Котёнок сидел на третьей ступеньке снизу так, будто это место занято с лета. Один глаз смотрел на Лидию, другой смотрел туда, куда смотрит человек.
Лидия Васильевна остановилась. Утренний ветер пах прелой листвой и сырым камнем. Где-то за оградой звонил трамвай, и звон уходил куда-то под облака, как уходит всё, что не задерживают.
– Ну вот, – сказала она вслух, не себе и не котёнку, а просто чтобы не молчать.
Она ходила сюда уже три года. Не молиться. Молиться её не научили, и поздно начинать в шестьдесят семь. Просто чтобы было куда пойти. Утро в пустой квартире становилось длиннее самой ночи, и Лидия выходила из подъезда пораньше.
Храм Покрова стоял в конце улицы, между новостройкой и старым гаражом. Маленький, в одну главку. Ступенек у входа было четыре, каменные. Лидия всегда садилась на самую верхнюю, отдышаться.
Котёнок не убежал, когда она подошла. Только повернул голову так, чтобы единственный глаз был обращён к ней. Правое веко слипшееся, шерсть вокруг светлая, чуть тронутая ржавчиной. Кошка-подросток, не больше семи месяцев.
Лидия наклонилась. Кошечка не убежала.
– И давно ты тут, милая?
Та моргнула одним глазом. Слепое веко осталось неподвижным.
Лидия выпрямилась, поправила ремень матерчатой сумки. В сумке лежала только пустая баночка из-под валерьянки, которую она всё забывает выбросить. И ничего съедобного.
Она пошла внутрь. Поставила свечку, как всегда, у двух иконок. Постояла столько, чтобы воск пустил первую слезу. Потом вышла.
Кошка сидела на той же ступеньке. И смотрела одним глазом на дверь храма, а другим куда-то в сторону, где не было ничего, кроме каменного куба гаража.
Лидия не помнила, чтобы прежде на этой ступеньке когда-нибудь сидели кошки. А теперь вот.
* * *
Назавтра она вышла из подъезда на пятнадцать минут раньше обычного.
В сумке стояла баночка с молоком и старое блюдце. Молоко было тёплое: Лидия минут пять держала банку под краном с горячей водой, потому что в холодильнике оно было совсем уж холодным. Сверху прикрыла полотенцем.
Кошка ждала на той же ступеньке.
– Доброе утро, – сказала Лидия и сразу поняла, что это глупо: говорить кошке «доброе утро». Кошка только склонила голову.
Лидия села на корточки. Колени снова отозвались, но в этот раз она их не послушала. Налила в блюдце молока и поставила на ступеньку рядом. Кошка не двинулась. Лидия подождала и отошла.
– Я тут оставлю, ладно? Ты потом.
В церковь она вошла позже, чем обычно.
Когда вышла, блюдце стояло пустое. Кошка сидела рядом на ступеньке.
– Здравствуйте, милая. С новой подружкой познакомились?
Лидия повернулась. У ограды стояла бабушка в зелёном платке, в переднике, и от неё пахло сушёной мятой. Передник был перевязан крест-накрест связками травы. Маленькая, едва Лидии до плеча.
– Варюша её зовут, а я баба Зоя, – сказала бабушка и улыбнулась так, будто кошка её внучка, и сейчас будет знакомить.
– Варюша?
– А мы её так зовём. С весны зовём. Кто Варькой, кто Варварой Михайловной. Но она на Варюшу больше отзывается. Вот ведь интересно: глаза одного нет, а слышит за двоих.
Лидия посмотрела на кошечку. Имя ей шло.
– А чья она?
– Ничья, – баба Зоя сказала это, махнув рукой.
– Откуда она взялась?
– Из-под того гаража, видать. Там в апреле кошку машиной задавило, серенькую такую, с белым воротничком. Котят было пятеро. Четверых разобрали. Эту никто не брал из-за глаза. Кто-то ей ткнул, что ли. Гной выходил долго, ветеринар из третьего дома смотрела. Сказала, мол, чистый уже глаз, только видеть им не будет. Ну и осталась у храма.
Они помолчали. Варюша смотрела единственным глазом на Лидию, а слепым на дверь.
– А вы её не пробовали взять к себе?
Баба Зоя засмеялась без звука, плечом.
– Я её на руки брала уже. И в кошёлку клала. До своего дома доносила. А она у меня под порогом неделю сидела. Не входила. Поест из миски и опять под порог. Я ей: «Варя, что не идёшь?» А она только глядит. Я её обратно сюда и принесла. Мы уж привыкли к ней. Сашка вон тоже привык.
– Какой Сашка?
– А вон, со школы идёт.
Через двор бежал мальчишка, лет девяти, ранец прыгал на спине. Светлая макушка качалась, как одуванчик. Он добежал, остановился в двух шагах от ступеньки и тихо, как будто боялся напугать, опустился на корточки.
– Привет, Варюш. Я тебе колбаски докторской отрезал.
Кошка медленно встала, потянулась передними лапами вперёд, села снова. Сашка положил кусочек на ступеньку.
– Тебя как зовут, мальчик? – спросила Лидия.
– Саша. А вас?
– Лидия Васильевна.
– Вы тоже Варюшу кормить?
– Получается, что да.
Сашка кивнул серьёзно, как делают серьёзные взрослые, когда сговариваются о важном.
– Только домой не берите. Не пойдёт.
– Я и не беру.
– Ну ладно тогда, – Сашка встал. – Я в среду опять приду.
И убежал. Ранец прыгал у него на плече, как живой.
Баба Зоя посмотрела вслед.
– Мать у него в больнице. Уж третий месяц. Он сюда каждый день, как уроки кончатся. Сидит вон там, на верхней ступеньке. Молчит. Варюшу гладит. Потом идёт домой уроки делать. Бабка у него с ним живёт, но бабка строгая.
* * *
Прошла неделя. Лидия начала покупать в магазине маленький пакет «Простоквашино» специально, не для себя, для Варюши.
В среду шёл дождь. Лидия пришла в храм мокрая, с зонтом, и обнаружила, что Варюша сидит под навесом дверного проёма, в самом сухом сантиметре площади, и шерсть у неё свалялась с одного бока.
– Не дело это, – сказала Лидия.
Внутри было тихо. Свечница, тётя Зина в косынке, кивнула ей через плечо. Лидия поставила свечку, постояла. Потом вышла, посмотрела на промокшую кошечку и сказала Варюше:
– Пойдёшь домой со мной?
Кошечка моргнула.
– Насовсем. Пойдешь?
Она, конечно, ничего не сказала. Лидия наклонилась, осторожно подвела ладонь под мокрое тельце. Варюша не сопротивлялась. Лидия посадила её под куртку, и сердце у кошки заколотилось часто, часто, как у воробья.
Дома Лидия вытерла кошечку махровым полотенцем, согрела молока, поставила миску в углу кухни. Варюша поела. Села. Долго смотрела в окно.
– Ты не бойся. Тут тебе хорошо будет. Тут тепло.
Кошечка не ответила. Она и не возражала.
Утром Лидия проснулась от сквозняка. Дверь на балкон была приоткрыта. Окно балкона было открыто, Лидия проветривала вечером и забыла закрыть.
Варюши не было.
Лидия села на табуретку. И сидела, пока не остыл чайник.
Потом она оделась, взяла зонт и пошла к храму.
Кошка сидела на третьей ступеньке снизу. Шерсть у неё высохла. Один глаз смотрел на Лидию, другой в сторону, как раньше.
– Ну вот, – сказала Лидия.
* * *
Она села рядом. Не на верхнюю ступеньку, как обычно, а на ту же, что и Варюша. Но Лидия не встала.
Варюша подалась ближе. Боком прижалась к её бедру.
Баба Зоя вышла из-за угла со связкой мяты в руках.
– Я её уносила вчера домой, – сказала Лидия. – А она сбежала.
– Знаю.
– Откуда знаете?
– А я сразу поняла, как тебя в прошлый раз увидала. Думаю, эта точно домой понесёт.
Лидия посмотрела на бабу Зою. Та поставила связку мяты у входа, на верхнюю ступеньку, и тоже села.
– Не ты одна пыталась. Я-то была первая. Потом ветеринарша из третьего дома, помнишь, говорила. Потом мужик с автомойки, потом девушка одна, у которой родители из деревни приехали, ей нужно было кота родителям подарить. Потом батюшка наш брал на месяц.
– Не осталась нигде?
– Сбегала и сюда возвращалась. Через форточку, через щель. Один раз кто-то её на машине увёз в Юго-Запад, в новый район. Через пять дней пришла.
– Как?
– А кто знает, – баба Зоя пожала плечом. – Сашка говорит, она слепым глазом видит дорогу обратно. Я смеюсь, но иногда думаю, а что если правда.
Лидия молчала. Кошка дышала ей в ногу.
– А почему её все хотят унести? Ведь полно здоровых кошек.
– А ты сама подумай. Сидит у храма котёнок без глаза. Один-одинёшенек, на камне, на ветру. Кто пройдёт мимо, у того сердце сожмётся. Не сожмётся? У того, может, и не было сердца.
Жалеют Варюшу, а сами жалеют себя. И тот, кто пробовал забрать, к ней потом сюда каждый день ходит. Кто молока нальёт, кто колбаски. Вот моя мята тут стоит, это я ей. Не богу. Ей.»
– Но почему она не остаётся ни у кого?
Баба Зоя долго смотрела на Варюшу. Потом сказала тихо:
– Потому что, как останется, мы тогда видеть беду у других перестанем. А ей это, видать, не положено.
Лидия не ответила. Она пристально смотрела на слепой глаз Варюши, тот, что смотрел не на людей, а в сторону.
– Баба Зоя. А Варюша с какой весны тут?
Баба Зоя нахмурилась, посчитала на пальцах.
– Третья весна пошла. Мать её ту, серую, в апреле тогда задавили, а котят она в марте принесла. Под гаражом. С третьего марта Варюша на свете.
Варюша наклонила голову. Слепой глаз смотрел не в сторону гаража, а на Лидию.
* * *
Дома Лидия достала из дальнего ящика термос. Старый, ещё его, литровый, с дырочкой в пробке, через которую утекало по чайной ложке в час. Помыла, вытерла. Наутро заварила два пакетика чёрного и налила.
На следующий день она вышла из дома на двадцать минут раньше, чем обычно.
К храму шла медленно. Варюша сидела на третьей ступеньке снизу. Она всегда там сидела. Лидия не удивилась.
– Доброе утро, Варюш.
Кошечка моргнула.
Лидия села на ту же ступеньку, рядом. Открыла термос, налила в крышечку молока, тёплого, она его специально подогрела, а термос с чаем поставила на верхнюю ступеньку.
Из-за угла, шаркая, вышла баба Зоя.
– А чай-то для кого принесла?
– Для вас.
Зоя посмотрела долго. Потом села.
– Сладкий?
– С сахаром, две ложки. Не знаю, как вы любите.
– Я с сахаром люблю.
Они сидели и пили из крышечек. Варюша лакала молоко. Через двор бежал Сашка, сегодня была пятница, у них пятницы тоже короткие. Ранец прыгал у него на плече.
Он сел на нижнюю ступеньку, у самых ног Лидии, прислонился спиной к её коленке, как будто привычное. Достал из ранца кусочек колбасы. Положил перед кошкой.
Слепой глаз Варюши теперь смотрел не в сторону. Он смотрел на них четверых, на Лидию, на Зою, на Сашку.
И Лидия тогда поняла, почему кошечка всегда возвращается к храму: благодаря ей люди учились видеть и замечать друг друга.
Варюша мурлыкнула тихо.
Колокол ударил один раз. Просто отметил, что утро началось.
