— Твой отец переставил нашу мебель в гостиной, потому что ему так больше нравится! Он просверлил дыры в стене для своих картин, которые я ненавижу! Это наш дом, а не его дача! Пусть забирает свои картины и свои советы вместе с этим дырявым диваном, или я сама всё это вынесу на помойку вместе с его мнением! — кричала жена, спотыкаясь о журнальный столик стоящий теперь в проходе.
Вера чудом удержала равновесие, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в жесткий подлокотник развернутого поперек комнаты дивана. Она зло ударила по клавише выключателя на стене. Холодный, резкий свет встроенных потолочных ламп безжалостно выхватил из полумрака масштабы катастрофы, произошедшей в их отсутствие. Их идеальная, выверенная до миллиметра гостиная в стиле строжайшего минимализма выглядела так, словно здесь с размахом отгуляла свадьбу бригада пьяных лесорубов.
Тяжелый трехметровый диван, обитый светлой итальянской рогожкой, который еще в пятницу ровно стоял параллельно панорамному окну, теперь грубо перегораживал центр комнаты. На матовом сером паркете от массивных металлических ножек тянулись глубокие, рваные борозды, безжалостно обнажающие светлую сердцевину древесины. Около журнального столика на полу лежал толстый слой серой бетонной пыли вперемешку с кусками отколовшейся графитовой краски. Но самое страшное зияло прямо по курсу. На идеально гладкой акцентной стене криво висели три огромные, невероятно пошлые картины в толстых позолоченных рамах. С пожелтевших холстов на Веру смотрели окровавленные кабаньи морды, свора разъяренных гончих псов с вываленными языками и связки мертвых уток, безжизненно свисающие с плеча усатого охотника.
— Вер, ну подожди, не заводись ты так с порога, — Николай неловко переминался с ноги на ногу в коридоре, так и не сняв легкую куртку. Он старательно отводил взгляд от изуродованной стены, концентрируясь на носках своих кроссовок. — Папа просто хотел сделать нам приятное. Мы же как-то в разговоре жаловались, что комната выглядит слишком пустой. Он принес свои любимые полотна, тащил их через весь город на метро. Он же старый человек, ну что ты сразу в штыки воспринимаешь?
— Пустой? — Вера резко развернулась к мужу, чувствуя, как внутри закипает чистая, холодная ярость. — Я год потратила на дизайн-проект! Мы полгода ждали эту мебель на заказ, мы вбухали в ремонт две стоимости этой самой квартиры, чтобы здесь было свободное пространство без визуального мусора! А твой отец решил, что нам не хватает дохлых животных на стенах и строительной грязи на паркете?
Она сделала несколько быстрых шагов к дивану и ткнула указательным пальцем в длинную рытвину на полу.
— Смотри сюда. Смотри на это внимательно! Он тащил этот диван волоком по натуральному дереву. Он содрал защитный слой лака и прорезал шпон до самой подложки. Реставрация одной этой доски обойдется нам в сорок тысяч рублей, и это если мастера вообще возьмутся за частичную замену, а не заставят перекладывать половину комнаты.
— Да закрасим мы эти царапины специальным восковым маркером, ничего видно не будет, — раздраженно отмахнулся Николай, делая неуверенный шаг в гостиную и морщась от хруста бетонной крошки под подошвами. — Папа просто решил добавить уюта. Он вырос в другом поколении, для него пустые стены — это признак бедности и неустроенности. Я сам дал ему ключи, чтобы он полил твои фикусы, пока мы на базе отдыха. А он звонит мне в субботу и радостно сообщает, что готовит нам грандиозный сюрприз к приезду. Я не мог ему запретить. Он мой отец, он старше и опытнее нас.
— Значит, ты знал? — голос Веры стал пугающе ровным и металлическим, лишенным каких-либо эмоций. Она медленно выпрямилась, не сводя с мужа препарирующего взгляда. — Ты еще вчера знал, что твой отец хозяйничает в нашей квартире, двигает нашу мебель как ему вздумается и вешает свой пыльный хлам на наши стены? И ты мне ничего не сказал? Ты спокойно пил коктейли на веранде, пока здесь целенаправленно уничтожали наш ремонт?
— А что я должен был сделать?! — Николай сорвался на крик, пытаясь скрыть за агрессией собственную трусость и нежелание конфликтовать с родителем. Он нервно дернул молнию на куртке вниз, едва не оторвав собачку. — Сорваться и лететь сюда на такси, чтобы вырывать у старика из рук молоток? Он полдня ковырялся с этими картинами, старался. Если бы я начал возмущаться, мы бы снова поругались насмерть. У него бы давление подскочило от обиды. Тебе жалко куска штукатурки ради мира в семье? Ну повисят они пару месяцев, потом аккуратно снимем и уберем на балкон. Подумаешь, картины с охотой. Это искусство, между прочим.
Вера подошла вплотную к центральной картине, с которой на нее таращился мертвый кабан. Она не стала дотрагиваться до мерзкой, покрытой многолетней липкой пылью позолоченной рамы. Ее взгляд был прикован к тому, что находилось за ней. За кривым багетом отчетливо виднелась толстая, уродливая шляпка белого строительного дюбеля, намертво вогнанного в графитовую стену. Вокруг отверстия дорогая краска пошла глубокими, ветвистыми трещинами, обнажая серую бетонную сердцевину стены.
— Искусство? — Вера медленно обернулась. В ее глазах не было ни капли сочувствия к мнимому давлению свекра. — Твой отец не просто вбил маленький гвоздик, Коля. Он притащил в наш дом мощный перфоратор. Он просверлил три огромные сквозные дыры в стене, которую нанятые рабочие выравнивали целую неделю. Он изуродовал несущую конструкцию, расколол дорогую отделку и загнал туда строительные пластиковые дюбели размером с мой указательный палец.
Николай побледнел, окончательно понимая, что отделаться дежурными отговорками о маркере и мире в семье не выйдет. Он стянул куртку, бросил ее прямо на спинку испорченного дивана и лихорадочно потер лицо руками, соображая, как погасить надвигающийся пожар.
— Вер, мы вызовем бригаду маляров, — забормотал он, нервно переступая с ноги на ногу прямо по рассыпанной строительной пыли. — Они зашпаклюют эти дырки за полчаса, всё закрасят заново. Я сам всё оплачу из своей заначки. Папа хотел порадовать нас, он половину выходных потратил, чтобы мы приехали в уютный дом. Нельзя же так реагировать на инициативу взрослого человека.
— Инициатива — это когда покупают торт к чаю по пути в гости. А то, что произошло здесь — это целенаправленный вандализм, самоуправство и абсолютное неуважение к нашему труду и нашим деньгам, — Вера прошла мимо мужа в сторону темного коридора, жестко впечатывая каблуки в пол. — Я не собираюсь ждать пару месяцев. Я не собираюсь смотреть на окровавленные свиные морды в своей гостиной ни одной лишней минуты.
Вера решительным шагом миновала темный коридор и распахнула массивную дверь кладовки. Резко щелкнув выключателем, она окинула взглядом идеально выстроенные ряды полок. Ее рука безошибочно легла на тяжелый пластиковый кейс, лежащий на самом нижнем ярусе. Громко, сухо щелкнули металлические застежки. Вера достала массивный профессиональный перфоратор, холодный, увесистый, пахнущий машинным маслом и жестким пластиком. Толстый черный кабель с глухим стуком упал на кафельный пол, извиваясь, словно мертвая змея. Захватив с соседнего крючка моток оранжевого удлинителя, она направилась обратно в эпицентр разгрома, чеканя каждый шаг.
Возвращаясь в гостиную, Вера остановилась возле правого края развернутого дивана. В груди шевельнулся новый, пульсирующий приступ ледяной злобы. На самом видном месте, прямо на углу подлокотника, дорогая итальянская ткань была жестоко изуродована. Острый край металлического каркаса журнального столика, когда его волокли через всю комнату, намертво вцепился в фактурное плетение светлой рогожки. Из ровной, плотной поверхности торчал уродливый, разлохмаченный клок вырванных нитей, безжалостно обнажая белую синтетическую подкладку. Вокруг разрыва виднелись грязные отпечатки мужских пальцев, испачканных в цементной пыли.
— Ты что удумала? — Николай отшатнулся, увидев в руках жены тяжелый строительный инструмент с торчащим из патрона длинным буром. Его глаза расширились от подступающей паники. Он суетливо метнулся к стене, широко расставил ноги прямо на рассыпанной бетонной крошке и раскинул руки в стороны, физически загораживая собой центральное полотно с окровавленным кабаном.
— Я сейчас вырву эти грязные куски пожелтевшего холста вместе с дюбелями и отправлю их в мусоропровод. А если они не пролезут в люк, я распилю этот уродливый золотой багет ножовкой прямо на лестничной клетке, — Вера начала методично разматывать провод от перфоратора, с силой наматывая его на кулак, чтобы расправить жесткие заломы. — Я не буду спать в помещении, которое пахнет затхлым подвалом и машинным маслом.
— Я не дам тебе этого сделать! — Николай перешел на срывающийся фальцет, его лицо пошло неровными красными пятнами от натуги и страха. — Ты посмотри на стену! Посмотри внимательно! Дыры уже просверлены! Если ты сейчас сдернешь рамы, там останутся зияющие кратеры с вырванной краской! Это будет выглядеть в сто раз хуже, чем эти картины! Оставь как есть, я сказал! Ничего критичного не произошло!
— Оставь как есть? — Вера бросила вилку от перфоратора на пол и остановилась в паре метров от мужа, глядя на него долгим, немигающим взглядом. — В этом вся твоя суть, Коля. Оставить как есть, лишь бы не принимать мужских решений. Лишь бы папочка не нахмурил свои седые брови. Обрати внимание на правый подлокотник нашего дивана. Твой заботливый отец, когда тащил мебель по паркету, вырвал кусок обивки. Там зияет дыра. Это тоже оставим как есть? Прикроем вязаной салфеточкой, чтобы не расстраивать старика?
— Он старый человек! У него зрение минус четыре! Он физически не мог заметить, что зацепил ткань! — Николай агрессивно взмахнул рукой, едва не задев позолоченную раму за своей спиной. — Зачем ты придираешься к каждой царапине? Ты просто ищешь повод, чтобы унизить моего отца и растоптать его инициативу! Ты помешалась на своих идеальных поверхностях, на этих мертвых серых стенах! Папа принес сюда жизнь, он хотел сделать нам подарок от чистого сердца!
— Жизнь? — Вера презрительно усмехнулась, кивнув на уродливые полотна. — Мертвые утки со свернутыми шеями, окровавленные клыки и свора собак — это жизнь? Твой отец принес в наш дом грязь, разруху и свое наглое, пещерное самоуправство. А ты стоишь здесь и грудью защищаешь его право гадить посреди нашей гостиной. Ты боишься сказать ему хоть одно слово поперек. Тебе тридцать четыре года, а ты до сих пор трясешься и втягиваешь голову в плечи, как нашкодивший школьник, который ждет отцовского ремня за двойку.
Николай тяжело задышал, раздувая ноздри. Слова жены били точно в цель, вскрывая самую болезненную, глубоко спрятанную правду, которую он отказывался признавать годами. Он вцепился пальцами в края своей футболки, пытаясь подавить нарастающую ярость от собственного бессилия.
— Ты готов жить в хлеву, спотыкаться о сдвинутые столы, дышать строительной пылью и смотреть на эти дыры в стенах, только бы Степан Ильич погладил тебя по головке за послушание, — Вера чеканила каждое слово, не повышая голоса, но ее тон резал пространство хлестче циркулярной пилы. — Ты ничтожество, Коля. Ты пустил сюда человека, который плевать хотел на твой комфорт. Он пометил территорию, как дворовый пес, расставив всё по-своему, а ты стоишь и охраняешь его метки.
— Не смей так говорить о моем отце! — Николай сжал кулаки, делая угрожающий выпад вперед, но тут же отступил обратно к стене, словно привязанный к мертвым кабанам невидимой цепью. — Он всю жизнь на заводе горбатился, чтобы меня на ноги поставить! Он имеет полное право приходить в дом к своему сыну и обустраивать его так, как считает нужным! Мы одна семья! Если он решил повесить эти полотна, значит, они будут висеть здесь! Я запрещаю тебе к ним прикасаться! Отойди от розетки и убери этот инструмент обратно в кладовку, пока я сам его не вышвырнул!
Вера медленно наклонилась, подняла с пола оранжевый блок удлинителя и черную вилку перфоратора. Она не отрывала тяжелого, свинцового взгляда от багрового лица мужа. Металлические штыри с сухим хрустом вошли в пластиковые пазы. Инструмент в ее руках обрел питание. Николай судорожно сглотнул, вдавливаясь лопатками в жесткий багет отцовской картины. В этот самый момент в коридоре громко, требовательно лязгнул поворачиваемый в замочной скважине ключ. Дверь с тяжелым скрипом распахнулась, впуская в прихожую поток прохладного подъездного воздуха и шаркающие, тяжелые шаги.
— А вот и финальный штрих для вашего мавзолея! Принимайте работу, молодежь! — громогласный, уверенный бас Степана Ильича заполнил пространство квартиры, мгновенно вытеснив из нее остатки воздуха.
В прихожей с громким лязгом упал на пол тяжелый полиэтиленовый пакет, набитый металлическим инструментом. Следом за ним в гостиную, грубо отодвинув плечом застывшего в проходе сына, ввалился сам свекор. Он шел уверенно, по-хозяйски, не утруждая себя снятием верхней одежды. Его тяжелые, массивные ботинки с глубоким протектором, забитым засохшей уличной грязью и мелким гравием, безжалостно топтали светлый ворс дорогого бельгийского ковра, оставляя за собой четкую, грязную дорожку. В узловатых, мозолистых руках Степан Ильич победоносно сжимал огромные, разлапистые оленьи рога. Костяк был покрыт толстым слоем липкой, многолетней пыли, а у самого основания желтело въевшееся пятно от старого клея.
— Пап, ты чего так поздно? Мы же договаривались, что ты только цветы польешь и сразу домой поедешь, — голос Николая дрогнул, потеряв всю ту агрессивную уверенность, с которой он только что орал на жену. Он мгновенно ссутулился, его плечи поползли вниз, а руки нервно затеребили край футболки. Мужчина, который секунду назад готов был бросаться на амбразуру ради кусков старого холста, на глазах превратился в жалкого, заискивающего подростка.
— Да какие цветы, Колька! Я как зашел сюда в пятницу, у меня аж зубы свело от тоски! — Степан Ильич проигнорировал робкий вопрос сына, презрительно оглядывая комнату. Он остановился прямо по центру изуродованного паркета, удовлетворенно кивнув на свои криво висящие картины. — У вас же тут не квартира, а операционная палата. Стены серые, мебель бледная, глазу зацепиться не за что. Тьфу, а не дом! Зато теперь посмотри, как заиграло! Уют появился, мужской дух! Я эти картины еще в восьмидесятом из ГДР привез, они в гараже своего часа ждали!
— Вы сейчас же разворачиваетесь, забираете свои грязные кости, выметаетесь в коридор и снимаете обувь, — Вера произнесла это ледяным, режущим тоном, не выпуская из рук тяжелый перфоратор. Оранжевый провод змеился у ее ног, подключенный к сети. — Вы находитесь в чужой квартире. Вы испортили чужое имущество на сотни тысяч рублей.
— О, хозяйка голос подала! — Степан Ильич издевательски хохотнул, даже не подумав сдвинуться с места. Он посмотрел на Веру снисходительно, как на неразумного ребенка, чьи слова не имеют никакого веса в мире взрослых мужчин. — Ты, невестка, мне тут свои порядки не устанавливай. Это дом моего сына. Я ему жизнь дал, я его вырастил, значит, я здесь такой же хозяин. А ты должна спасибо сказать, что я ваше убожество хоть как-то облагородил. Накупили иностранного барахла, а уюта создать не умеете.
Степан Ильич уверенно шагнул к противоположной стене, прямо к огромной, тонкой плазменной панели, висящей на специальном скрытом кронштейне. Он бесцеремонно приложил грязные, пыльные оленьи рога прямо к гладкой графитовой поверхности над телевизором, примеряясь к центру. Острый край кости с противным скрипом царапнул матовую краску.
— Вот сюда они просятся! — рявкнул свекор, довольно прищурив глаз. — Прямо над этим вашим черным квадратом. Композиция должна быть завершенной. Кабаны слева, рога по центру. Колька, тащи пакет из коридора, там молоток и победитовые сверла! Я сейчас тут быстро пару отверстий пробью, на анкера посадим, намертво висеть будут!
— Коля, — Вера перевела тяжелый взгляд на мужа. В этом взгляде не было ни просьбы, ни мольбы. Это был последний, сухой тест на наличие хотя бы капли мужского достоинства. — Скажи своему отцу, чтобы он убрал рога от стены. Прямо сейчас.
Николай судорожно сглотнул. Он переводил затравленный взгляд с жены, держащей готовый к работе инструмент, на отца, который уже нетерпеливо притопывал грязным ботинком. Лицо Николая покрылось испариной. Он сделал неуверенный шаг вперед, нелепо вытягивая руки по швам.
— Пап… ну правда… может, не надо рога? — пробормотал Николай, и его голос сорвался на жалкий, вибрирующий писк. — Там за телевизором провода идут, силовой кабель заложен. Вдруг перебьешь? Да и тяжелые они, стена может не выдержать. Давай мы их пока на лоджию уберем, а потом придумаем, куда пристроить. Ну пожалуйста, пап.
— Ты меня, инженера с тридцатилетним стажем, будешь учить стены сверлить?! — Степан Ильич грозно свел густые седые брови на переносице, и этого оказалось достаточно, чтобы Николай мгновенно замолчал и отступил на шаг назад, покорно опуская голову. — Я по звуку пустоты определяю! Никаких лоджий! Я сказал, висеть будут здесь! Совсем под бабский каблук залез, слова поперек сказать боишься! Тьфу, смотреть тошно!
Степан Ильич брезгливо сплюнул прямо на испорченный паркет, развернулся, тяжело протопал в коридор и через секунду вернулся, сжимая в руке массивный советский молоток с обмотанной синей изолентой рукояткой и длинное толстое сверло. Он снова подошел к стене над дорогим телевизором, нагло игнорируя напряженную, звенящую от ненависти атмосферу в комнате.
Вера смотрела на поникшие плечи своего мужа. В этот момент внутри нее окончательно, с сухим хрустом, лопнул последний невидимый трос, удерживающий остатки уважения к человеку, с которым она прожила пять лет. Николай стоял у стены, слившись с мертвыми кабанами, абсолютно жалкий, раздавленный отцовским авторитетом, покорно ожидая, пока этот грузный, грязный человек вобьет очередной гвоздь в их общую жизнь. Степан Ильич размахнулся, примеряясь острым концом сверла к идеальной поверхности графитовой стены. Вера медленно, до побеления костяшек, сжала черную пластиковую рукоятку перфоратора.
Палец Веры с силой вдавил широкую черную гашетку. Тяжелый профессиональный перфоратор в ее руках дернулся и взревел, наполняя оглушительным, вибрирующим грохотом каждый кубический сантиметр изуродованной гостиной. Звук ударил по ушам с такой невероятной плотностью, что казалось, будто в комнате внезапно заработал мощный двигатель тяжелого промышленного трактора.
Степан Ильич от неожиданности отшатнулся, пальцы его разжались, выронив тяжелый советский молоток. Тот с тупым, глухим стуком грохнулся на паркет, оставив очередную глубокую вмятину на светлом дереве. Длинное победитовое сверло со звоном покатилось под телевизионную тумбу. Николай в панике вжался спиной в угол комнаты, инстинктивно закрывая голову обеими руками, словно ожидая обрушения потолка.
Вера не стала сверлить стену. Она сделала несколько быстрых, чеканных шагов прямо на мужа, не отпуская гашетку. Ревущий инструмент с бешено вращающимся толстым буром оказался в полуметре от лица Николая. Тот влип в обои, округлив глаза от первобытного животного страха, окончательно потеряв человеческий облик и способность здраво мыслить. Убедившись, что муж надежно парализован собственным ужасом, Вера резко отпустила кнопку. Рев оборвался так же внезапно, как и начался.
Она разжала ладони, позволяя массивному перфоратору тяжело рухнуть прямо на рассыпанную бетонную крошку, и резко повернулась к центральной картине с мертвым кабаном. Вера обеими руками намертво вцепилась в толстый позолоченный багет, уперлась ногами в пол и рванула его на себя со всей физической силы, вкладывая в это движение всю накопившуюся ледяную ненависть.
Стена издала сухой, трескучий звук. Длинный пластиковый дюбель не выдержал мощного рывка и вырвался из бетонного плена вместе с огромным, размером с два мужских кулака, куском дорогой графитовой штукатурки. Картина с грохотом рухнула на пол прямо под ноги опешившему Степану Ильичу. В воздух мгновенно поднялось густое облако серой строительной пыли.
Не давая мужчинам опомниться, Вера шагнула влево. Второй рывок. Свора гончих псов полетела на паркет, оставив в стене зияющий кратер с торчащими краями порванной малярной сетки. Третий рывок. Связка мертвых уток присоединилась к общей куче строительного мусора на полу.
Вера высоко занесла ногу в жестком ботинке и с хрустом опустила ее прямо на середину центральной рамы. Дешевый, рассохшийся от многолетнего хранения в гараже деревянный багет с громким треском переломился пополам, обнажая ржавые скрепляющие скобы и куски засохшего клея.
— Ты что творишь, ненормальная?! — Степан Ильич наконец обрел дар речи, выходя из оцепенения. Его грубое лицо налилось дурной, багровой кровью, толстая шея вздулась от напряжения. Он сделал агрессивный, угрожающий шаг к невестке, плотно сжимая пудовые кулаки. — Я эти холсты тридцать лет хранил! Я за них в свое время две зарплаты отдал! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделала, дрянь?!
Вера даже не моргнула. Она абсолютно спокойно выдержала бешеный, полный ярости взгляд грузного мужчины, не отступая назад ни на миллиметр.
— Я очищаю свое пространство от грязи, — голос Веры звучал холодно, размеренно и жестко, легко перекрывая тяжелое, свистящее дыхание свекра. — Вы принесли в мой дом строительный мусор. Вы испортили мой пол, вы изрезали мой диван, вы пробили огромные дыры в моих стенах. Ваше время вышло.
Она резко развернулась на каблуках, подошла к телевизионной тумбе, где прямо на полу валялись принесенные свекром оленьи рога. Короткий, сильный, выверенный удар ноги. Грязная кость с противным, царапающим скрежетом проскользила по испорченному паркету, вылетела в коридор и с грохотом врезалась во входную дверь, оставив на светлых обоях длинную темную полосу.
— Вер… Вер, ну зачем ты так… — Николай наконец отлип от угла, жалко и затравленно переводя взгляд с растоптанных картин на разъяренного отца и обратно на жену. — Это же просто вещи… Зачем было ломать… Мы же могли просто поговорить, всё обсудить… Папа, не сердись на нее, она просто устала с дороги, сейчас всё уберем…
— Заткнись, Коля, — Вера оборвала его жалкий, вибрирующий лепет одним коротким, хлестким словом, прозвучавшим как выстрел. — Твой лимит на разговоры исчерпан. Ты стоял и молча смотрел, как этот человек целенаправленно уничтожает нашу квартиру. Ты защищал его право вытирать об меня ноги. Ты предал всё, что мы здесь создавали, ради того, чтобы остаться удобным сыночком в глазах папочки.
Она быстро наклонилась, подхватила с пола переломанную пополам раму с кабаном и с невероятной силой швырнула ее в темный коридор, прямо поверх грязных оленьих рогов. Затем туда же безжалостно полетели собаки и утки. Старые пожелтевшие холсты рвались, зацепляясь за металлические углы тумбы для обуви.
— А теперь слушайте меня очень внимательно, вы оба, — Вера медленно выпрямилась, властным жестом указав рукой на распахнутую входную дверь, за которой виднелась серая бетонная площадка лестничной клетки. — Вы берете свои гвозди, свои молотки, собираете свои разодранные пыльные тряпки и кости в охапку и выметаетесь отсюда. Прямо сейчас.
— Да я тебя на место поставлю! — рявкнул Степан Ильич, обильно брызгая слюной от бессильной ярости. — Колька, ты чего стоишь как истукан?! Твоя баба совсем берега потеряла! А ну, быстро вправь ей мозги, пока я сам этого не сделал!
Николай конвульсивно дернулся вперед, но, встретившись с пустым, абсолютно мертвым взглядом Веры, намертво застыл на месте. Он физически ощутил, что это конец. В этом холодном взгляде больше не было ни злости, ни обиды, ни привязанности. Там осталась только абсолютная, выжженная пустота.
— Если вы не выйдете за эту дверь через десять секунд, я выкину ваши вещи в открытое окно, а потом выкину следом твоего трусливого сынка, — Вера уверенно шагнула в коридор, смахнула куртку Николая со спинки изуродованного дивана и брезгливо бросила ее на кучу мусора у самого порога. — Пошли вон. Оба.
Степан Ильич тяжело, со свистом задышал, сжав челюсти так, что под кожей заходили крупные желваки. Он окончательно понял, что продавить или запугать эту ледяную женщину больше не получится. Густо сплюнув прямо на остатки строительной пыли, он грубо, со злостью оттолкнул плечом собственного сына, молча наклонился, сгреб в охапку порванные холсты вперемешку с костями и тяжело вышагнул на лестничную клетку. Николай, низко опустив голову и глядя исключительно себе под ноги, поплелся следом за отцом, судорожно подхватывая с пола свою скомканную куртку.
Громко, с металлическим лязгом щелкнул замок входной двери. Вера осталась стоять посреди разрушенной гостиной. Дорогой паркет был безжалостно изуродован глубокими царапинами и щедро засыпан бетонной крошкой, в светлой обивке дивана зияла рваная дыра, а на некогда идеальной графитовой стене чернели три вырванных с корнем глубоких кратера. Воздух в комнате был пропитан едким запахом строительной пыли и старой грязи, но пространство квартиры наконец-то стало абсолютно чистым от чужого присутствия…
