Валентина Михайловна сидела на кухне и смотрела в окно. За окном был огород, грядки с морковкой, старая яблоня, которую она помнила ещё маленьким деревцем. Мать спала в соседней комнате, и тихо было так, что слышно, как капает кран.
Телефон лежал на столе. Она уже минут десять на него смотрела, прежде чем взяла.
— Мам, ну ты же понимаешь, — сказал Алёша. Голос у него был такой, каким он пользовался с детства, когда хотел что-то выпросить. Немного виноватый, немного просящий. — Нам правда тесно. Двое детей, Лена работает из дома, у меня клиенты иногда приходят. Мам, ну куда нам.
— А к Лениным родителям?
— Мам. — Пауза. — Ну ты же знаешь, у них однушка. Там тёща с тестем, они пожилые, им самим тяжело. Мы не можем к ним.
Валентина Михайловна помолчала. Посмотрела на яблоню.
— А я тогда куда?
— Ну так бабуля одна. Ты сама говорила, что ей нужна помощь. Вот и поживёшь там, пока она… пока ей нужна помощь. Мам, это же временно. Мы квартиру не занимаем, мы просто в ней живём. Она же твоя.
— Алёша, а если надолго?
— Ну недолго, мам. Ну что ты.
Вот так и получилось. Просто. Без бумаг, без договоров, без разговора о том, что будет, если мать проживёт ещё долго. Валентина Михайловна собрала два чемодана, отдала ключи сыну и уехала в Ельники, в деревню, где провела своё детство и откуда сбежала в город сразу после техникума.
Ей тогда было шестьдесят два года.
Мать была в плохом состоянии. Инсульт год назад, потом второй, лёгкий, но ноги почти не слушались, и голова иногда путалась. Соседка Клавдия Степановна приглядывала, но у неё свои дети, своя жизнь. Валентина Михайловна понимала, что мать одна не справляется. Это была правда, и с этой правдой она соглашалась. Но правда была и в другом: Алёша мог бы нанять сиделку. Мог бы попросить по-другому. Мог бы хотя бы спросить, а не ставить перед фактом.
Но она не сказала этого вслух. Никогда не говорила таких вещей вслух. Привыкла думать одно, говорить другое. Или не говорить ничего.
В Ельниках жизнь была как жизнь. Тяжёлая, но своя. Мать вставала с трудом, часто путала дни и иногда называла Валентину Михайловну чужими именами. Соседка Клавдия Степановна заходила почти каждый день, пила чай, рассказывала местные новости. Постепенно Валентина Михайловна стала понимать, что Ельники не такие уж чужие, как казалось сначала. Люди здесь знали друг друга, помогали без лишних слов, не задавали лишних вопросов.
Но квартира снилась. Часто. Она снилась такой, какой была. Светлая трёхкомнатная квартира на четвёртом этаже, в хорошем доме на улице Ленинградской. Она прожила там двадцать восемь лет. Сначала с мужем, потом одна. Муж умер рано, Алёша вырос, ушёл, квартира стала её. Только её. Она там сделала ремонт, поставила хороший кухонный гарнитур, повесила занавески, которые сама выбирала. В угловой комнате стоял письменный стол, за которым она читала по вечерам. Это был её стол, её вечер, её тишина.
Первые полгода Алёша звонил часто. Потом реже. Потом совсем редко. Она не обижалась. Она понимала: жизнь, работа, дети. Но иногда ждала звонка с утра и понимала к вечеру, что не дождётся. Клала телефон на тумбочку и шла к матери.
Примерно через год после её отъезда Алёша приехал. Один, без Лены и внуков. Выглядел устало, под глазами тени, куртка помятая. Сел на кухне, выпил два стакана чаю, долго молчал, а потом сказал:
— Мы с Леной, в общем, не ладим. Давно уже. Я думаю, что это всё.
Валентина Михайловна не стала говорить, что думала. А думала она много чего. Вместо этого спросила:
— А дети как?
— Дети нормально. Дети при матери будут. Наверное.
Он пробыл два дня. Помог починить калитку, наколол дров, поговорил с бабушкой. Бабушка в тот день узнала его. Назвала Алёшей, погладила по руке. Он потом вышел в огород и долго там стоял один.
Когда уезжал, спросил:
— Мам, а квартиру ты не заберёшь обратно? Ну пока мы с Леной ещё не разобрались.
— Алёша, куда я поеду. Бабуля одна не может.
Он кивнул. Уехал. Развод случился ещё через несколько месяцев. Лена с мальчиками осталась в квартире, так Валентина Михайловна поняла из разговора по телефону. Алёша снял себе комнату. Или нет, она уже не помнила точно. Он говорил коротко, она спрашивала осторожно, чтобы не лезть не в своё дело.
Примерно через полгода после развода позвонил снова. Голос был другой. Живой, как раньше, в молодости.
— Мам, я познакомился с одной женщиной. Она замечательная. Ирина. Работает экономистом, разведёнка, без детей. Мам, она правда хорошая.
— Ну и хорошо, Алёша.
— Ты не против?
Валентина Михайловна даже немного удивилась этому вопросу. Против чего? Он взрослый человек, ему сорок один год.
— Алёша, какое «против». Живи.
— Мам, она хочет с тобой познакомиться.
— Ну познакомимся. Приезжайте.
Но они не приехали. Алёша сказал, что сложно, далеко, может, летом. Лето прошло. Потом ещё одно. Ирину Валентина Михайловна так и не увидела.
Тем временем у матери становилось хуже. Ноги совсем перестали слушаться, она почти не вставала с постели. Валентина Михайловна научилась всему, о чём раньше не думала: как переворачивать лежачего человека, как менять бельё, как разговаривать с тем, кто тебя не всегда понимает. Это было тяжело физически и ещё тяжелее как-то иначе. Не было слова для этого ощущения. Когда смотришь на человека, который тебя родил и вырастил, и видишь, как он уходит. Медленно, по чуть-чуть. И ничего не можешь. Только быть рядом.
Клавдия Степановна говорила:
— Валя, ты молодец. Не каждый так может.
— А что делать, Клава.
— Ну вот многие сдают в дом. Не осуждаю, просто говорю.
— Я не могу в дом. Не могу, и всё.
Клавдия Степановна кивала. Она понимала. У неё у самой мать долго болела.
Три с половиной года прошло так. Три зимы, три лета, три осени, когда яблоня в огороде давала мелкие кислые яблоки, и Валентина Михайловна варила из них варенье. Она похудела. Постарела, наверное, хотя сама не замечала. Зеркало в деревенском доме было одно, маленькое, в прихожей. Она в него не смотрелась подолгу.
Мать ушла в начале марта. Тихо, во сне. Валентина Михайловна нашла её утром. Позвонила в скорую, потом Алёше, потом Клавдии Степановне. Алёша приехал через два дня, помог с делами, пробыл четыре дня и уехал. Ирину снова не привёз.
После всего Валентина Михайловна осталась в доме одна. Неделю разбирала вещи, мыла, выбрасывала, что-то оставляла. Потом в один день поняла, что пора ехать домой. В свою квартиру. На улицу Ленинградскую.
Она не предупредила. Не подумала предупреждать. Квартира была её. Она собрала чемодан, сдала ключ от дома соседке, попрощалась с Клавдией Степановной.
— Ну давай, Валя, — сказала Клавдия Степановна и обняла её крепко. — Возвращайся домой. Заслужила.
Валентина Михайловна кивнула и не стала ничего говорить. Она уже в автобусе поняла, что почему-то не испытывает радости. Только усталость. И ещё что-то похожее на осторожность. Как будто чего-то ждала, но не знала чего.
Добралась к вечеру. Взяла такси от вокзала, назвала адрес, смотрела в окно на знакомые улицы. Город был такой же. Тот же магазин «Пятёрочка» на углу, та же остановка с синим навесом. И её дом. Пятиэтажка с тополями. Тополя разрослись, стали выше.
Поднялась на четвёртый этаж. Позвонила в дверь, потому что своих ключей не было. Дала сыну, когда уезжала.
Долго не открывали. Потом послышались голоса, чьи-то шаги, и дверь открылась.
Открыла женщина. Молодая, лет тридцати, с большим округлым животом. Халат, волосы наспех убраны. Смотрела на Валентину Михайловну непонимающе.
— Здравствуйте, — сказала Валентина Михайловна. — Я Алёшина мама. Хозяйка квартиры.
Женщина моргнула.
— Ирина, — сказала она. И крикнула в глубину квартиры: — Алёш, иди сюда.
Из коридора вышел Алёша. Увидел мать, и по лицу его прошло что-то. Не радость. Что-то сложнее.
— Мам. Ты чего не предупредила.
— А надо было?
Он помолчал.
— Ну, мам. Заходи.
Она зашла. И тут всё стало понятно сразу.
В её трёхкомнатной квартире было шумно. Из дальней комнаты доносился детский крик, из кухни запах подгоревшего, по коридору была натянута верёвка с чьим-то бельём. На вешалке висело столько курток, что она не могла сосчитать. Мужских, женских, детских.
Из кухни вышла Лена. Бывшая невестка. Она тоже смотрела на Валентину Михайловну с таким видом, как будто та явилась некстати.
— Валентина Михайловна, — сказала она. Не «здравствуйте», не «как вы», просто имя-отчество, как будто констатировала факт.
— Лена, — ответила Валентина Михайловна так же. — Ты тоже здесь живёшь?
— Мы здесь живём, — сказала Лена. — Я и мальчики. У меня было некуда идти после развода.
Валентина Михайловна огляделась. Коридор был забит вещами. Обувь в несколько рядов, коробки у стены, чья-то спортивная сумка прямо на полу посередине прохода.
— А где мальчики? — спросила она.
— Там, — кивнула Лена в сторону комнаты. — Димка с Петькой. Уроки делают, наверное.
Алёша стоял рядом и молчал. Ирина ушла обратно на кухню. Было слышно, как она там гремит посудой.
Валентина Михайловна прошла по коридору, заглянула в ту комнату, где раньше был её письменный стол. Стола не было. Была двухъярусная кровать, раскладной диван, на полу игрушки и учебники. На подоконнике чья-то зарядка, два пустых стакана, пакет с чипсами.
Мальчики сидели на нижней полке кровати. Старший, Дима, которому уже было двенадцать, смотрел в телефон. Младший, Петя, девяти лет, что-то рисовал в тетрадке. Увидели бабушку, и оба сразу встали.
— Баба Валя, — сказал Петя. Он был похож на Алёшу. Такой же круглолицый.
— Привет, Петюш, — сказала она. — Дима, привет.
— Здрасьте, — буркнул Дима. Он был в том возрасте, когда всё немного в тягость.
Она вернулась в коридор. Алёша всё ещё стоял там. Руки в карманах.
— Алёша, — сказала она спокойно. — А мне где тогда?
Он посмотрел в сторону.
— Мам, ну. Ты мог бы предупредить, я бы подготовился.
— К чему подготовился?
— Ну. К тому, что ты едешь. Мы бы что-нибудь придумали.
— А сейчас вы ничего не придумаете?
Из кухни вышла Ирина. Видно было, что она прислушивалась.
— Валентина Михайловна, — сказала она, и голос у неё был такой примирительный, осторожный. — Вы понимаете, я в положении. Мне сейчас стресс нехорош. И вообще, вам в деревне разве плохо было?
Валентина Михайловна посмотрела на неё. Молодая женщина с животом стояла в дверях чужой кухни в чужой квартире и говорила ей, что в деревне разве плохо.
— В деревне я ухаживала за больной матерью, — сказала Валентина Михайловна ровно. — Теперь матери нет. И деревенского дома у меня тоже нет. Я хозяйка этой квартиры.
Ирина поджала губы.
— Алёш, ну ты что-нибудь скажи.
— Мам, — сказал Алёша, и в голосе его было что-то беспомощное. — Ну, может, ты пока у кого-то. У подружки какой-то. Временно. Пока мы разберёмся.
— Временно, — повторила Валентина Михайловна. Слово повисло в воздухе между ними.
Она взяла свой чемодан. Ничего больше не сказала. Вышла из квартиры, закрыла дверь. Постояла на площадке, прислонившись к стене. В ушах звенело, ноги были как деревянные.
Потом спустилась на второй этаж и позвонила в дверь с металлической табличкой «кв. 12».
Открыла Надежда Борисовна. Соседка, с которой Валентина Михайловна знала друг друга лет двадцать. Немолодая уже женщина, энергичная, с короткой стрижкой и насмешливыми глазами. Увидела Валентину Михайловну с чемоданом и всё поняла без слов.
— Заходи, — сказала она только.
На кухне Надежда Борисовна поставила чайник, достала печенье, села напротив. Смотрела внимательно, ждала.
— Там Ирина, — сказала Валентина Михайловна. — Беременная.
— Знаю.
— И Лена с внуками.
— Знаю.
— Все в одной квартире.
— Валь, — сказала Надежда Борисовна. Помолчала. — Ты уж прости меня. Но я тебе скажу прямо. Этот дом давно всё знает. И, честно говоря, все давно ждали, когда ты приедешь. Люди в подъезде говорили. Кто по-разному. Одни говорили, что сын молодец пристроил мать. Другие говорили, что нехорошо так с матерью. В общем, как обычно, каждый своё.
Валентина Михайловна держала кружку двумя руками.
— А ты что говорила?
Надежда Борисовна немного помолчала.
— Я говорила: мать должна вернуться. Должна. Это её квартира.
— Надь, а мальчики как там?
— Мальчики. — Надежда Борисовна нахмурилась. — Мальчики, Валь, жалко. Они там слышат всё. Лена с Алёшей ругаются, Алёша с Иринкой ругается, Иринка с Леной не разговаривает принципиально. Я в лифте слышала, как Дима твой говорит Петьке: «Заткнись, а то опять начнут». Вот тебе и жизнь.
У Валентины Михайловны что-то сжалось внутри. Дима говорит Петьке: заткнись, а то опять начнут. Двенадцать лет.
— Надь, я у тебя переночую, можно?
— Да ты живи сколько хочешь. Места хватит.
— Нет, Надь. Одну ночь. Мне надо подумать.
Ночью она не спала. Лежала в чужой комнате, на диване, смотрела в потолок. Считала что-то. Три с половиной года. Она отдала три с половиной года своей жизни. Она мыла больного человека, варила еду, которую тот почти не ел, ночами вставала, когда матери было плохо. Она не жаловалась, не просила ничего взамен. Она просто делала, что надо. А её квартира тем временем стала чужим жильём. Там натянули бельё, поставили двухъярусную кровать, оставили пакет с чипсами на подоконнике.
И вам в деревне разве плохо.
Она не злилась. Или злилась, но не так, как можно было бы ожидать. Внутри было что-то другое. Твёрдое. Как будто что-то давно мягкое вдруг стало твёрдым. Не от злости, а от ясности.
Утром она встала рано. Умылась, оделась, выпила кофе, который предложила Надежда Борисовна.
— Ну что, Валь?
— Всё, Надь. Пойду.
— Куда?
— Домой.
Надежда Борисовна посмотрела на неё внимательно. Потом кивнула.
— Вот и правильно.
Валентина Михайловна поднялась на четвёртый этаж. Позвонила. На этот раз открыл Алёша. Он не спал, видно было по лицу. Или мало спал. На нём были домашние штаны и застиранная футболка.
— Мам.
— Алёша. — Она вошла, поставила чемодан в коридоре. — Мне нужно, чтобы вы все собрались. Есть разговор.
— Мам, Ирина ещё спит.
— Разбудите.
Он смотрел на неё. Что-то в её голосе, наверное, было такое, что он не стал больше спорить. Пошёл. Она прошла на кухню, поставила свой чайник. Не их чайник, который стоял на плите, а свой, из чемодана. Небольшой, в который она всегда брала в дорогу.
Минут через десять на кухне собрались все. Алёша. Ирина в халате, сонная, с недовольным лицом. Лена в джинсах, как будто и не ложилась. Мальчики мыкались в дверях, их никто не прогонял.
Валентина Михайловна налила себе чай. Поставила кружку. Села.
— Я вас слушаю всё это время, — сказала она. — Алёша, ты три с половиной года назад попросил меня уйти из своей квартиры. Не насовсем, а пока вам будет тесно. Я ушла. Мать умерла. Я вернулась.
— Мам, — начал Алёша.
— Подожди. Я не всё сказала.
Он замолчал.
— Эта квартира принадлежит мне. Не тебе, не Лене, не Ирине. Мне. У меня есть документы. Никакого договора о вечном проживании у нас не было. Я уехала на время. Время вышло. Я вернулась. Значит, вам нужно найти другое жильё.
Лена хмыкнула. Ирина выпрямилась на стуле.
— Валентина Михайловна, — сказала Ирина. — Вы понимаете, что я в положении?
— Ирина, я понимаю. И я не желаю тебе ничего плохого. Но это не меняет того, что квартира моя.
— А куда мне с животом?
— Это ваш вопрос с Алёшей.
— Мам, — сказал Алёша. Голос у него стал другим. Обиженным, детским почти. — Ты понимаешь, что там внуки?
— Понимаю. Дима и Петя. Я их люблю. Это не их вина. Но их мама, — она посмотрела на Лену, — взрослый человек и найдёт им жильё. Лена, у тебя работа есть?
— Есть, — сухо сказала Лена.
— Ну вот. Значит, найдёте.
— Когда нам съезжать? — спросила Лена. Тон у неё был ровный, почти деловой. Без просьб. Она поняла быстрее других.
— В разумный срок. Две-три недели. Я не выгоняю вас на улицу сегодня. Но через три недели чтобы вещи были забраны.
— Мам, — сказал Алёша. — Ты серьёзно?
— Алёша, ты серьёзно спрашиваешь?
Он посмотрел в стол.
— Мама три с половиной года прожила в деревне, — сказал Дима вдруг из двери. Все повернулись к нему. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на отца. — Пап, это же её квартира. Чего ты.
Алёша ничего не ответил сыну.
Ирина встала. Затянула пояс халата.
— Ясно, — сказала она. — Ясно.
Это «ясно» прозвучало так, что было понятно: не ясно ничего, просто говорить больше нечего. Она вышла из кухни. Слышно было, как она идёт в комнату, как там открывается и закрывается шкаф.
Лена встала следом.
— Я поищу варианты, — сказала она просто. Без хлопанья дверью, без слёз. Просто встала и ушла.
Алёша сидел ещё. Смотрел в стол.
— Мам, — сказал он тихо, — я думал, ты поймёшь.
— Что пойму, Алёша?
— Ну. Что мы в трудной ситуации.
— Я поняла. Три с половиной года назад. Когда согласилась уехать.
Он поднял взгляд. В глазах было что-то, что она не могла разобрать. Обида, наверное. Может, и что-то ещё.
— Ты обиделась. Я понимаю.
— Алёша, я не обиделась. Я устала.
Он кивнул. Встал. Тоже ушёл.
Валентина Михайловна осталась на кухне одна. Допила чай. Встала. Открыла шкаф и посмотрела, что там. Чужие кружки, чужие тарелки, пакет с макаронами. В углу, на самой верхней полке, стояла её любимая синяя кружка. Она помнила эту кружку. Алёша привёз её откуда-то, лет пятнадцать назад. Она всегда пила из неё по утрам.
Кружка была цела.
Она взяла её, вымыла и поставила на подоконник. Рядом с чужой зарядкой и двумя пустыми стаканами.
Следующие недели были непростые. Ирина почти не выходила из комнаты. Лена разговаривала с Валентиной Михайловной ровно, по делу, без лишних слов. Алёша то пропадал, то появлялся, смотрел на мать с таким видом, как будто хотел что-то сказать, но не говорил.
Мальчики привыкли к бабушке быстро. Петя повадился приходить к ней на кухню, когда там не было взрослых. Садился, болтал ногами, рассказывал что-то про школу, про друзей. Дима держался в стороне, но однажды вечером сам пришёл и сел рядом. Ничего не говорил, просто сидел. Она налила ему чай, он выпил, сказал «спасибо» и ушёл.
На двенадцатый день Лена нашла квартиру. Снять удалось двушку, недалеко, в той же части города. Дороже, чем хотелось бы, но нашла. Сказала об этом коротко, в коридоре. Валентина Михайловна сказала: хорошо.
Ирина с Алёшей уходили последними. Уже когда Лена с мальчиками перевезла вещи. Ирина тащила коробки молча, Алёша помогал. Валентина Михайловна не лезла. Сидела в своей комнате, читала. Книги её были там, куда их поставили. Не все, некоторые пропали, но большинство на месте.
Когда они уходили, Ирина остановилась в дверях.
— Я не обижаюсь на вас, — сказала она. Голос был ровный, но в нём было что-то усталое. — Я понимаю, что вы правы. Просто сейчас трудно.
— Ирина, — сказала Валентина Михайловна, — я желаю тебе здоровья. И ребёнку.
Ирина кивнула. Ушла.
Алёша стоял в дверях последним. Смотрел на мать. Потом сказал:
— Ты права была, мам. Я понимаю. Просто.
— Просто что, Алёша?
Он помолчал.
— Просто я думал, ты по-другому. Ну, как мама.
Валентина Михайловна посмотрела на сына. Сорок один год. Уставший. С виноватыми глазами.
— Я и есть мама, — сказала она. — Именно поэтому.
Он ничего не ответил. Вышел. Дверь закрылась не хлопком, а тихо. Просто закрылась.
Она постояла в тишине. Потом прошла по квартире. По всем трём комнатам. В одной следы от чужих кроватей на полу. В другой чужой запах, духи, чьи-то. В третьей окно плохо закрывается, видно разболталась ручка. На кухне жирный след на плите, который не отмывали, наверное, давно. В ванной сломан держатель для мыла. В коридоре царапины на полу от тяжёлой мебели.
Три с половиной года.
Она пошла в ванную и открыла кран. Набрала воды в ведро. Взяла тряпку. Начала с кухни.
Мыла долго. Сначала плиту, потом раковину, потом пол. Чайник поставила свой. Синюю кружку поставила рядом с ним. Открыла окно, чтобы проветрить.
Вечером позвонила Надежда Борисовна.
— Ну как, уехали?
— Уехали.
— Ну и слава богу. Ты как?
— Мою.
— Правильно, — сказала Надежда Борисовна. И помолчала немного. — Вань, ты мне одно скажи. Сын-то хоть объяснился?
— По-своему объяснился.
— И что?
— Думал, я по-другому буду. Как мама.
Надежда Борисовна хмыкнула. Не смешно, просто так.
— Как мама. Это значит отдай последнее и молчи.
— Наверное.
— Ну вот. А ты, значит, не по-другому.
— Не по-другому, Надь.
В трубке была пауза. Потом Надежда Борисовна сказала:
— Слушай, а внуки-то хоть попрощались с тобой нормально?
Валентина Михайловна вспомнила Петю. Как он пришёл перед отъездом, обнял её неловко и сказал: «Баба Валя, ты будешь к нам приходить?» Она сказала: приду. Он кивнул и побежал собирать игрушки.
Дима не пришёл прощаться. Просто в какой-то момент его вещи исчезли из комнаты, и всё.
— Петя попрощался, — сказала она.
— А Дима?
— Дима взрослый уже.
Надежда Борисовна помолчала.
— Приходи завтра чай пить. Пирог испеку.
— Приду, Надь. Спасибо тебе.
— Не за что.
Она положила трубку. Постояла у окна. За окном был город, вечерний, привычный. Горели фонари, где-то проехала машина, в соседнем доме светилось несколько окон. Её окно тоже светилось. Изнутри.
Она взяла тряпку и пошла мыть дальше. Ванную сделала, потом взялась за коридор. Царапины на полу не отмоешь, это понятно. Надо будет циклевать или положить новый ламинат. Ручку на окне надо сменить. Держатель в ванной переставить.
Она думала об этом спокойно. Не с тяжестью, а просто так, как думают о делах, которые надо сделать. Список. Сначала одно, потом другое.
Ремонт. Потом новые занавески. Потом, может, поменять диван в угловой комнате, он давно скрипит. А письменный стол поставить обратно. Она знала, что он в кладовке, она сама его туда задвинула перед отъездом. Значит, вытащить стол, поставить его у окна. Повесить лампу. Купить хорошую лампу для чтения.
На кухне она остановилась. Посмотрела на синюю кружку. Потом на окно. Там уже совсем стемнело.
Три с половиной года её не было дома. Она вернулась. Квартира была её. Грязная, поцарапанная, с чужими запахами и следами чужой жизни. Но её.
Она намочила тряпку снова.
С утра надо в строительный магазин. Купить шпаклёвку, потому что в одной комнате на стене трещина. И ещё кисти, если делать побелку самой. Или не самой. Может, нанять кого.
Нет, сначала самой. Посмотреть, что и как. Потом уже решать.
Она мыла плинтус в коридоре на коленях, и думала о том, что первое, что сделает завтра утром, это поставит свою синюю кружку на тот угол подоконника, где она всегда стояла. Слева, ближе к батарее. Там с утра всегда был свет.
Мобильный телефон лежал на кухонном столе. Он мог зазвонить. Алёша мог позвонить. Или не позвонить. Лена могла написать что-то про мальчиков. Или не написать. Ирина могла.
Телефон молчал.
Она закончила с плинтусом. Встала, разогнула спину. Огляделась.
Коридор блестел.
Завтра взяться за комнаты. По одной. Без спешки, методично. Сначала одну, потом вторую, потом третью. Стены, окна, полы. Вынести всё, что осталось чужое. Если осталось.
Потом стол поставить.
Потом лампу.
Потом взять книгу и сесть под эту лампу вечером.
Просто так. Ни для кого. Для себя.
Она выключила свет в коридоре и прошла на кухню. Чайник был ещё тёплый. Налила в синюю кружку. Поставила кружку на подоконник. На своё место, слева, ближе к батарее.
За окном город шумел тихо. Где-то вдалеке сигналила машина. Тополь у дома качался от ветра, и его тень падала на стену. Такая же тень, как была всегда, просто деревья выросли.
Она стояла и пила чай. Одна в своей квартире. Дома.
Телефон на столе молчал. Потом дёрнулся, завибрировал. Она посмотрела.
Петя написал в мессенджере: «Баба Валя, мы доехали. У нас тут есть своя комната. Ты правда придёшь?»
Она смотрела на экран. Потом написала: «Правда, Петюш. Как устроитесь, приду».
Телефон снова замолчал.
Она допила чай. Поставила синюю кружку на место. Пошла спать.
Завтра надо было в магазин. За шпаклёвкой. И за кистями. И за хорошей лампой для чтения.
