Анна Сергеевна вышла на пенсию в сентябре. Тихо так вышла, без торжественных речей, без букета от коллег. Просто однажды утром не нужно было никуда идти.
Она проснулась в семь, как и всегда. Поставила чайник. Посмотрела на часы. И вдруг поняла, что смотреть на них больше незачем.
Дочь из Москвы позвонила через неделю, наспех, между совещаниями:
– Ну как ты там, мам?
– Хорошо, – сказала Анна Сергеевна.
– Ну и отлично. Отдыхай.
Отдыхай. Как будто она знала, как это делается.
Октябрь она почти не заметила. Ноябрь – тоже. Каждый день был похож на предыдущий: чай, окно, двор, снова окно. Иногда она брала книгу – и не могла читать.
Однажды она вышла во двор просто так. Села на лавочку у подъезда. Там крутились три кошки – облезлые, вечно голодные. Анна Сергеевна достала из кармана половину бутерброда, покрошила.
Кошки подбежали сразу. Жадно, толкаясь.
Она смотрела на них и думала: вот кому я нужна прямо сейчас.
На следующий день она вышла снова. Уже с едой.
Так и повелось.
Каждое утро Анна Сергеевна собирала что-нибудь со стола – остатки каши, колбасные обрезки, иногда варила отдельно куриную печень – и шла во двор.
Кошки уже ждали. Три облезлые, вечно мёрзлые, вечно голодные. Она их даже стала различать: одна полосатая, с надорванным ухом – эту она звала про себя Клавой, другая серая, трусливая – Маруся. Третью – совсем молодую, почти котёнка – она ещё не придумала как назвать.
Это было странное занятие.
Бывшая учительница литературы, человек, который читал Толстого и объяснял детям, что же такое душа, – стоит у мусорных баков и кормит беспризорных кошек.
А потом в один из ноябрьских дней она заметила его.
Рыжий. Большой. С порванным ухом. Он сидел поодаль, у гаражной стены, и смотрел.
Остальные кошки ели – он не подходил.
Анна Сергеевна покрошила корм из пакетика поближе к нему. Он не двинулся.
– Ну иди, – сказала она. – Не обижу.
Он не пошёл.
На следующий день он снова был там. Снова смотрел. Снова не ел.
Через три дня она принесла кусок варёной курицы – специально для него, завернула в пакетик. Положила отдельно, подальше от остальных. Отошла на пару шагов.
Он встал. Подошёл. Обнюхал.
И ушёл.
Прошла ещё неделя. Он приходил каждый день – и каждый день только смотрел. Иногда ел, иногда нет. Держал дистанцию. Анна Сергеевна поймала себя на том, что начала думать о нём дома. Что он делает ночью? Где прячется от холода?
А потом, это было утром, в пятницу, она вышла во двор и увидела его у своей двери.
Он сидел прямо у порога подъезда. И рядом с ним лежала мышь. Мёртвая, маленькая, аккуратно положенная – как подарок.
Анна Сергеевна остановилась.
– Это ты мне? – спросила она тихо.
Кот посмотрел на неё. Потом на мышь. Потом снова на неё.
Она почти засмеялась. И почти заплакала. Получилось что-то среднее – она просто долго стояла и смотрела на этого рыжего кота с дурацким ухом, который смотрел на неё в ответ.
– Ладно, – сказала она. – Пойдём.
Она не знала, что он пойдёт. Но он пошёл.
Прямо за ней, по лестнице, до третьего этажа, до самой двери. Встал на пороге. Подождал.
– Заходи уже, – сказала она.
Он вошёл. Осторожно, не торопясь. Обнюхал всё. Забрался под диван. И не выходил оттуда четыре часа.
Анна Сергеевна сидела рядом на полу, прямо на полу, как девочка, и разговаривала с темнотой под диваном.
– Тебя как зовут? – спрашивала она. – Не знаешь? Я тоже пока не придумала. Ничего, придумаем.
Под диваном молчали.
– Есть будешь? Я сейчас что-нибудь сделаю.
Она встала, пошла на кухню.
Поставила воду. Достала курицу. И в первый раз за долгое время не смотрела в окно.
Его назвала Рыжий. Она так и не придумала ничего лучше.
Рыжий спал на её пледе, ел с отдельной миски, иногда запрыгивал на диван и укладывался рядом – тяжёлый, тёплый, урчащий так, будто внутри у него маленький мотор. Анна Сергеевна привыкла засыпать под этот звук. Привыкла – и испугалась, когда однажды поняла, что без него уже не может.
«Это что же получается, – думала она. – Я теперь завишу от кота».
Смешно.
Жизнь выровнялась. Появилось расписание: утром еда, потом прогулка во двор – она всё равно выходила к своим кошкам, теперь уже с Рыжим, который шёл рядом и поглядывал на остальных с достоинством хозяина. Она снова начала читать. Снова начала готовить нормально, не кое-как. Однажды испекла пирог – просто так, не для гостей, которых не было, а потому что захотелось.
Дочь позвонила:
– Ну как ты, мам?
– Хорошо. Кота завела.
– Кота?! – пауза. – Зачем?
– Затем, – сказала Анна Сергеевна. И почти не обиделась.
Рыжий сидел рядом и смотрел на телефон с подозрением.
А потом наступил февраль. И всё изменилось.
Анна Сергеевна вышла во двор в обычный день – серый, холодный, с ледяной крупой вместо снега – и увидела у мусорных баков коробку. Картонную, мокрую, почти расползшуюся. И из неё доносился звук.
Она подошла. В коробке было трое – котята, совсем маленькие, недели две от силы. Один уже не двигался. Двое ещё пищали – слабо, почти беззвучно.
Анна Сергеевна стояла и смотрела.
Рядом прошла соседка с первого этажа – молодая, в наушниках, – даже не взглянула. Прошёл дед из пятой квартиры, покосился, плечами пожал, пошёл дальше.
Никому нет дела. Вот так и бывает – лежит живое существо и умирает, а все просто проходят мимо.
Она взяла коробку. Принесла домой. Отогрела. Кормила с пипетки – нашла инструкцию в интернете, звонила в ветеринарную клинику, записывала на бумажку. Один котёнок выжил. Второй нет, умер уже на следующее утро.
Рыжий наблюдал за происходящим с дивана – молча, внимательно. Иногда подходил, нюхал коробку. Один раз лёг рядом.
Серый котенок, с белым пятном на груди выжил. Она назвала его Петей. Через месяц он уже носился по квартире и прыгал на Рыжего, который терпел это с видом человека, которому есть что сказать, но он выбирает молчание.
И вот тут Анна Сергеевна поняла: мало.
Нет, не кошек в квартире – их-то как раз хватит, пожалуй. Мало другого. Мало того, что она делает. Мало одной спасённой жизни. Где-то в городе есть приют. Она давно об этом слышала – краем уха, по телевизору. Там много животных. И, наверное, там нужны люди.
Она нашла номер в интернете. Долго смотрела на него. Потом закрыла страницу.
Потом снова открыла.
А вдруг не возьмут? А вдруг скажут – куда вы, вам семьдесят два года? А вдруг я там буду лишней, как всюду теперь?
Рыжий запрыгнул на колени. Тяжело, бесцеремонно, как он умел.
– Ты как думаешь? – спросила она.
Он зажмурился.
– Понятно, – сказала она. – Ты всегда так.
Она всё-таки позвонила. Голос в трубке оказался молодым – девушка, быстрая, деловая: – Алло, приют «Лапа», слушаю!
– Я… – Анна Сергеевна запнулась. – Я хотела узнать насчёт волонтёров. Я пенсионерка, но я умею ухаживать, я не боюсь, и у меня есть время.
Пауза.
– Когда вам удобно приехать?
Вот и всё. Никакого «вам семьдесят два». Никакого «куда вы».
Она приехала в субботу. Автобусом, с пересадкой, с листочком, где был записан адрес – телефон она не умела использовать как навигатор, это было стыдно, но не смертельно.
Приют оказался обычным – барак на окраине, запах, шум, решётки вдоль стен. Собаки лаяли сразу все, когда она вошла. Кошки смотрели с полок – кто с интересом, кто равнодушно.
Девушка Катя, молодая, в синей толстовке с нашивкой «волонтёр», провела её по рядам.
– Вот этот у нас давно, – говорила Катя, останавливаясь у клетки. – Никто не берёт, старый уже. А этот после аварии, лапа срослась неправильно, хромает, но характер золотой.
Анна Сергеевна шла и смотрела. На каждого.
У одной клетки она остановилась. Там сидел кот. Как ее Рыжий, только темнее, с белым подбородком. Смотрел на неё. Этот взгляд она знала.
И осталась.
Она стала приходить по вторникам и пятницам.
Потом – ещё и в воскресенье. Просто так получилось. Просто в воскресенье без приюта было как-то не то.
Катя быстро поняла, что Анна Сергеевна – человек дельный. Не охает, не морщится от запаха, не боится взять на руки того, кто шипит. Ей доверили «тяжёлых» – тех, кого волонтёры помоложе обходили стороной. Старых. Пуганых. Тех, кто долго не подпускал.
Кусачего рыжего с белым подбородком она назвала про себя Борисом. Официально он числился Персиком, но это имя ему совершенно не шло. Через три недели Борис позволял ей чесать за ухом. Через месяц засыпал у неё на коленях, пока она сидела рядом и негромко рассказывала ему что-то – про школу, про учеников, про то, как один мальчик в девятом классе однажды написал сочинение про Онегина так, что она перечитывала его весь вечер.
Борис слушал. Или делал вид. Какая разница.
Домой она теперь возвращалась не с пустыми руками – с историями. Вот Муха поела сама. Вот хромой Степан добрался до верхней полки. Вот взяли наконец Люсю – молодая семья, с ребёнком, хорошие люди, она видела.
Рыжий встречал её у двери. Нюхал руки – долго, обстоятельно. Петя крутился под ногами.
Однажды вечером она сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. За окном был обычный двор – фонарь, скамейка, голые деревья.
Та самая скамейка.
Она вспомнила, как сидела там осенью. Как смотрела в никуда. Как телефон молчал и дни были одинаковые, как серые листы бумаги.
Рыжий запрыгнул на стол. Она машинально убрала его, он спрыгнул, обиженно дёрнул хвостом.
– А ведь я думала, что никому не нужна, – сказала она вслух.
Помолчала.
– А оказывается – нужна. Кошкам. Одной собаке. И даже тому хромому коту из третьего подъезда.
Рыжий смотрел на неё с пола.
– И тебе, – добавила она. – Тебе тоже.
Она допила чай. Встала. Завтра вторник. Надо будет ехать в приют.
