— Ты опять привезла банки? — Светлана стояла в дверях в шёлковом домашнем халате, придерживая его поясом, и смотрела на пакет в руках свекрови без особого выражения.
— А тебе не всё равно, чем я кормлю сына? — Тамара Петровна переступила порог, не дожидаясь приглашения. Она умела входить в эту квартиру так, будто слегка протискивалась, хотя дверь была широкая. Просто привычка. Здесь всегда было ощущение, что её не ждут.
В прихожей пахло чужими духами, сладковатыми и плотными, теми, которые оседают на коврике и шторах и не выветриваются. Тамара Петровна сняла пальто, повесила на крючок. Пакет поставила у ног. В пакете было три контейнера. Один с борщом, синяя крышка, потёртая по краю, потому что эти контейнеры она использовала лет десять и выбрасывать не собиралась. Второй с котлетами. Третий с гречкой.
— Андрей на работе, — сказала Светлана и зевнула в сторону, не прикрыв рот.
— Я знаю. Я на кухню.
Светлана не возразила. Она вернулась в комнату, и оттуда через минуту донёсся звук телевизора. Какое-то ток-шоу, голоса наперебой, смех.
Тамара Петровна прошла на кухню. Кухня была небольшая, как во всех этих домах, построенных в восьмидесятых. Скрипели половицы в коридоре, но на кухне пол был застелен линолеумом, тёмным, в ромбик. Стол накрыт клеёнкой в мелкий цветочек, потёртой на углах до белизны. Тамара Петровна открыла холодильник, поставила контейнеры. В холодильнике был йогурт, три штуки, дорогой, она видела такие в магазине, по сто двадцать рублей. Упаковка нарезки сыра, ветчина в вакуумной плёнке, большой пластиковый контейнер с каким-то зелёным салатом, явно из готовой еды, из тех магазинов, где продают салаты на развес. Больше почти ничего.
Она закрыла холодильник.
На столе лежала бумага. Сероватая, с мелким шрифтом. Тамара Петровна не собиралась читать. Она просто убирала со стола чашку, которую поставила туда машинально, и взгляд зацепился. Не специально. Просто так получилось.
Это была банковская выписка. Из «Приволжского банка», логотип в углу. За последние два месяца.
Она не взяла бумагу в руки сразу. Постояла. Потом взяла.
Читала медленно, потому что шрифт был мелкий, а очки лежали в сумке в прихожей. Но разобрать можно было.
Косметология «Линия красоты». Восемь тысяч. Потом двенадцать. Потом снова восемь. Каждые две недели.
Магазин «Модный сезон». Семнадцать тысяч. Потом двадцать две.
Массаж. Три с половиной тысячи. Регулярно, каждую неделю почти.
Перевод. Получатель: Климова О.И. Десять тысяч. Потом десять. Потом двенадцать.
Климова О.И. Это была Ольга Ивановна. Мать Светланы.
Тамара Петровна положила выписку на место. Точно так же, как лежала. Края по линии клеёнки. Потом налила себе воды из-под крана, выпила стоя, глядя в окно. За окном был двор. Дерево без листьев, ноябрь. Лавочка. Пустая.
Она вернула стакан на место и пошла в комнату.
— Светлана, — сказала она от двери.
Светлана лежала на диване, поджав ноги, листала что-то в телефоне. Телевизор орал.
— Светлана, — повторила Тамара Петровна немного громче.
— Что?
— Телевизор можно убавить?
Светлана взяла пульт, убавила. Не выключила. Убавила.
— Я хочу спросить, — начала Тамара Петровна, и голос у неё был ровный, она следила за этим. Не ровный потому что спокойная. А потому что знала: начнёт нервничать, разговора не выйдет. — Ты давно работаешь?
Светлана подняла взгляд от телефона.
— В каком смысле?
— В прямом. Ты работаешь где-нибудь?
— Я занимаюсь домом.
Тамара Петровна оглядела комнату. Диван с двумя декоративными подушками, одна съехала. На журнальном столике три чашки, явно не сегодняшние. На подоконнике пыль, было видно даже с порога.
— Понятно, — сказала она.
— Что вам понятно? — В голосе Светланы появилось напряжение. Тонкое, как нитка перед разрывом.
— Ничего особенного. Скажи, Андрей сейчас в каком отделе? Он говорил, что его перевели.
— В проектном. Он там с лета.
— Работает много?
— Как все.
— По вечерам задерживается?
Светлана положила телефон на колено.
— Тамара Петровна, вы к чему клоните?
— Ни к чему не клоню. Просто разговариваю.
— Вы никогда просто не разговариваете.
Это была правда. Тамара Петровна не стала спорить. Она вернулась на кухню, поставила чайник. Встала у окна и смотрела, как закипает вода. Звук менялся постепенно, от тихого шума до клокотания.
Она думала про выписку.
Финансовая зависимость в браке выглядит по-разному. Иногда это когда жена сидит без копейки и просит разрешения купить шампунь. Иногда, как здесь, наоборот. Когда у жены карточка мужа, и она решает сама, что на ней делать. Тамара Петровна видела и то, и другое за свои пятьдесят восемь лет. Видела у соседей, у подруг, у родственников. Здесь было второе.
Чайник закипел.
Она заварила чай. Нашла в шкафу печенье в открытой пачке. Поставила перед собой. Есть не хотелось.
Светлана пришла на кухню через несколько минут. Налила себе воды из фильтра. Постояла у мойки.
— Борщ привезли?
— Привезла. В холодильнике.
— Андрей любит ваш борщ, — сказала Светлана. Непонятно было, это примирение или констатация. Скорее констатация.
— Я знаю, что любит. Я его растила. — Тамара Петровна подвинула к себе чашку. — Светлана, я видела выписку.
Пауза была короткой.
— Что вы видели?
— Банковскую выписку. На столе лежала.
Светлана поставила стакан.
— Вы её читали?
— Прочитала.
— Это не ваши деньги. И не ваше дело.
— Может быть. — Тамара Петровна не повысила голос. — Только это деньги моего сына. А он, я смотрю, в ботинках с дырой ходит.
— Это его выбор.
— Ты ему так говоришь?
— А мне что, за ним бегать, следить, что он обувает? Взрослый мужчина. Сам решает.
Тамара Петровна посмотрела на невестку. Светлана была красивая. Объективно. Кожа ухоженная, волосы крашеные, аккуратные брови. Это всё стоило денег, она видела в выписке. «Линия красоты» каждые две недели. Руки ухоженные, ногти длинные, покрытые тёмно-вишнёвым лаком. Хороший лак, держится ровно. Тоже не дёшево.
— Он работает сверхурочно, — сказала Тамара Петровна. — Я же не слепая. Когда он мне звонит? В девять вечера, в десять. Иногда в половину одиннадцатого. И ещё в выходные берёт заказы.
— Он сам хочет. Никто не заставляет.
— Его заставляет образ жизни. Ваш образ жизни, Светлана.
Светлана скрестила руки.
— Тамара Петровна, давайте честно. Я понимаю, чего вы хотите. Вы хотите сказать, что я тунеядка и живу на шее у мужа. Скажите прямо, чего ходить вокруг да около.
— Я хочу сказать, что манипуляции в семье разрушают семью. И это не нападение. Это наблюдение.
— Какие манипуляции? Я веду хозяйство. Я создаю дом.
— Ты только что сказала, что за ботинками мужа следить не твоя забота.
— Это разные вещи!
— Расскажи мне, как они разные.
Светлана открыла рот и закрыла. Потом снова открыла.
— Я инвестирую в себя. Понимаете? Я лицо мужа. Как я выгляжу, таков и он в глазах людей. Я должна быть ухоженной, следить за собой. Мы ходим на корпоративы, на встречи. Я не могу явиться туда как… — она сделала неопределённый жест.
— Семнадцать тысяч за одну покупку в «Модном сезоне» — это вложение в имидж мужа?
— Вы не понимаете, как это работает.
— Объясни.
— Статус! Статус! Он инженер в проектном отделе, у них руководство смотрит, как люди живут, как одеваются. Если у него жена ходит в обносках, это говорит о нём.
— Он ходит в рваных ботинках, Светлана.
Этот довод был неудобен. Тамара Петровна видела это по тому, как невестка чуть сдвинула плечи.
— Ботинки — это его личное дело.
— Которое ты не замечаешь.
— Я не слежу за каждым его шагом!
— Он работает до изнеможения, — сказала Тамара Петровна тихо. — Он звонит мне усталым голосом. Он говорит «всё нормально», когда я слышу, что ненормально. Мой сын экономит на обеде — он мне сам сказал, что берёт в столовой только суп, потому что второе дорого. А ты каждую неделю ходишь на массаж.
Светлана набрала воздуха.
— Тамара Петровна, я вас уважаю. Но вы вмешиваетесь в чужую семью. Это наши с Андреем отношения. Как мы договорились, так и живём.
— Покажи мне договорённость, при которой он в дырявых ботинках, а ты в «Линии красоты».
— Я не обязана вам ничего показывать!
— Нет. Не обязана. — Тамара Петровна взяла свою чашку. Чай уже остыл. — И ещё, Светлана. Переводы маме. Это тоже часть имиджа?
Вот тут что-то изменилось. Не сильно, но заметно. Плечи у Светланы чуть поднялись, будто защищаясь.
— Это моя мать.
— Климова Ольга Ивановна. Десять-двенадцать тысяч каждый месяц.
— Она одна, ей тяжело!
— Ей пятьдесят шесть лет. Она работает?
— Это не…
— Работает?
— На пенсии по здоровью. У неё спина.
— Понятно. — Тамара Петровна поставила чашку. — Ты помогаешь маме деньгами мужа. Который сам на обеде экономит.
— Замолчите!
Голос Светланы дал трещину. Не истерика ещё, но близко. Тамара Петровна это услышала и замолчала. Не потому что испугалась, а потому что продолжать было бессмысленно. Со Светланой говорить было всё равно что бить в запертую дверь: стучишь, а с той стороны только стена.
Нужен был Андрей.
Она посмотрела на часы. Половина восьмого. Он должен был приехать в восемь, он так сказал вчера, когда они созванивались.
Светлана ушла в комнату. Там снова включился телевизор, громче, чем был.
Тамара Петровна вымыла свою чашку. Протёрла насухо. Поставила в сушилку.
Потом взяла выписку и сфотографировала её телефоном. Не потому что планировала что-то с этим делать. Просто на случай. Потом положила обратно.
Она думала про сына. Андрей был тихим мальчиком. Не безвольным, нет. Просто из тех, кто избегает столкновения, предпочитает обойти. Она знала это с детства. Он мог терпеть долго. Очень долго. Это его сила и его слабость одновременно. Семейные отношения, построенные на таком терпении, похожи на мост, который гнётся и гнётся под тяжестью и молчит об этом, пока не начнёт трескаться.
Трещины она слышала в его голосе уже месяца три.
В половину девятого щёлкнул замок.
Андрей вошёл с порога и сразу было видно. Лицо серое, не от болезни, а от усталости. Щетина не бритая дня три. Куртка на молнии расстёгнута, под курткой свитер, вытянутый на локтях. Ботинок он снял в прихожей, поставил к стене, и Тамара Петровна увидела то, о чём догадывалась. Левый ботинок. Подошва на носке отходила от кожи, образуя щель. И в этой щели, если присмотреться, дыра. Небольшая, с монету, но дыра.
— Мам? — Он удивился, но не неприятно. — Ты предупреждала?
— Звонила Светлане.
— А, ну да. — Он потёр лицо. — Борщ привезла?
— В холодильнике.
Он прошёл на кухню. Тамара Петровна пошла следом. Он открыл холодильник, увидел контейнеры, что-то в нём немного расслабилось.
— Садись, я разогрею, — сказала она.
— Я сам.
— Садись.
Он сел. Это было красноречиво. Он послушался без спора, и это само по себе говорило, насколько он устал.
Пока она разогревала борщ, он сидел, облокотившись на клеёнку, и смотрел в стол. Запах борща был густым, вишнёвым от свёклы, кислым от квашеной капусты. Она варила его с утра, специально.
— Как на работе? — спросила она.
— Нормально.
— Задержался сегодня?
— До семи сидели. Проект сдавать. — Он потянулся за хлебом. Нарезной, магазинный, она видела в хлебнице. Она принесла домашний, тоже положила.
— Ешь нормально сегодня хоть, — сказала она.
— Я ел.
— Что ел?
— Суп в столовой.
— Суп — это не обед.
Он пожал плечами.
Она поставила перед ним тарелку. Он взял ложку. Пар поднимался над тарелкой.
Тамара Петровна подождала, пока он поест несколько ложек. Потом взяла выписку со стола.
— Андрей, — сказала она, — ты видел это?
Он поднял взгляд. Увидел бумагу. Нахмурился.
— Что это?
— Выписка. Лежала на столе. Я не нарочно.
Он взял. Стал читать. Она наблюдала за его лицом. Ничего не менялось, пока он читал первую строчку, вторую. Потом что-то сдвинулось. Не резко. Как когда вода начинает медленно поглощать сахар.
— Это за два месяца? — спросил он.
— Там написано. Октябрь, ноябрь.
Он читал дальше. Пальцы на бумаге побелели чуть, но голос, когда он заговорил, остался ровным.
— Переводы Климовой. Это Светланина мать?
— Да.
— Каждый месяц?
— Судя по выписке.
Он положил бумагу. Взял ложку. Съел ещё несколько ложек борща, механически, не чувствуя вкуса, было видно.
— Я знал про косметолога, — сказал он наконец. — Не в таких суммах, но знал.
— А про переводы?
— Нет.
Тамара Петровна молчала. Говорить было нечего. Она своё сказала раньше, в разговоре со Светланой. Теперь это был его разговор.
— Ма, иди в комнату, — сказал он. Не грубо. Просто.
— Хорошо.
Она взяла свою чашку с остывшим чаем и вышла. В комнате Светлана лежала на диване, телефон в руках, телевизор работал. Тамара Петровна села на краешек кресла. Не включалась в разговор. Просто сидела.
— Ты чего тут? — спросила Светлана, не отрываясь от телефона.
— Жду Андрея.
— Он поел?
— Ест.
Пауза.
Потом из кухни донёсся голос Андрея.
— Света, иди сюда.
Светлана перевернулась на диване, посмотрела в сторону кухни.
— Сейчас.
— Не сейчас. Сразу.
Что-то в его тоне было другим. Тамара Петровна это почувствовала. И Светлана, судя по тому, как она встала, без лишних слов, тоже почувствовала.
Тамара Петровна осталась в комнате. Она слышала разговор, кухня была рядом, дверь открытая. Она не подходила к двери. Сидела.
— Что это? — голос Андрея, ровный.
— Откуда это у тебя?
— Со стола. Отвечай на вопрос.
— Это мои расходы. Ты мне дал карту.
— Я дал карту на хозяйство.
— Я и трачу на хозяйство!
— Восемь тысяч на косметолога — это хозяйство?
— Это необходимость! Я слежу за собой, я твоя жена, я обязана выглядеть…
— Переводы матери.
Пауза.
— Это моя мать.
— Десять тысяч в месяц. Ты мне говорила об этом?
— Ты бы всё равно не понял.
— Я работаю, — сказал Андрей. В голосе не было крика. Это делало его голос более весомым, чем если бы он кричал. — Я работаю каждый день. В семь утра ухожу, в восемь-девять прихожу. По выходным — подработки. Я ем суп на обед, потому что второе блюдо мне дорого. У меня дырка в ботинке, я хожу так с октября. Потому что трачу только необходимое. А ты на косметолога — восемь тысяч раз в две недели.
— Это несправедливо! Ты не понимаешь, что значит выглядеть достойно!
— Я понимаю, что значит работать до изнеможения и не знать, куда идут деньги.
— Ты всегда всё знал! Карта у меня с самого начала!
— Я думал, ты тратишь разумно. — Тамара Петровна слышала, как он говорит это медленно, будто проговаривает что-то для себя самого. — Я не проверял. Я доверял.
— А теперь мамочка приехала, прочитала чужие бумаги, и ты сразу мне…
— Мама тут ни при чём.
— Как ни при чём? Она специально!
— Светлана. — Он остановил её. — Это не разговор про маму. Это разговор про нас.
Тамара Петровна поставила чашку на подлокотник кресла. Аккуратно. Чтобы не шумела.
— Я хочу понять, как это было устроено в твоей голове, — сказал Андрей. — Я зарабатываю, ты тратишь. На себя, на мать. А я в дырявых ботинках и с супом на обед. Ты это видела?
— Ты не говорил, что тебе плохо!
— Потому что ты не спрашивала.
— Это твоя проблема, не моя!
— Именно, — сказал он. — Именно.
Тишина была другая после этого слова. Не пустая, а заполненная.
— Андрей, не начинай. Ты хочешь сказать, что я плохая жена?
— Я хочу сказать, что так дальше не будет.
— Что значит «не будет»?
— Значит, я меняю условия.
— Какие условия?! Мы не на работе!
— Карту я заблокирую. Все дополнительные карты.
Светлана засмеялась. Не весело. С нервом.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Андрей, это… ты понимаешь, что это оскорбительно? Ты будешь мне выдавать деньги, как подачку?
— Я буду переводить фиксированную сумму на базовые нужды. Еда, бытовая химия, лекарства. Всё.
— Ты с ума сошёл.
— Нет.
— Тогда я ухожу! Я подаю на развод! — Голос сорвался, но не в слёзы. В другое, злое. — Ты знаешь, сколько мне положено по закону? Половина квартиры! Она куплена в браке!
— Куплена на мои деньги и деньги моих родителей. Но да, по закону ты права. Если развод — квартиру продаём. Ты получаешь свою долю. Я получаю свою. Можешь подавать.
Пауза была долгой.
— Ты блефуешь.
— Нет.
— Андрей…
— Я не блефую.
Тамара Петровна услышала звук. Тихий, короткий, электронный. Уведомление. Один раз, потом второй. Потом третий. Это был телефон Андрея. Она не видела, но понимала, что происходит: он открыл приложение банка и блокировал карты. Одну за другой. Каждый звук уведомления был как щелчок закрывающегося замка.
— Что ты делаешь?!
— Закрываю дополнительные карты.
— Прямо сейчас?!
— Да.
— Это… ты не имеешь права! Это наш общий счёт!
— Это мой счёт с дополнительными картами на твоё имя. Я могу закрыть дополнительные карты в любой момент. Так написано в договоре. Хочешь, покажу?
Ещё один звук уведомления.
— Всё, — сказал Андрей. — Карты заблокированы. Завтра я открою для тебя отдельный счёт. Буду переводить каждое первое число. На еду и необходимое. Если хочешь больше, найди работу. Если хочешь развестись — твоё право.
— Ты пожалеешь.
— Может быть.
— Ты… ты не можешь так со мной!
— Света. — Голос был усталый. Просто усталый. — Я уже.
Тамара Петровна встала из кресла. Взяла пальто из прихожей. Стала одеваться. Руки двигались привычно, застёгивали пуговицы, находили рукава.
Светлана выбежала из кухни. Остановилась, увидев свекровь.
— Вы довольны?! — крикнула она. — Приехали, устроили, довольны теперь?!
— Светлана. — Тамара Петровна говорила спокойно, она и сама не ожидала от себя этого спокойствия. — Я не устраивала. Я прочитала бумагу, которая лежала на виду. Это ты устроила. Год, два, три, я не знаю сколько.
— Это не ваше дело!
— Конечно. — Она надела пальто. Взяла сумку. — Ты умная женщина, Светлана. Правда. Умная и красивая. Просто где-то тебя научили, что это само по себе достаточно. Что этого хватает, чтобы жить. Не хватает.
Светлана смотрела на неё. Пальцы у неё сжимались и разжимались.
— Идите домой, Тамара Петровна.
— Уже иду.
Андрей стоял в дверях кухни. Она поймала его взгляд, он кивнул ей чуть-чуть, почти незаметно.
— Борщ доешь, — сказала она. — Там котлеты ещё, с гречкой.
— Спасибо, мам.
Она вышла. Дверь закрылась. На лестничной клетке было темно, одна лампочка перегорела. Тамара Петровна нашла ступеньки на ощупь и пошла вниз.
На улице было холодно и темно. Ноябрь. Деревья стояли чёрными прутьями на сером небе. Она дошла до остановки, встала, стала ждать троллейбус.
Она не знала, что будет дальше. Это было честно, не знать. Разведутся или нет. Услышит ли Светлана что-нибудь в этих словах про умную женщину, или обидится и всё, заткнётся обида, как пробка. Снимет ли Андрей дырявые ботинки с вешалки или так и будет ходить в них до весны.
Она не знала.
Троллейбус подошёл с шипением тормозов.
Тамара Петровна вошла, взяла билет, села к окну. За окном плыл город, фонари, витрины, прохожие с поднятыми воротниками. Обычный вечер. Обычный ноябрь.
Она думала о том, что, наверное, надо было промолчать. Не брать в руки выписку. Не говорить со Светланой. Предоставить им самим. Но она не умела молчать, когда видела, что сыну плохо. Это её слабость. Она знала об этом. Свекровь и невестка, эти отношения никогда не бывают простыми, и она всегда это чувствовала. Она вмешивалась больше, чем надо. Это тоже правда.
Троллейбус качнулся на повороте.
Она закрыла глаза.
Прошло шесть месяцев.
Май пришёл сырой и зелёный. Тамара Петровна поднималась по знакомой лестнице. Лампочка на площадке горела, поменяли всё-таки. В пакете были всё те же контейнеры, только борщ сегодня свекольный, летний, холодный, и пирожки с картошкой.
Она позвонила в дверь.
Открыла Светлана. В другой одежде. Не халат шёлковый, а обычные джинсы, тёмно-синие, простая белая водолазка. Волосы убраны в хвост. Без лака на ногтях. Или со старым, облупленным, было не очень видно.
— Тамара Петровна, — сказала она. Без приветствия тёплого, но и без враждебности. Просто.
— Здравствуй.
— Проходите.
Тамара Петровна вошла. В прихожей что-то изменилось. Она огляделась. Куртки на крючках. Зонт. И рядом с зонтом, на маленьком крючке, бейджик. Пластиковый, в прозрачном кармашке, на синей верёвочке. «Связь-Плюс», логотип. «Климова С.В., консультант».
Она посмотрела на бейджик. Он был немного помят, верёвочка потёрта. Рабочий бейджик, который надевают каждый день.
Прошла на кухню. Поставила пакет.
— Андрей дома? — спросила она.
— Переодевается. С работы только. — Светлана зашла за ней следом, взяла чайник, наполнила. — Сейчас выйдет.
Андрей появился через минуту. И первое, что Тамара Петровна увидела, это ботинки. Новые. Тёмно-коричневые, добротные, кожаные, с толстой подошвой. Ботинки, которые не надо стыдиться.
Она не сказала ничего про ботинки сразу. Обняла сына. Он обнял крепко.
— Ты похудел, — сказала она.
— Нет.
— Похудел.
— Мам. — Он засмеялся. — Просто свитер другой.
Они сели за стол. Тамара Петровна выставила контейнеры. Светлана поставила чашки. Движения у неё были другие. Не вальяжные, не неспешные, как в ноябре. Чуть торопливые, привычка человека, которому надо успевать.
— Как работа? — спросила Тамара Петровна у Андрея.
— Нормально. Проект сдали в апреле, сейчас спокойнее.
— По выходным не берёшь?
— Пока нет.
Они ели молча несколько минут. Борщ, пирожки. За окном шумели деревья. Май.
— Вы надолго? — спросила Светлана. Не грубо. Просто спросила.
— Нет. Часа на два. — Тамара Петровна посмотрела на неё. — Ты как, привыкла к работе?
— Привыкаю.
— Ноги не устают? Там стоять много, наверное.
— Устают, — сказала Светлана коротко. Не стала ничего добавлять.
— Покупатели нормальные?
— Всякие.
Разговор был не тёплый. Не холодный. Никакой. Тамара Петровна думала, что, наверное, так и будет ещё долго. Они не стали родными, она и невестка. Может, никогда не станут.
Она взяла пирожок.
— Андрей, а ботинки когда купил?
— В марте. Давно надо было. — Он усмехнулся. Не горько, просто.
— Хорошие ботинки.
— Нормальные. Практичные.
Тамара Петровна кивнула. Посмотрела на Светлану. Та ела, глядя в тарелку. Спина прямая. Что у неё внутри сейчас, непонятно. Жалеет ли о чём-то. Злится ли. Привыкла ли. Эти полгода не разворачивались перед Тамарой Петровной как книга, в которой всё написано. Они жили за закрытой дверью.
Пила ли Светлана всё это время переводы маме, неизвестно. Звонила ли Ольга Ивановна, жаловалась ли. Скандалы ли были по ночам, или молчание. Лежали ли рядом в кровати, отвернувшись, или что-то ещё осталось.
Она не знала.
— Мам, возьмёшь пирожок с собой? — спросил Андрей.
— Я всё отдала, что привезла.
— У нас есть.
— Нет, не надо. — Она встала, убрала контейнеры в пакет. Те, что опустели. Наполненные оставила. — Ешьте сами.
Она пошла в прихожую. Стала надевать пальто. Светлана вышла следом. Стояла, чуть прислонившись к стене, руки скрещены. Смотрела куда-то мимо.
Тамара Петровна взяла сумку. Посмотрела на бейджик на крючке. «Климова С.В.». Синяя верёвочка. Пластик.
— А Андрей-то ботинки новые купил, — сказала Тамара Петровна.
Светлана посмотрела на бейджик. Потом на свекровь.
— Купил, — сказала она.
И больше ничего не сказала. Тамара Петровна подождала секунду. Но Светлана молчала. Смотрела на бейджик, или на стену за ним, или куда-то дальше, за стену, в то, что только ей было видно.
Тамара Петровна открыла дверь и вышла.
