадим взял трубку быстро. Снова тот же бодрый голос.
— Надя, привет. Что-то с мамой?
— С мамой стабильно. Вадим, слушай меня внимательно. Через три часа я вызываю спецтранспорт для лежачих больных и отправляю Раису Петровну к тебе. Адрес я знаю.
Пауза.
— Что?
— Коттедж в Сосновке. Правильно? Там много места. Ты вполне можешь нанять сиделку.
— Надь, ты что, ополоумела? Она же лежачая, она…
— Я знаю, что она лежачая. Я знаю это лучше всех. Год знаю, каждый день, каждую ночь. Три часа.
— Дима там?
— Да.
— Дай ему трубку.
— Нет.
Она нажала отбой. Дмитрий смотрел на неё.
— Ты не можешь так.
— Могу.
— Это больной человек.
— Я знаю. Именно поэтому за ней нужен уход. Профессиональный. Платный. Его брат вполне может себе это позволить, судя по машине.
— Надь, ты думаешь, что делаешь? Это же мать.
— Его мать тоже, Дима. Его тоже.
Она пошла на кухню. Дмитрий шёл за ней.
— Ты не имеешь права принимать такие решения одна.
Она обернулась.
— А ты имел право год назад принять решение, что я буду делать это одна? Пока ты работал, отдыхал, переводил деньги брату? Я спрашивала тебя, помнишь? В январе, в феврале, в марте. Я говорила тебе, что устала. Ты говорил: потерпи. Теперь я говорю тебе: нет.
Он открыл рот, закрыл.
— Это же не по-человечески.
— Мне уже сложно оценивать, что по-человечески, а что нет. Я год этим занималась без выходных. У меня нет сил на оценки.
Телефон зазвонил. Вадим. Надежда не взяла. Он перезвонил через минуту. Дмитрий смотрел на неё.
— Возьми.
— Нет.
— Надь, ну хотя бы поговорите.
— Мы поговорили. Я сказала всё, что нужно.
Телефон умолк. Потом зазвонил снова. На этот раз она взяла.
— Надя, погоди. Погоди. Давай спокойно.
— Я абсолютно спокойна.
— Ты не можешь просто взять и отправить больного человека…
— Почему нет? Она твоя мать. Ты здоров. У тебя большой дом. У тебя есть деньги на сиделку, потому что ты жил не бедно последний год. Это логично.
— Дима сказал тебе?
— Нет. Я сама увидела.
Долгая пауза.
— Надь, я объясню всё. Там была сложная ситуация с деньгами, потом выровнялось, я просто не успел…
— Не надо. Три часа, Вадим.
— Подожди! Она же не перенесёт дорогу!
— Перевозят лежачих. Есть специальные машины с носилками, с фиксацией. Я уже узнавала. На всякий случай. Три часа.
— Дай мне поговорить с Димой.
— Пожалуйста.
Она протянула телефон мужу. Он взял. Вышел в коридор. Надежда слышала бормотание, низкий голос, несколько раз что-то вроде «ну ты понимаешь». Потом долгое молчание. Потом Дмитрий вернулся.
— Он говорит, что не может принять мать в таком состоянии, там нет ничего нужного…
— За три часа не купит, конечно. Но у него есть деньги, чтобы нанять сиделку завтра же. Специализированная служба приезжает быстро. Я дам все инструкции, все рецепты, всё запишу. Он не будет в этом один.
— Надь.
— Дима.
Они смотрели друг на друга. Долго.
— Это конец. Ты понимаешь, да? Если ты это сделаешь, это конец.
Она не отводила взгляд.
— Тогда скажи мне, что за год ты предложил что-то другое. Что ты сказал: Надя, давай возьмём нормальную сиделку, я буду больше участвовать, давай попросим Вадима честно. Что ты хоть один раз ночью встал сам, без моей просьбы. Что ты не скрывал от меня, куда идут наши деньги.
Он молчал.
— Скажи мне, и я уберу телефон.
Он молчал.
— Тогда либо ты сейчас звонишь в службу перевозки и организуешь отправку матери к брату, либо собираешь свои вещи.
Голос у неё был ровный. Она сама немного удивилась этой ровности. Никаких слёз, никакого надрыва. Просто слова.
— Ты серьёзно.
— Да.
Дмитрий прошёл мимо неё, взял куртку, накинул, вышел в коридор. Она думала, что он уйдёт. Но он остановился у зеркала, потоптался, потом повесил куртку обратно.
— Ладно. Я позвоню Вадиму сам.
— Хорошо.
Она вернулась в комнату к Раисе Петровне. Свекровь не спала. Смотрела на Надежду.
— Раиса Петровна, вас скоро перевезут к Вадиму. У него большой дом, там вам будет хорошо. Там будет сиделка, специалист.
Раиса Петровна долго смотрела на неё. Потом моргнула. Один раз.
Надежда села рядом, взяла её за руку. Ладонь у свекрови была маленькая, тёплая. Надежда держала её и думала, что вот это, наверное, самое странное в жизни: не злость, не обида, а просто тихое «всё».
Следующие три дня были почти механическими. Звонок в службу, уточнение деталей. Вадим звонил ещё раз пять, каждый раз голос был другой: то злой, то умоляющий, то деловой. С Надеждой он разговаривал один раз, коротко, она уточнила адрес и уложила трубку.
Дмитрий ходил по квартире с видом человека, которого обидели. Не разговаривал почти. Иногда входил к матери, стоял, смотрел. Выходил. Один раз Надежда слышала, как он в коридоре тихо плакал. Она не подошла.
Она собирала вещи Раисы Петровны. Две ночнушки, мягкий халат, тапочки, хотя они уже не были нужны. Лекарства, всё выписанное, с дозировками и временем приёма. Специальные пелёнки, крем от пролежней, поильник с мягким носиком. Подушки нужного типа, она объяснила Вадиму по телефону, он записывал молча.
— Записал?
— Записал.
— Переворачивать каждые два-три часа. Левый бок, правый бок, спина. Пролежни мазать два раза в день, после мытья. Кормить пять раз небольшими порциями. Вот список разрешённых продуктов, я его распечатала. Речи нет, но она понимает: один раз моргнёт — да, два раза — нет.
Вадим молчал.
— Ты понял?
— Понял.
— Неврологу показывать раз в месяц. Вот направления, я вложила в папку. Массажиста желательно раза три в неделю, есть специализированные для лежачих.
— Да.
— Если температура выше тридцати семи восьми, сразу врача. Вот телефон участковой.
— Надь.
— Что?
Пауза.
— Ты не думаешь, что…
— Нет. Не думаю. Ты здоров. Тебе тридцать восемь лет. У тебя есть деньги. Она твоя мать.
Она положила трубку.
Машина приехала утром, в среду. Специальная, с откидными носилками, два человека в форме, спокойные, профессиональные. Надежда открыла им дверь, провела в комнату. Она всё приготовила: Раису Петровну уже переложили на специальное переносное полотно, все вещи в двух сумках у двери.
Дмитрий стоял в углу комнаты. Смотрел, как двое мужчин аккуратно, слаженно готовят носилки. Он не говорил ничего.
Когда носилки подкатили, Раиса Петровна открыла глаза. Посмотрела в потолок. Потом повернула голову к Надежде. Взгляд у неё был такой, что Надежда на секунду остановилась.
— Всё будет хорошо, — сказала она свекрови. — Там будет хорошая сиделка. Там будет тепло.
Раиса Петровна моргнула. Один раз.
Надежда убрала руку. Кивнула мужчинам. Те начали перекладывать аккуратно, привычно.
Дмитрий вдруг шагнул вперёд.
— Мам.
Раиса Петровна не повернула голову. Или не смогла, или не захотела, Надежда не знала.
Всё заняло минут двадцать. Надежда подписала бумаги, отдала папку с документами, ещё раз назвала адрес. Мужчины вывезли носилки в коридор, вызвали лифт. Дмитрий пошёл следом. Надежда не пошла.
Она стояла в пустой комнате. Кровать ещё не убрана, смятая простыня, пожелтевшая от долгого использования подложка, у стены стопка чистых пелёнок, которые теперь не понадобятся. На прикроватной тумбочке стоял поильник и маленькая иконка в рамке. Надежда взяла иконку, потому что она была в числе вещей, которые они не положили в сумки. Вспомнила, добавила в пакет, который она потом отдаст Дмитрию.
За окном было пасмурно. Начало июня, а небо серое.
Дмитрий вернулся примерно через полчаса. Она слышала, как хлопнула дверь. Как он прошёл на кухню. Долго стоял там, она слышала только воду из крана.
Потом прошёл мимо неё, не глядя, в зал. Потом вернулся.
— Вадим сказал, что нанял сиделку. Завтра приезжает.
— Хорошо.
— Надь.
— Что?
— Ты вернёшь деньги, которые я перевёл?
Она посмотрела на него.
— Это наши общие деньги. Ты переводил их без моего ведома. Говори об этом с Вадимом.
Дмитрий кивнул. Ушёл.
Надежда начала разбирать комнату. Аккуратно сложила постельное. Убрала со стола лекарства, которые остались, проверила сроки, что-то выбросила. Протёрла подоконник, где стоял увлажнитель воздуха. Подняла с пола небольшой коврик, который клала рядом с кроватью, чтобы самой удобнее было вставать ночью.
Это была бывшая их с Дмитрием спальня.
Она застелила кровать чистым бельём. Белым. Просто белым, без рисунка. Поставила на тумбочку свой крем, который не доставала год. Он немного засох, надо было новый купить.
Потом вышла на кухню. Взяла маленькую турку, насыпала кофе. Настоящий, молотый, не растворимый. Она покупала его каждый месяц из привычки, и каждый месяц банка стояла почти нетронутой, потому что варить кофе нормально было некогда. Всегда что-то надо было сделать: лекарство дать, перевернуть, проверить температуру, ответить на вопрос врача, найти рецепт, погладить подложку.
Кофе зашипел на плите. Запах поднялся к потолку. Надежда стояла у плиты и смотрела, как поднимается пена.
Дмитрий зашёл на кухню. Постоял в дверях.
— Ну ты и решила.
Она не ответила. Налила кофе в кружку. Белую, с маленьким сколом на ручке, любимую.
Он постоял ещё немного, взял куртку с вешалки в коридоре, надел. Дверь закрылась не хлопнув, тихо. Как будто он сам ещё не решил, уходит ли.
Надежда села за стол. Кофе был горячим. За окном было пасмурно, но в кухне светло. Она подумала, что надо бы постирать шторы в комнате, они за год что-то пожелтели. Потом подумала, что неплохо было бы снова взять того клиента, который ушёл, написать ему, объяснить, что теперь всё изменилось.
Потом ни о чём не думала. Просто пила кофе.
Через час она позвонила в парикмахерскую, которая была в двух кварталах. Спросила, есть ли запись на сегодня. Голос в трубке сказал: приходите в два, всё свободно.
Надежда надела пальто. Серое, давно не надёванное, немного помятое. Подумала, что надо было погладить. Потом решила: и так сойдёт.
На улице пахло сырой землёй и первым летом. Мокрые листья на асфальте. Одна лужа у подъезда, обойти несложно.
В парикмахерской пахло лаком и чем-то сладким. Молодая мастер, Надежда её никогда раньше не видела, усадила её в кресло, набросила пелерину.
— Как стрижём?
Надежда посмотрела в зеркало. На неё смотрела женщина сорока лет с бледным лицом и усталыми глазами. Волосы отросли неровно, последний раз она стриглась больше года назад.
Она смотрела в зеркало долго. Дольше, чем нужно было, чтобы ответить на простой вопрос.
Потом улыбнулась. Не радостно. Спокойно.
