Она сидела на скамейке и кормила голубей остатками булки, когда рядом кто-то плюхнулся так резко, что скамейка качнулась. Галина Сергеевна даже не сразу посмотрела в сторону. Она привыкла к этому парку, к его шуму, к пенсионерам с собаками и мамашам с колясками. Но что-то в этом резком движении было не то. Слишком много воздуха от него. Слишком много отчаяния.
Девушка была молодая. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Тёмные волосы, коротко стриженные, чёлка косо лежала на лбу. По щекам растеклась тушь. Она не плакала сейчас, но было видно, что плакала совсем недавно. Губы были сжаты, руки лежали на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что побелели косточки.
Галина Сергеевна кинула последний кусок булки голубям и подождала. Она не собиралась ни о чём спрашивать. Мало ли кто плачет в парке. У каждого своя история.
Но девушка сама повернулась к ней.
— Вы Галина Сергеевна? — спросила она. Голос был ровный, только чуть хрипловатый, как бывает после долгого плача.
Галина Сергеевна посмотрела на неё внимательно. Лицо незнакомое. Совсем.
— Да, — сказала она осторожно. — А вы кто?
Девушка не ответила сразу. Она смотрела куда-то поверх кустов, туда, где дорожка поворачивала к фонтану. Потом снова посмотрела на Галину Сергеевну, и в глазах её было что-то такое, что сразу захотелось встать и уйти. Не страх. Не злость. Что-то среднее между ними, и ещё что-то третье, чему Галина Сергеевна не могла подобрать слово.
— Меня зовут Катя, — сказала девушка. — Я знакома с вашим мужем. С Андреем.
Голуби разлетелись. Галина Сергеевна не заметила, как выронила остаток пакета. Он лежал у её ног, а несколько крошек высыпалось на асфальт.
— С Андреем, — повторила она. Не вопрос. Просто повторила, потому что нужно было что-то сказать.
— Мы вместе уже полгода, — сказала Катя. И голос её при этом не дрогнул. Скорее стал тише, но не от стыда, а как будто от усилия держаться. — Я понимаю, что это… Я понимаю. Но я пришла не ругаться с вами. Я пришла поговорить.
Галина Сергеевна смотрела на неё. Она чувствовала, как внутри что-то медленно перемещается. Как бывает, когда встаёшь с дивана слишком резко и земля на секунду уходит из-под ног. Только сейчас она сидела неподвижно, и земля никуда не уходила, а это ощущение всё равно было.
— Сколько вам лет? — спросила она.
— Двадцать шесть, — ответила Катя.
Двадцать шесть. Андрею пятьдесят. Их старший сын Дима старше этой девушки на два года.
— И что вы хотите мне сказать? — спросила Галина Сергеевна. Она сама удивилась своему голосу. Он был спокойный. Ровный. Как будто она спрашивала кассиршу в магазине, есть ли сдача с пятисот рублей.
Катя наконец расцепила руки. Вытерла ладонью щёку, размазала остатки туши ещё сильнее.
— Я хочу попросить вас его отпустить, — сказала она.
Галина Сергеевна не ответила.
— Он рядом со мной живой, — продолжала Катя, и теперь в голосе появилось что-то горячее, торопливое, как будто она боялась, что её остановят. — Он сам мне говорит. Что там, с вами, он просто существует. А здесь он… он другой человек. Он смеётся. Он строит планы. Понимаете?
— Понимаю, — сказала Галина Сергеевна.
Катя чуть осеклась, не ожидала такого ответа.
— К вам у него только чувство вины, — сказала она уже тише. — Он сам так говорит. Потому что вы… он говорит, что вы святая. Что вы всё для него сделали. Но это не любовь. Это долг. А долг и любовь это разные вещи, вы же понимаете.
Галина Сергеевна молчала. Она смотрела на фонтан, где какой-то мальчик лет четырёх пытался запустить кораблик. Кораблик не слушался, плыл не туда. Мальчик тянулся за ним и чуть не падал через бортик. Бабушка держала его за ворот куртки и что-то говорила, но мальчик всё равно тянулся.
— Вы уже пожили своё, — сказала Катя.
Вот тут что-то щёлкнуло. Не внутри. Снаружи. Как будто в воздухе между ними что-то изменилось.
Галина Сергеевна медленно повернула голову и посмотрела на девушку. Посмотрела долго. На растёкшуюся тушь. На крепко сжатые снова руки. На дорогой телефон, который торчал из кармана куртки.
— Пожила своё, — повторила она тихо.
— Я не хотела вас обидеть, — сказала Катя, и в голосе появилось что-то похожее на извинение, но только похожее. — Просто есть вещи, которые нужно принять. Вы взрослый человек. Вы справитесь.
— Вы правы, — сказала Галина Сергеевна.
Она подняла с земли пустой пакет, аккуратно сложила его и убрала в сумку. Встала. Поправила куртку.
— До свидания, — сказала она девушке.
И пошла по дорожке к выходу. Не быстро. Не медленно. Просто пошла.
Она не помнила, как дошла до дома. Помнила только, что на перекрёстке долго стояла на зелёный свет и не шла, потому что не могла сдвинуться с места. Потом кто-то сзади тихонько кашлянул, она очнулась и перешла дорогу.
Дома было тихо. Андрей должен был прийти около шести, она знала его расписание наизусть за тридцать лет. Сейчас было без двадцати пять.
Она поставила чайник. Достала чашку. Сняла куртку и повесила на крючок. Всё это она делала медленно, как будто каждое движение требовало отдельного усилия, отдельного решения.
Полгода. Полгода это было. Значит, в октябре началось. Она вспомнила октябрь. Андрей тогда вдруг купил новые джинсы. Не такие, которые носил всегда, практичные тёмно-синие с прямыми штанинами, а какие-то другие. Зауженные. Она ещё подумала про себя, что странно, что они ему идут. Потом был флакон с каким-то запахом. Не одеколон, который она покупала ему на день рождения каждый год. Другой. Сладковатый, с чем-то восточным. Она спросила, кто подарил. Он сказал, что купил сам. Она не стала больше спрашивать.
Теперь она стояла над чашкой с чаем и думала про октябрьские джинсы.
Потом услышала ключ в замке.
Андрей вошёл, снял ботинки, повесил куртку. Обычные движения, которые она видела тридцать лет подряд. Он прошёл в кухню, увидел её и чуть замедлился.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила она.
Она смотрела на него. Пятьдесят лет. Виски уже совсем седые. Он всегда был хорошим. Он всегда был надёжным. Он починил три машины, отремонтировал две квартиры, поставил на ноги двух сыновей. Он никогда не кричал. Почти никогда.
— Сегодня ко мне подходила девушка в парке, — сказала Галина Сергеевна. — Катя. Двадцать шесть лет. Она сказала, что вы вместе уже полгода.
Андрей стоял у холодильника. Рука его застыла на ручке.
— Галя… — начал он.
— Это правда? — спросила она.
Пауза была долгой. Галина Сергеевна считала про себя. Один. Два. Три. На счёте семь он ответил.
— Да, — сказал он. — Правда.
Она кивнула. Поставила чашку на стол. Села.
— Расскажи, — сказала она.
Он сел напротив. Долго смотрел на скатерть. На той скатерти было несколько пятен, которые не отстирывались до конца, она давно хотела купить новую, но всё забывала.
— Я не знаю, как объяснить, — сказал он наконец.
— Попробуй, — сказала она.
— Мне пятьдесят лет, Галя, — сказал он. — Я оглянулся и понял, что жизнь прошла. Что я не жил. Что я просто… тянул. Работа, дом, работа, дом. Мы никуда не ездили. Мы ни о чём не мечтали. Мы просто существовали рядом.
— Мы растили детей, — сказала она.
— Да, — согласился он. — Растили детей. Платили за квартиру. Откладывали на ремонт. Я понимаю. Но когда я с ней… я почувствовал себя другим человеком. Молодым. Как в двадцать лет. Как будто всё ещё можно.
— Что можно? — спросила она.
— Начать заново, — сказал он. И посмотрел на неё. Глаза у него были несчастные. Это она видела хорошо. Он и правда был несчастный, это не было притворством. Просто несчастье его было не из-за неё.
Галина Сергеевна встала. Вышла из кухни. Зашла в спальню, закрыла дверь, легла на кровать и уставилась в потолок.
Потолок был белый. На нём было маленькое пятнышко от давнего протечения, которое заштукатурили, но след всё равно остался. Она смотрела на это пятнышко и думала о том, что они купили эту квартиру двенадцать лет назад. До этого была другая, поменьше. А до той, в самом начале, была комната в коммунальной квартире на четвёртом этаже без лифта.
Она вспомнила ту комнату очень отчётливо, как будто это было вчера. Двенадцать квадратных метров. Старая кровать с панцирной сеткой, которая прогибалась посередине. Общая кухня с тремя другими семьями, где всегда кто-нибудь что-нибудь готовил. По утрам в магазин за молоком нужно было идти к пяти утра, иначе не успеешь, разберут. Она вставала в четыре сорок пять, натягивала пальто прямо на халат и шла. Зимой было темно. Иногда она стояла в очереди и думала, что это, наверное, не навсегда, что потом будет лучше.
Потом было лучше. Потом было намного лучше. Но пока было плохо, она ни разу не попросила его что-то изменить. Она просто шла в пять утра за молоком.
А платья она шила сама, потому что купить было не на что. У неё была швейная машинка, простая, без всяких наворотов. Она покупала ткань на рынке, самую дешёвую, и шила. Однажды сшила себе платье из синей ткани в мелкий белый цветочек. Оно получилось хорошо. Андрей тогда сказал, что она красивая. Она тому платью была рада больше, чем любой купленной вещи после.
Она лежала и смотрела в потолок, и думала про то синее платье. Непонятно было, зачем думать про него именно сейчас, но мысли шли куда шли.
Утром она встала как обычно. Сварила кашу. Покормила кота Фёдора, который орал под ногами с самого рассвета. Андрей вышел на кухню, взял кофе, сел. Они ели молча. Это была не злая тишина. Просто тишина.
— Завтра наша годовщина, — сказала она.
Он поднял глаза.
— Я помню, — сказал он.
— Мы собирались в ресторан.
— Я помню, — повторил он.
— Ты пойдёшь? — спросила она.
Он помолчал.
— Да, — сказал он. — Если ты хочешь.
— Хочу, — сказала она.
Она не знала, зачем хочет. Может быть, потому что тридцать лет это тридцать лет. Может быть, потому что она уже выбрала этот ресторан и даже позвонила, попросила столик у окна. Может быть, просто потому что нужно было закрыть это как-то правильно. Не хлопком двери. Не скандалом. А как-то иначе.
Ресторан назывался «Алтай» и был совсем не пафосным. Деревянные панели на стенах, мягкий свет, столики с белыми скатертями. Именно сюда они ходили десять лет назад на двадцатилетие свадьбы. Она помнила, что тогда взяла рыбу в сливочном соусе, и было очень вкусно, и Андрей сказал, что нужно приходить сюда почаще. Но больше они сюда не приходили.
Она надела тёмно-синее платье. Не то, сшитое из рыночной ткани. То осталось где-то в памяти. Это было купленное, хорошего кроя, она купила его год назад и почти не надевала. Посмотрела на себя в зеркало. Пятьдесят два года. Волосы чуть тронуты сединой у висков, но она не красила, ей нравилось так. Лицо немного усталое, но не старое. Просто живое.
Андрей надел рубашку и пиджак. Он старался. Это было видно. Может быть, это его как-то облегчало.
В ресторане было немноголюдно. Столик у окна был свободен. Они сели, взяли меню. Официант был молодой, с аккуратной причёской, принёс воды и хлеб.
— Что будете? — спросил он.
Галина Сергеевна выбрала рыбу. Снова рыбу в сливочном соусе, как десять лет назад. Андрей взял мясо. Они заказали бокал вина каждому.
Сидели. Смотрели на улицу за окном. Осень уже почти перешла в зиму, первые листья намокли и лежали на асфальте, прохожие шли быстро, подняв воротники.
— Тридцать лет, — сказала она.
— Да, — сказал он.
— Долго.
— Долго, — согласился он.
Принесли вино. Она взяла бокал, но не пила. Просто держала.
Андрей смотрел на скатерть. Потом поднял глаза. Она увидела, что он решился что-то сказать. По тому, как он чуть выпрямился. Как взял бокал и поставил обратно, не отпив.
— Галя, — начал он. — Я должен тебе сказать кое-что.
— Говори, — сказала она.
Он помолчал ещё немного. Потом сказал:
— Катя ждёт ребёнка.
Галина Сергеевна не сразу поняла. Потом поняла.
— Она беременна, — сказал он, как будто уточняя, потому что она молчала.
— Я поняла, — сказала она тихо.
За окном прошла женщина с красным зонтиком. Зонтик был яркий, совсем не осенний.
— Я не могу её бросить в такой ситуации, — сказал Андрей. Голос у него был ровный. Слишком ровный. Как у человека, который долго готовил слова. — Я понимаю, что это… Я понимаю, что это ужасно по отношению к тебе. Но я не могу.
— Ты её любишь? — спросила она.
Он снова помолчал.
— Я не знаю, — сказал он. — Но это уже не важно. Важно, что будет ребёнок.
Галина Сергеевна поставила бокал на стол. Аккуратно. Без звука.
— И что ты предлагаешь? — спросила она.
— Я уйду, — сказал он. — Я уже подумал обо всём. Квартира остаётся тебе. Машина тоже. У меня сейчас нет денег, ты сама понимаешь. Но имущество, всё что нажили, всё твоё. Это честно. Я понимаю, что этим не компенсирую. Но это то, что я могу сделать.
— Честно, — повторила она. Не насмешливо. Просто повторила.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он. И это тоже была правда. Она видела, что правда.
— Я знаю, — сказала она.
Он смотрел на неё с каким-то ожиданием. Может быть, ждал слёз. Может быть, слов. Может быть, того, что она встанет и уйдёт. Или что начнёт говорить, высказывать всё накопившееся за тридцать лет.
Она не сделала ничего из этого.
— Хорошо, — сказала она.
— Что хорошо? — не понял он.
— Хорошо, что ты сказал, — объяснила она. — Иди. Я посижу ещё немного.
Он смотрел на неё долго. Потом встал. Застегнул пиджак. Положил деньги на стол, на оба ужина.
— Галя…
— Иди, Андрей, — сказала она.
Он пошёл к выходу. Она не смотрела ему вслед. Смотрела в окно на мокрые листья на асфальте.
Потом подозвала официанта.
— Принесите мне карту вин, пожалуйста, — сказала она. — Самое дорогое, что у вас есть.
Официант чуть удивился, но принёс карту. Она выбрала бутылку, не вдаваясь в подробности. Просто ткнула в верхнюю строчку.
— Вы уверены? — переспросил официант.
— Абсолютно, — сказала она.
Он принёс бутылку. Открыл. Налил в бокал.
Она взяла бокал и сделала глоток. Вино было хорошим. Очень хорошим, насыщенным, с каким-то долгим послевкусием. Она не разбиралась в вине, никогда особенно не разбиралась. Но это было хорошее вино, это она поняла сразу.
За окном шёл мелкий дождь. Прохожих почти не осталось. Ресторан постепенно заполнялся вечерними посетителями. Где-то смеялась пара, молодая, лет тридцати. За другим столиком сидела пожилая женщина с книгой. Официант переставлял приборы.
Галина Сергеевна сидела и пила вино. Медленно. Никуда не торопясь.
Она думала о том, что завтра нужно будет позвонить Диме. Старший сын, двадцать восемь лет, живёт в другом городе, приезжает на праздники. Он будет растерян, когда узнает. Может, злиться. Она не знала ещё, что ему скажет. Просто скажет правду, наверное.
Ещё нужно будет позвонить Серёже. Младший, двадцать пять лет, ещё учится, снимает комнату недалеко. Серёжа всегда был тихим, он переживает внутри, не показывая. Ему будет трудно.
Но это завтра. Сейчас было только вечернее кафе, хорошее вино, дождь за окном и странное ощущение, которое она не сразу опознала. Оно не было радостным. Оно не было горьким. Оно было как первый вдох после долгого времени под водой. Просто воздух. Просто возможность дышать.
Она допила бокал. Налила ещё.
Фёдор встретил её у двери. Громко требовал еды, хотя миска была полная. Просто хотел внимания.
— Ну иди, — сказала она ему, и он потёрся о ногу.
Она прошла в спальню, переоделась. Сняла платье, повесила аккуратно. Легла. Фёдор запрыгнул на кровать, потоптался и устроился рядом.
За окном всё ещё шёл дождь. Она слышала, как он барабанит по подоконнику.
Она не плакала. Она ждала, что заплачет, потому что казалось, что так должно быть. Но слёзы не приходили. Было только это тихое, странное, почти незнакомое ощущение пустоты. Не страшной пустоты. Просто пространства. Много пространства вокруг, и в нём можно двигаться в любую сторону.
Она не знала, в какую сторону пойдёт. Но пространство было.
Это было уже что-то.
Утром она сварила кофе на одного. Первый раз за тридцать лет. Всегда варила на двоих, даже когда Андрей уезжал в командировки, по привычке. Сейчас сварила на одного. Налила в свою чашку с синей каймой. Села у окна.
Дождь прекратился. На улице было серо, но сухо. Соседская кошка сидела на крыльце напротив и умывалась.
Галина Сергеевна пила кофе и думала о том, что надо бы разобрать гардероб. Давно откладывала. Там были вещи, которые она не надевала по несколько лет, и вещи, которые уже малы, и вещи, которые она когда-то любила, а потом забыла. Хорошее занятие для выходных.
Ещё она подумала, что можно записаться на курсы по живописи. В районном Доме культуры были объявления, она видела несколько раз. Акварель по четвергам. Она никогда не рисовала, но всегда думала, что хотела бы попробовать.
Потом позвонила Диме.
— Мам, привет, — сказал он. Голос сонный, там было на два часа раньше. — Всё нормально?
— Нормально, — сказала она. — Дима, мне нужно тебе кое-что сказать. Мы с папой расстаёмся.
Тишина.
— Что? — спросил он.
— Расстаёмся, — повторила она ровно. — Мы поговорили. Всё решено. Я в порядке.
— Мам, подожди, что случилось, почему…
— Папа тебе всё расскажет сам, — сказала она. — Я просто хотела, чтобы ты знал от меня первым.
Она услышала, как он встал с кровати, зашаркали шаги.
— Мам, ты точно в порядке?
— Точно, — сказала она. — Правда. Ты приедешь на Новый год?
— Ну да, конечно…
— Вот и хорошо. Пока, сынок.
Она повесила трубку. Фёдор смотрел на неё с дивана.
— Что смотришь? — сказала она ему. — Всё нормально.
Серёжа, когда она позвонила ему вечером того же дня, долго молчал. Потом спросил тихо:
— Мам, тебе помочь надо? Может, я приеду?
— Не надо приезжать, — сказала она. — Я справляюсь. Приедь просто на выходных, поешь нормально. Я пирог сделаю.
— Какой пирог? — растерялся он.
— С яблоками, — сказала она. — Ты же любишь с яблоками.
Серёжа приехал в субботу. Она сделала пирог. Они сидели за столом, пили чай. Серёжа был растерян и старался не показывать. Ел пирог и смотрел на неё внимательно, как будто проверял, действительно ли она в порядке.
— Мам, — сказал он наконец. — А ты… ты не грустишь?
— Грущу, — сказала она честно. — Немного. Тридцать лет всё-таки. Но не так, как ты думаешь.
— А как?
Она подумала.
— Знаешь, когда долго носишь тяжёлую сумку, — сказала она, — и привыкаешь, что она тяжёлая, и уже не замечаешь. А потом ставишь её на землю, и плечо болит ещё какое-то время. Но всё равно легче.
Серёжа долго смотрел на неё.
— Понял, — сказал он тихо.
Они ещё помолчали. Потом Серёжа съел ещё кусок пирога, и они стали говорить о другом. О его учёбе, о том, что на следующей весне он, наверное, наконец закроет все долги по предметам. О том, что сосед по комнате завёл хомяка и хомяк грызёт всё подряд. О том, что в кино вышел новый фильм, который надо обязательно посмотреть.
Нормальный разговор. Живой.
Когда он уходил, обнял её у двери. Крепко. Он был выше неё на голову, этот её тихий Серёжа, и она вдруг подумала, как давно не замечала, что он вырос.
— Позванивай, — сказала она.
— Буду, — пообещал он. И ушёл.
Она закрыла дверь. Фёдор немедленно пришёл и потёрся о ногу.
— Ну вот и поели, — сказала она ему.
Адвокат был немолодой мужчина с усталыми глазами и кофе в картонном стакане. Он посмотрел на её документы, что-то поспрашивал. Развод при наличии совместного имущества, взрослые дети, всё имущество передаётся жене по взаимному согласию. Он сказал, что это хорошо, что без споров это гораздо проще.
— Бывает по-другому? — спросила она.
— Ещё как бывает, — сказал он и допил кофе.
Андрей подписал все бумаги без возражений. Они увиделись в нотариальной конторе, сидели за одним столом. Он выглядел усталым. Похудел немного. Она смотрела на него и думала, что знала этого человека тридцать лет, знала, как он пьёт чай, как ворочается во сне, как хмурится, когда думает. И сейчас он сидел напротив и был почти чужим. Не враждебным. Просто чужим.
— Ты в порядке? — спросил он вполголоса, пока нотариус выходила за чем-то.
— В порядке, — сказала она.
— Правда?
— Правда.
Он кивнул. Смотрел на свои руки.
— Прости меня, Галя, — сказал он тихо.
— Уже простила, — сказала она. Не потому что это было красиво звучать. А потому что это было правдой. Злость была, но небольшая, и она уходила. Обида была, но тоже не такая, чтобы носить её долго.
Больше всего было просто усталости. И где-то под усталостью, под всем остальным, этот воздух. Пространство.
После нотариуса она зашла в кафе, взяла эклер и кофе. Сидела одна за маленьким столиком у стены. Ела эклер. Думала ни о чём особенном.
Позвонила Люда. Подруга с работы, знакомы двадцать лет.
— Галь, слышала уже от Серёжи, он Алёнке рассказал, а та мне… Ты как?
— Ем эклер, — сказала Галина Сергеевна.
Пауза.
— Ну и правильно, — сказала Люда. — Хороший хоть?
— Очень, — сказала она.
— Слушай, давай в эти выходные погуляем? Новый сквер открылся за вокзалом, там говорят красиво.
— Давай, — согласилась она.
В выходные они гуляли по новому скверу. Люда рассказывала про соседей, про своего мужа Костю, который снова купил какой-то инструмент, хотя уже некуда. Галина Сергеевна слушала и время от времени говорила что-то в ответ. Было хорошо. Просто хорошо. Холодно, но сухо. Они купили горячий чай в бумажных стаканчиках и шли по дорожке, усыпанной хвоей.
— Тебе на работе сказала? — спросила Люда.
— Не всем, — сказала она. — Зачем.
— Ну, разговоры всякие…
— Пусть, — сказала Галина Сергеевна. — У людей всегда разговоры. Они поговорят и перестанут.
Люда посмотрела на неё сбоку.
— Ты держишься хорошо, — сказала она. Не как комплимент. Как наблюдение.
— Стараюсь, — ответила она.
На работе она продолжала приходить в половину девятого, как обычно. Садилась за свои бумаги, отвечала на звонки, пила кофе в обед вместе с коллегами. Некоторые знали, некоторые нет. Те, кто знал, поначалу смотрели с чуть большим вниманием. Она не замечала этих взглядов намеренно.
Одна коллега, Вера Павловна, немолодая и добрая, однажды подошла к ней в коридоре и тихонько сжала руку.
— Держись, — сказала она. — Ты сильная.
Галина Сергеевна кивнула. Сильная или нет, она не знала. Она просто жила. Продолжала жить, потому что другого варианта не было и она, если честно, его не искала.
В ноябре она записалась на акварель. Занятия были по четвергам, в шесть вечера, в районном Доме культуры. Группа оказалась небольшой, восемь человек, в основном женщины. Преподавательница, молодая девушка с длинными тёмными волосами, принесла кисти и краски и сказала, что сначала они будут учиться видеть.
— Видеть? — переспросила одна из женщин.
— Видеть, что есть на самом деле, а не то, что думаете, что должно быть, — сказала преподавательница. — Это разные вещи.
Галина Сергеевна сидела с кистью в руке и смотрела на белый лист. Сначала казалось, что ничего не получится. Потом начало получаться. Не хорошо, не красиво, но получаться. Пятна синего и серого на белой бумаге.
Она шла домой после занятий пешком, хотя могла бы на автобусе. Было холодно, но она шла медленно и смотрела по сторонам. На витрины, на прохожих, на деревья без листьев, на фонари. Просто смотрела.
Дома Фёдор встречал её с требовательным мяуканьем.
— Сейчас, — говорила она ему. — Подожди.
Снимала пальто. Мыла руки. Кормила его. Потом ставила чайник.
Жизнь шла.
Дима приехал в декабре, как и обещал. Сидел на кухне, ел суп, смотрел на мать. Он был похож на отца внешне, такой же широкоплечий, с теми же серыми глазами. Но характером, наверное, в неё. Основательный, молчаливый в серьёзных вещах.
— Мам, — сказал он за вторым тарелкой. — Ты правда нормально?
— Правда.
— Тебе деньги нужны? Я могу…
— Не нужны, — сказала она. — У меня всё есть. Квартира есть, работа есть, Фёдор есть.
Дима посмотрел на кота.
— Фёдор жирный, — сказал он.
— Не жирный, — вступилась она. — Пушистый.
Дима засмеялся. Она тоже засмеялась. Это было хорошо. Просто хорошо.
За ужином они говорили про его работу, про его девушку Настю, с которой они уже два года. Галина Сергеевна слушала и думала, что Настя ей нравится, хотя они виделись всего пару раз. Спокойная девушка, умная. Дима рядом с ней становился мягче.
— Вы думаете о свадьбе? — спросила она между делом.
Дима засмущался. Для такого большого человека это было неожиданно трогательно.
— Думаем, — сказал он. — Но пока не решили.
— Хорошо, — сказала она. — Не торопитесь. Главное, чтобы точно.
— Ты говоришь это, потому что у вас с папой…
— Нет, — сказала она. — Я говорю это потому что так думаю. Всегда думала. Просто раньше не говорила вслух.
Он уехал после Нового года. Они обнялись у двери.
— Ты приезжай весной, — сказала она. — Я посажу что-нибудь на балконе. Ты помнишь, как мы в детстве сажали лук в ящик?
— Помню, — улыбнулся он. — Он вырастал кривой.
— Зато свой, — сказала она.
Новый год она встретила с Людой и ещё двумя подругами. Сидели у Люды дома, ели, смотрели телевизор, Костя рассказывал анекдоты. В полночь открыли шампанское. Галина Сергеевна подняла бокал и подумала, чего желать. Ничего конкретного не придумала. Просто подумала, что пусть всё идёт так, как идёт. Это уже неплохое пожелание.
Зима проходила. Приходили четверги с акварелью. Постепенно у неё начало получаться что-то похожее на настоящее. Не шедевры. Но живые, похожие на то, что она видела. Однажды она нарисовала вид из своего окна, с голым деревом во дворе и куском серого неба. Преподавательница посмотрела и сказала, что чувствуется настроение.
— Какое настроение? — спросила Галина Сергеевна.
— Спокойное, — сказала преподавательница. — Но не пустое. Наполненное.
Галина Сергеевна посмотрела на свой рисунок. Голое дерево, серое небо. Может быть, правда наполненное.
В феврале Серёжа позвонил взволнованный.
— Мам, — сказал он, — Алёна беременна. Мы ждём ребёнка.
Она замерла на секунду. Потом выдохнула.
— Серёжа, — сказала она. — Это хорошо?
— Хорошо, — сказал он, и в голосе было что-то такое, что она сразу успокоилась. — Мы рады. Мы… в общем, мы думали поженить ребёнком, но теперь сразу всё вместе.
— Когда ждёте?
— В августе. Девочка будет.
Девочка. Внучка.
Галина Сергеевна не заметила, что улыбается. Широко, по-настоящему.
— Серёжа, — сказала она. — Вы молодцы.
— Мам, ты рада? — уточнил он. Как маленький спрашивал.
— Очень рада, — сказала она. И это тоже было правдой.
Она повесила трубку и долго сидела на диване. Фёдор запрыгнул рядом, посмотрел на неё зелёными глазами.
— Дед будет знать? — спросила она его вслух. Кот не ответил.
Наверное, Серёжа скажет отцу. Это его дело. Андрей теперь жил в другой квартире, снимал где-то. Они не общались. Иногда она вспоминала какую-нибудь мелочь, что надо бы ему передать, какой-то документ или звонок, и каждый раз ловила себя на этом с небольшим удивлением. Рефлекс тридцати лет. Он уходил медленно.
Зима кончилась. Пришла весна. Длинная, затяжная, с дождями и резкими теплыми днями посередине. Она разобрала гардероб. Отдала в благотворительность три пакета вещей. Купила себе новый плащ. Светло-серый. Он ей шёл.
На акварели она нарисовала ветку сирени. Получилось. По-настоящему получилось. Преподавательница попросила разрешения повесить работу на выставку в Доме культуры. Галина Сергеевна согласилась и потом зашла посмотреть на свою ветку на стене, среди других работ. Постояла перед ней минут пять.
Люда звонила и предлагала разные занятия. Бассейн по средам. Скандинавская ходьба по выходным. Галина Сергеевна на бассейн согласилась. Скандинавская ходьба осталась на потом.
Однажды утром, стоя у плиты с кофе, она подумала про ту девушку в парке. Катю. Попыталась вспомнить лицо. Растёкшаяся тушь. Сцепленные руки. Голос, когда она говорила, что Андрей рядом с ней живой.
Интересно, думала Галина Сергеевна, она тогда верила в то, что говорила. Наверное, верила. Это искреннее было, как ни посмотри. Просто она тогда ещё не знала, что мужчины, которые ищут молодость в другом человеке, привозят с собой всю свою усталость. Что она не уходит только потому, что рядом кто-то моложе.
Это не злость была в мыслях. Просто соображение.
Кофе был горячий, хороший. За окном цвела яблоня у соседнего дома. Бело-розовая. Фёдор сидел на подоконнике и следил за воробьями.
Жизнь шла.
В мае Серёжа переехал с Алёной в нормальную квартиру. Галина Сергеевна помогала разбирать коробки. Алёна была большая уже, красивая, живая, смеялась на каждом шагу. Они вместе расставляли посуду по полкам.
— А это что? — спросила Алёна, вытаскивая из коробки старую кружку с отколотой ручкой.
— Серёжина ещё со студенчества, — объяснила Галина Сергеевна. — Выкинь, не жалей.
— Не выкину, — сказала Алёна. — Поставлю под карандаши.
Галина Сергеевна засмеялась.
Когда вечером она ехала домой в автобусе, внутри было что-то тёплое. Не громкое. Просто тёплое.
В июне она съездила с Людой на три дня в соседний город. Они жили в маленькой гостинице, ходили по музеям и кафе, смотрели на реку. Однажды вечером они сидели на набережной с бокалом вина и смотрели на воду.
— Ты изменилась, — сказала Люда.
— В лучшую или в худшую? — спросила Галина Сергеевна.
— Не знаю, — сказала Люда задумчиво. — Стала спокойнее. Как будто раньше всё время немного напряжённой была. А теперь нет.
Галина Сергеевна подумала над этим.
— Может быть, — сказала она.
Река текла тихо. На другом берегу зажигались огни.
Август наступил неожиданно, как всегда наступает август. Жаркий, плотный, с запахом пыли и горячего асфальта. Галина Сергеевна взяла отпуск на две недели.
Алёна звонила почти каждый день. Жаловалась на жару, на то, что неудобно спать, на то, что маленькая уже толкается очень активно.
— Как назовёте? — спросила однажды Галина Сергеевна.
— Варей, — сказала Алёна. — Варвара. Старинное имя, красивое.
— Красивое, — согласилась она.
Варя. Внучка Варя.
Она поймала себя на том, что несколько раз в день думает об этом имени. Произносит его мысленно. Варя. Маленькая девочка, которой ещё нет, но которая уже есть. Которую уже любят.
Серёжа позвонил рано утром, в начале августа. Она ещё не успела допить кофе.
— Мам, едем в роддом.
— Езжайте, — сказала она спокойно. — Я жду. Напишешь, как только всё хорошо.
— А если…
— Всё будет хорошо, — сказала она. — Езжайте.
Она поставила телефон рядом и дочитала книгу, которую читала последние дни. Потом сделала уборку. Потом приготовила обед. Потом поливала цветы на балконе. Маленькие, в горшочках, она в этом году наконец начала их выращивать. Герань, фиалки, ещё что-то, она забыла название, но оно цвело красивым оранжевым.
Сообщение пришло в половине четвёртого.
«Мам. Варя родилась. Всё хорошо. 3200, 51 см. Алёна молодец».
Она прочитала его три раза.
Потом встала с дивана, вышла на балкон. Был тёплый день, облачный, лёгкий ветер. Цветы качались в горшочках.
Она стояла и смотрела на улицу. Ничего особенного не было на улице. Просто улица, прохожие, деревья в зелёных кронах. Но стоять было хорошо. Просто стоять и смотреть.
Фёдор вышел следом и тоже сел смотреть с балкона, с достоинством, как будто тоже ждал этого дня.
Она написала Серёже. Длинное сообщение, потом стёрла, написала короче. «Серёжа. Я так рада. Целую вас. Когда можно приехать?»
Он ответил через час. «Завтра утром. Ждём».
Она пошла на кухню готовить. Суп, пирог с яблоками, потому что Серёжа любит, и Алёна, наверное, после роддома захочет домашнего. Она готовила и думала о том, что нужно будет купить Варе. Что-нибудь мягкое. Маленькое. Она не знала ещё что именно, но завтра зайдёт в магазин и посмотрит.
Вечером, когда кастрюли стояли остывать, а в квартире был запах пирога, она позвонила Диме.
— Брат тебе уже написал? — спросила она.
— Написал, — сказал Дима. И голос у него был мягкий, несмотря на обычную сдержанность. — Варя. Хорошее имя.
— Приедешь посмотреть?
— В сентябре, наверное. Как освобожусь.
— Приедь, — сказала она. — Это важно. Не для меня. Для тебя тоже важно.
Он помолчал.
— Мам, — сказал он. — А ты счастлива?
Странный вопрос. Прямой, неожиданный для него, обычно говорящего вокруг да около.
Она подумала. Честно подумала.
— Да, — сказала она. — Наверное, да. Не так, как в книжках пишут. Но по-настоящему.
Дима снова помолчал.
— Хорошо, — сказал он просто.
Андрей жил теперь в съёмной квартире на другом конце города. Об этом Галина Сергеевна знала от Серёжи, который иногда встречался с отцом на нейтральной территории в каком-нибудь кафе. Серёжа рассказывал немного, только если она спрашивала, а она спрашивала редко.
Однажды Серёжа сказал, что отец выглядит устало.
— Спина у него болит, — сказал Серёжа. — Сильно. Он в больницу ходит, ему выписали физиотерапию.
— Жалко, — сказала Галина Сергеевна. И не слукавила. Жалко. Он всё равно был отцом её детей, и тридцать лет были тридцать лет.
— Ещё говорит, что не высыпается, — добавил Серёжа. — Бессонница.
Она не стала комментировать.
Отдельно, не от Серёжи, а через общих знакомых, она слышала кое-что ещё. Что Катя, молодая жена, оказалась девушкой с привычкой к определённому образу жизни. Что она хотела ездить, ходить на концерты, покупать вещи. Что деньги, которых и прежде было не очень много, теперь уходили быстро, потому что имущества не осталось, а Андрей снимал жильё и тянул ещё и это. Что Катя, по слухам, была недовольна. Что она, возможно, ожидала чего-то другого.
Галина Сергеевна думала про эту девушку без злорадства. Правда. Просто с каким-то тихим пониманием. Она пришла тогда в парк с убеждением, что уводит к себе что-то настоящее, что-то живое и молодое. А получила уставшего человека без денег, с больной спиной и бессонницей. Это не было наказанием. Это просто было то, что есть.
Люди идут за мечтой, а получают реальность. Это со всеми случается. В разном возрасте, по разным поводам.
Август перешёл в сентябрь. Галина Сергеевна несколько раз была у Серёжи с Алёной. Держала Варю на руках. Маленькая была лёгкой, тёплой, с тёмными волосиками и серьёзным взглядом.
— Она на тебя похожа, — сказала Алёна как-то.
— Не похожа, — возразила Галина Сергеевна. — Она сама на себя похожа.
Алёна засмеялась.
— Нет, правда, — сказала она. — Вот эти вот брови. И как смотрит. Серьёзно так.
Галина Сергеевна посмотрела на Варю. Та смотрела вверх с тем особенным выражением, которое бывает у совсем маленьких и у очень старых, когда видят что-то, чего другим не видно.
— Может быть, — согласилась она.
В сентябре приехал Дима. Они все собрались у Серёжи. Дима взял Варю, неловко, большими руками, и замер, как будто боялся её уронить. Алёна смеялась и говорила, что Варю нельзя уронить, она крепкая. Дима смотрел на маленькую и улыбался.
Галина Сергеевна сидела в стороне и смотрела на всё это. На двух своих сыновей. На Алёну. На Варю.
Она думала про то, что где-то сейчас Андрей, наверное, тоже узнал о Варе. Может, Серёжа ему написал. Может, сам позвонил. Она не знала. Он был дедом этой девочки, и это не отменялось никаким разводом, и то, как он к этому отнесётся, было только его делом.
Её дело было вот это. Сидеть здесь. Смотреть на своих детей.
На следующий день после того как Дима уехал, она пошла на акварель. Четверг. Было уже прохладно, она надела пальто. Шла пешком по темнеющей улице.
В Доме культуры было тепло, светло. Её место у третьего стола было свободным. Она разложила краски, достала кисти.
Преподавательница объявила тему на сегодня. Портрет.
— Можно рисовать по памяти, — сказала она. — Лицо, которое вам дорого.
Галина Сергеевна взяла кисть. Подумала. Начала рисовать.
Она рисовала маленькое лицо с тёмными волосиками и серьёзным взглядом. У неё не очень хорошо получались лица, она это знала. Но она старалась. Главное было поймать что-то важное, не точность черт, а вот это выражение, которое бывает только у совсем маленьких.
Не получилось точно. Но что-то было. Какое-то присутствие на бумаге.
После занятия она снова шла пешком. Было уже совсем темно, горели фонари. Воздух был осенний, немного сырой, с запахом листьев.
Она думала о том, что нужно купить кое-что из тёплого для Вари. Зима будет скоро. У маленьких быстро меняются размеры, надо брать с запасом. Серёжа говорил, что у них есть уже много вещей, что все подарили. Но она всё равно зайдёт, посмотрит. Бабушке можно.
Бабушке можно.
Это слово было новым. Она примеряла его к себе уже несколько недель и всё ещё немного удивлялась. Бабушка. Она бабушка. Пятьдесят два года и бабушка.
Это было странно и хорошо одновременно.
Дома Фёдор орал у двери ещё с лестницы, она слышала его сквозь стену.
— Иду, иду, — сказала она.
Открыла дверь. Он тут же потёрся о ногу, потом деловито пошёл к миске, оглядываясь, идёт ли она следом.
— Вот командир, — сказала она.
Поставила чайник. Покормила его. Включила тихо телевизор, просто для фона, как делала теперь по вечерам. Раньше не включала. Раньше было незачем, потому что был человек рядом, и тишина была живой, населённой. Теперь тишина была другой. Не плохой. Просто другой. И телевизор тихо в фоне был не из страха одиночества. Просто нравилось.
Она выпила чай. Достала блокнот, в котором последнее время что-то записывала. Не дневник, просто мысли. Иногда зарисовки. Иногда списки дел. Сегодня написала: «Купить Варе тёплое. Позвонить маме Алёны, познакомиться наконец. Записаться в бассейн — решить. Спросить у Люды про горные лыжи (она говорила про январь)».
Горные лыжи. Она никогда не каталась. Ей было пятьдесят два года. Может быть, поздно начинать. Может быть, самое время.
Она закрыла блокнот. Фёдор запрыгнул к ней на диван.
За окном шёл лёгкий дождь. Первый осенний, негромкий, монотонный, как будто город засыпает.
Она сидела и слушала дождь.
Телефон лежал рядом, тихий. Никто не звонил. Никто ничего не требовал. Никто ничего не ждал прямо сейчас.
Она подумала про тот вечер в ресторане. Как она сидела одна за столом с бутылкой дорогого вина. Как прохожие шли за окном. Как было это странное ощущение воздуха, пространства. Тогда она не знала ещё, что с этим пространством делать. Оно просто было.
Теперь она начала знать.
Не всё. Не до конца. Жизнь не раскрывалась целиком, она никогда так не делала. Но какие-то части становились понятнее. Акварель по четвергам. Бассейн, может быть, по средам. Серёжа с Алёной и маленькая серьёзная Варя. Дима и его Настя. Люда с её болтовнёй о соседях. Фёдор. Пирог с яблоками. Кофе на одного по утрам.
Много всего.
Достаточно.
Она погладила Фёдора. Он заурчал низко, довольно, закрыл глаза.
Дождь за окном шёл тихо.
Андрей проснулся в четыре ночи от боли в пояснице. Это случалось всё чаще последние недели. Он лежал в темноте съёмной квартиры, на чужом матрасе, который был мягче, чем ему нужно, и смотрел в потолок. Потолок здесь был низкий. Он к этому никак не мог привыкнуть.
Катя спала рядом, повернувшись к стене. Она сейчас вставала по ночам к малышке, и когда удавалось поспать подряд несколько часов, спала крепко. Он старался не будить её.
Он лежал и думал. Думал часто ночью, потому что день был слишком занятым, слишком громким, слишком требовательным. Катя хотела то одно, то другое. Малышка плакала. Денег было впритык. Работа шла не очень хорошо, он несколько раз не досыпал и делал ошибки. Спина болела почти постоянно.
Это не то, что он представлял. Он думал про другое. Про то, как будет чувствовать себя другим человеком. Молодым. Свободным. Как в двадцать лет.
Но в двадцать лет у него тоже болела спина, когда переносил тяжести на стройке. И денег тоже не хватало. И усталость была.
Он перевернулся на другой бок. Поморщился от боли.
Малышка зашевелилась в другой комнате. Тихонько. Потом снова тихо.
Он лежал и думал про Серёжу. Серёжа написал ему про Варю. Коротко, сухо. «Пап, у тебя внучка родилась. Варвара». И больше ничего. Он ответил. Тоже коротко. Написал, что рад. Серёжа прочитал и не ответил.
Он лежал и думал про это. Про короткое сообщение без ответа.
Катя пошевелилась, открыла глаза.
— Ты не спишь? — спросила она сонно.
— Спина, — сказал он.
— Купи нормальный матрас наконец, — сказала она.
— Куплю.
— Ты уже месяц говоришь «куплю».
Он не ответил. Она повернулась обратно к стене. Через минуту её дыхание снова стало ровным.
Он лежал в темноте.
За окном была ночь. Чужая квартира. Низкий потолок.
Утром Катя пила кофе и листала телефон. Потом подняла глаза.
— Слушай, в следующем месяце у Ксюшки день рождения, — сказала она. — Она хочет в этот новый ресторан, говорят, там дорого, но…
— Катя, — сказал он.
— Что? — спросила она. Голос ровный. Без интереса почти.
— Ничего, — сказал он.
Она снова посмотрела в телефон. Малышка начинала просыпаться в другой комнате, сначала тихо, потом громче.
Катя встала, поставила кофе. Пошла к малышке. Он слышал, как она там что-то говорила ей тихим, мягким голосом. Совсем другим, чем только что с ним.
Он допил кофе. Встал. Начал собираться на работу.
В зеркале в прихожей он посмотрел на себя. Пятьдесят лет. Виски седые. Под глазами усталость.
Он смотрел на своё отражение и не чувствовал ничего особенного. Просто смотрел.
Потом надел куртку и вышел.
В это же утро Галина Сергеевна варила кофе, смотрела, как за окном цветёт яблоня во дворе. Кофе был горячий, хороший. Фёдор сидел на подоконнике.
Позвонила Алёна.
— Галина Сергеевна, — сказала она, и в голосе было что-то такое живое, — Варя сегодня первый раз улыбнулась. Настоящая улыбка. Серёжа чуть с ума не сошёл от радости. Я сняла видео, вам отправить?
— Отправь, — сказала Галина Сергеевна. — Немедленно.
Алёна засмеялась и повесила трубку.
Галина Сергеевна стояла с телефоном в руке и ждала видео.
