— Почему мясо пересушено до состояния жесткого картона? Я пашу на объекте с раннего утра, чтобы вечером давиться этой резиной?
Роман брезгливо отшвырнул тяжелую вилку на столешницу. Он сидел во главе кухонного стола, грузно опираясь локтями на пластиковую поверхность, и сверлил жену тяжелым, насупленным взглядом. Его толстая шея пошла красными пятнами, коротко стриженные волосы на затылке казались жесткой щетиной. Обычно этого грубого, безапелляционного тона хватало, чтобы Ольга мгновенно ссутулилась и принялась суетливо оправдываться. Он привык к ее постоянно опущенным глазам и к тому, что абсолютно любое его недовольство воспринималось как законный приговор.
Но сегодня отлаженный годами сценарий дал жесткий сбой. Ольга стояла у противоположного края столешницы, опираясь поясницей о металлическую мойку. Она не отвела взгляд. Ее спина оставалась совершенно прямой, а руки спокойно скрестились на груди. На ней были не растоптанные домашние тапочки и мешковатая выцветшая футболка, а плотные черные джинсы и темный пуловер. Волосы туго стянуты на затылке в строгий узел. Никакого животного страха в движениях, никакой привычной суеты. Только холодный, оценивающий взгляд взрослого человека, который смотрит на неприятное, но давно и досконально изученное насекомое.
— Ты оглохла? Или мне нужно повторять свой вопрос дважды? — Роман медленно поднялся со стула, нависая над столом глыбой мышц и жира. Его ноздри хищно расширились, улавливая совершенно непривычное сопротивление. Он шагнул к ней, намеренно тяжело впечатывая пятки в линолеум, привыкнув давить одним своим физическим присутствием. — Что за маскарад на тебе надет в девять часов вечера?
— Ужин на столе. Ешь или выбрасывай в мусорное ведро, мне абсолютно всё равно, — ровным, лишенным эмоций тоном произнесла Ольга. Она даже не шелохнулась при его приближении, хотя еще месяц назад инстинктивно вжималась бы в кухонный гарнитур. — А одета я так, потому что ухожу. Наш брак закончен, Роман.
Роман замер в полуметре от нее. На его широком, мясистом лице отразилось искреннее непонимание, которое спустя секунду сменилось кривой, презрительной усмешкой. Он протянул крупную ладонь с толстыми пальцами и грубо схватил Ольгу за подбородок, пытаясь силой повернуть ее лицо к себе.
— Куда ты уходишь? — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, намеренно усиливая хватку на ее челюсти и причиняя тупую боль. — Совсем мозги от безделья расплавились? Кому ты нужна за порогом этой квартиры? Раздевайся, мой посуду и не беси меня, пока я сегодня добрый.
Ольга резким, точным движением ударила ребром ладони по его запястью снизу вверх. Хватка на долю секунды ослабла, и она спокойно отступила на полшага в сторону темного коридора. В недрах шкафа, среди громоздкой зимней одежды уже третий час лежала плотно набитая спортивная сумка. Телефон в заднем кармане джинсов коротко завибрировал — Сергей написал, что машина уже стоит у подъезда с включенным двигателем.
— Не трогай меня, — ее слова прозвучали сухо, как выстрел в закрытом тире. — Твоя показная доброта мне больше не нужна. Как и твой больной, постоянный контроль и твои ежедневные приказы. Я собрала свои вещи. Я ухожу от тебя навсегда, прямо сейчас.
Усмешка медленно сползла с лица мужа, обнажая истинное, уродливое нутро домашнего тирана. Мышцы на его квадратных скулах заходили ходуном. Осознание того, что его личная собственность, его ручная женщина вдруг обрела собственный голос и смеет диктовать условия, ударило по его раздутому эго гораздо сильнее любой физической оплеухи. Он привык владеть ею безраздельно, годами проверял историю браузера в ее телефоне, жестко регламентировал походы в продуктовый магазин. И теперь эта полностью подконтрольная вещь заявляет о свободе.
— Ты никуда не пойдешь, — тон Романа стал глухим, утробным, похожим на рычание заводимого мотора. Он шагнул следом за ней, наглухо перекрывая своим широким телом узкий проход в коридор. Его огромная фигура казалась непреодолимой стеной в тесном пространстве. — Ты останешься здесь и будешь делать то, что я тебе скажу. Ты моя жена. Ты принадлежишь мне от макушки до пят. И если ты думаешь, что можешь вот так просто устроить мне бунт, то ты очень жестоко ошибаешься.
Ольга скрестила руки на груди еще крепче, словно выстраивая невидимый щит. Воздух в кухне мгновенно сгустился, пропитавшись запахом подгоревшего растительного масла и острой мужской агрессией. Она видела, как в его водянистых светлых глазах разгорается тот самый бешеный, неконтролируемый огонь, который раньше всегда предшествовал жестоким физическим наказаниям.
— Дело абсолютно не в мясе, Роман, — Ольга выдержала его тяжелый взгляд, даже не моргнув. Впервые за долгие годы она смотрела на него не как на грозного хозяина, а как на жалкое ничтожество. — Я больше не позволю тебе вытирать об меня ноги. Твое время безграничной власти вышло. Отойди с дороги и дай мне пройти к выходу.
Роман сжал пудовые кулаки с такой силой, что побелели крупные костяшки пальцев. Толстые синие вены на его предплечьях угрожающе вздулись. Он явно не собирался отступать ни на миллиметр. Для него потерять абсолютный контроль над своей женщиной означало расписаться в собственной несостоятельности. Он был готов сломать ее физически, втоптать в линолеум, лишь бы силой вернуть все на свои привычные места. Конфликт стремительно набирал обороты, и воздух в тесной кухне стал невыносимо плотным, предвещая неизбежный срыв.
— Кому ты там нужна, ущербная? — сухо каркнул Роман, делая еще один тяжелый шаг вперед. Его массивная грудная клетка нависла над Ольгой, словно бетонная плита. — Ты без меня даже на улицу лишний раз выйти боишься. Кто тебе этот бред в голову вбил? А ну, дай сюда телефон! Живо достала телефон из кармана и разблокировала экран!
Он хищно выбросил вперед правую руку, пытаясь ухватить жену за бедро, где под плотной тканью черных джинсов четко угадывались прямоугольные очертания смартфона. Ольга хладнокровно отбила его толстые пальцы коротким, хлестким движением предплечья и плавно отступила так, чтобы между ними оказалась спинка тяжелого деревянного стула. Она двигалась расчетливо и собранно, не позволяя загнать себя в глухой угол между кухонным гарнитуром и стенкой холодильника.
— Мой телефон навсегда останется при мне, — ровно произнесла она, глядя прямо в его наливающиеся злобой глаза. — Твои бесконечные проверки переписок, твои ежевечерние допросы из-за опоздания с работы на пять минут, твои параноидальные требования видеоотчетов — все это закончилось. Я больше не твоя ручная собачка. И я ухожу не в пустоту. Я ухожу к нормальному мужчине.
Слово «мужчине» подействовало на Романа как оголенный провод, брошенный в лужу. Его широкое, мясистое лицо мгновенно пошло багровыми пятнами, а короткая шея втянулась в плечи, превращая его в готового к броску хищника. Вены на его висках угрожающе вздулись, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу ущемленного собственника. Он шумно, со свистом втянул носом спертый кухонный воздух.
— К кому ты уходишь? — прорычал он, и в этом тяжелом звуке уже не осталось ничего человеческого. Это был глухой рык взбешенного бабуина, у которого нагло отбирают законную, всецело принадлежащую ему добычу. — К какому еще мужчине? Какая тварь посмела трогать мое?! Да я вас обоих голыми руками в порошок сотру! Кто это такой?!
Ольга не шелохнулась. Она прекрасно знала, что именно этот момент неминуемо наступит, и готовилась к нему морально последние несколько месяцев, пока тайком переписывалась со своим давним одноклассником. Каждый раз, когда Роман унижал ее из-за неровно сложенных полотенец или недостаточно горячего гарнира, она находила спасение в тех редких, скрытых сообщениях, постепенно возвращая себе уничтоженную самооценку.
— Его зовут Сергей, — четко, с хирургической безжалостностью выговаривая каждый слог, ответила Ольга. Она видела, как от одного только упоминания чужого имени лицо мужа искажается неконтролируемой яростью, но продолжала хладнокровно бить по его раздутому, хрупкому эго. — Мой бывший одноклассник. Человек, который пришел в абсолютный ужас, когда узнал, в каком домашнем концлагере я живу последние пять лет. Человек, который не самоутверждается за счет постоянных унижений женщины.
— Одноклассник? — Роман злобно оскалился, обнажая неровные, желтоватые зубы. Он с силой отшвырнул стул, служивший Ольге хлипкой преградой. Предмет мебели с грохотом отлетел к батарее, освобождая путь. — Ты променяла меня на какого-то неудачника из прошлого?! Да ты просто дешевая подстилка! Жрала на мои деньги, жила в моей квартире, а сама за моей спиной хвостом крутила?!
— Твои деньги? — Ольга саркастично усмехнулась, и эта мимолетная ухмылка стала для домашнего тирана настоящей красной тряпкой. — Ты выдавал мне сущие копейки под строгую отчетность по магазинным чекам. Я работала наравне с тобой, но свою зарплату полностью отдавала тебе на хранение, потому что ты так приказал. Ты методично отрезал меня от всех немногочисленных подруг, жестко запрещал видеться с родственниками, маниакально проверял каждый мой шаг на улице, превратив в бесправную прислугу с функцией инкубатора для твоих гнилых комплексов. А Сергей… Сергей показал мне, что отношения вообще могут быть другими. Что можно просто разговаривать, а не отдавать армейские приказы. Что можно уважать партнера, а не дрессировать его.
С каждым ее спокойным, взвешенным словом Роман закипал все сильнее. Его воспаленное воображение, подогретое смертельно уязвленным самолюбием и патологическим, нездоровым чувством собственничества, рисовало самые мерзкие картины. Его вещь, его личная, безотказная игрушка для самоутверждения не просто посмела открыть рот — она нашла другого хозяина и прямо сейчас смеет в лицо сравнивать их, причем не в пользу законного мужа.
Он тяжело, хрипло задышал, ритмично сжимая и разжимая свои пудовые кулаки. Его взгляд стал совершенно мутным, стеклянным, сфокусированным только на одной единственной цели — физически сломать, раздавить, заставить ползать по грязному линолеуму и умолять о пощаде. Роман медленно, переваливаясь с ноги на ногу, двинулся на жену, широко расставив ноги и чуть сгорбившись, наглухо перекрывая любую возможность проскользнуть мимо него в спасительный полумрак коридора. Воздух в тесном пространстве кухни стал невыносимо густым и липким от концентрированной, первобытной мужской агрессии.
— Ты никуда отсюда не выйдешь, — прошипел он, сокращая дистанцию до опасного минимума. Его массивная, покрытая испариной грудь тяжело вздымалась под тканью домашней рубашки. — Ты сейчас же сама позвонишь этому своему ублюдку и скажешь, что неудачно пошутила. А потом я буду долго учить тебя правильному поведению. Так доходчиво, что ты до конца своих дней забудешь, как в сторону других мужиков смотреть.
Ольга спиной ощутила холодную, твердую поверхность холодильника. Отступать было физически некуда. Тотальное превосходство мужа в росте и весе было неоспоримым, его горячее, зловонное дыхание уже обжигало ей лицо. Но внутри нее больше не оставалось той забитой, покорной жертвы, которую он так старательно лепил годами. Она собралась в тугую, напряженную пружину, готовая дать жестокий отпор, даже если придется насмерть биться в этой провонявшей жареным маслом тесной коробке.
— Ты никуда не пойдешь, тварь! Ты моя собственность! — с глухим, звериным рыком выкрикнул Роман и всей своей массивной тушей бросился вперед.
Его тяжелое тело обрушилось на Ольгу, безжалостно вдавливая ее лопатки в жесткую эмаль холодильника. Широкая ладонь с толстыми пальцами мертвой хваткой вцепилась в воротник ее черного пуловера, скручивая плотную ткань и грубо перекрывая кислород. Вторая рука, сжатая в пудовый кулак, с тупым стуком обрушилась на ее левое плечо. От резкой, простреливающей боли у Ольги потемнело в глазах, но инстинкт самосохранения, дремавший все эти годы под гнетом постоянного страха, сработал быстрее подступающей паники. Она не стала тратить драгоценные секунды на пустые крики или бесполезные мольбы о пощаде. Вместо этого она жестко и коротко ударила его острым локтем под ребра, отчаянно пытаясь сбросить с себя эту потную, задыхающуюся от собственной ярости гору мышц.
— Моя вещь! Только моя! — исступленно хрипел Роман, совершенно не обращая внимания на ее хлесткие удары.
Его глаза налились густой кровью, широкое лицо превратилось в безобразную маску абсолютной одержимости обезумевшего собственника, у которого прямо из рук нагло вырывают его законную принадлежность. Он грубо перехватил ее левое запястье, безжалостно выворачивая его под неестественным углом, и с нечеловеческой силой швырнул Ольгу в сторону кухонного гарнитура. Она очень больно ударилась бедром о край столешницы, чудом удержавшись на ногах. Линолеум противно скрипел под их подошвами в этом грубом, первобытном танце чистой ненависти. Роман тяжело и хрипло дышал, надвигаясь на нее снова, словно вышедший из-под контроля бульдозер. Он нанес размашистый, тяжелый удар открытой ладонью, метя прямо в лицо, чтобы разбить губы, физически унизить, сломать волю. Ольга успела подставить предплечье, и жесткий удар пришелся вскользь, обжигая кожу огнем, но сила инерции заставила ее отшатнуться и намертво прижаться спиной к стене. Мужчина тут же навалился сверху, вдавливая ее в обои своим огромным весом, пытаясь задавить любое сопротивление голой физической массой и полностью лишить возможности двигаться.
— Хватит меня бить! Я не твоя рабыня! Я больше не буду молчать и смотреть в пол, когда ты говоришь! Сергей любит меня и уважает мое мнение, а для тебя я просто вещь! Ударишь еще раз — я посажу тебя! Я ухожу к человеку, который носит меня на руках! — рыдала жена, закрываясь руками от ударов.
Ее слова, выкрикнутые прямо в его потное, искаженное злобой лицо, подействовали как авиационный керосин, щедро плеснутый на открытое пламя. Упоминание чужого мужского имени в его собственной квартире, прямое заявление о превосходстве другого самца и реальная угроза потери тотального контроля окончательно сорвали резьбу в воспаленном мозгу домашнего тирана. Роман бешено зарычал, мгновенно забыв обо всем на свете, кроме потребности физически уничтожить источник своего невыносимого унижения. Он больше не пытался просто запугать непокорную жену — он жаждал буквально растоптать ее уверенность, превратить ее обратно в забитое существо. Его тяжелый, сбитый в камень кулак снова взмыл вверх и с силой опустился, метя по ребрам. Ольга мгновенно сгруппировалась, принимая жесткие, безжалостные удары на выставленные локти и предплечья. Каждое столкновение отдавалось тупой, ноющей болью в костях, но бурлящий в крови адреналин надежно глушил ее, заставляя тело работать на пределе человеческих возможностей.
Они намертво сцепились в тесном пространстве между газовой плитой и кухонным столом. Роман остервенело хватал ее за одежду, с треском рвал плотную ткань пуловера, пытаясь повалить на пол, чтобы окончательно зафиксировать сверху и лишить возможности сопротивляться. Ольга выкручивалась с поразительной ловкостью, которую дарит человеку только первобытный инстинкт выживания. Она прекрасно понимала, что если этот обезумевший от ярости стокилограммовый мужчина повалит ее на пол, шансов подняться уже не будет. Роман всей своей массой навалился на ее плечи, пытаясь подмять под себя, раздавить, заставить снова стать той бессловесной тенью, которой он привык повелевать. Его тяжелое, горячее дыхание обжигало ей шею, а толстые пальцы мертвой хваткой впились в предплечья, оставляя глубокие багровые следы.
— Ты никуда отсюда не выйдешь! Ты сдохнешь прямо здесь, на этой кухне, но к другому мужику не пойдешь! — глухо, сквозь плотно сжатые челюсти рычал Роман, брызгая слюной.
В его искаженном лице не осталось ни капли человеческого разума. Это был оскал загнанного в угол хищника, у которого нагло отбирают его законную, всецело принадлежащую ему добычу. Он резко дернул Ольгу на себя, отрывая ее спину от спасительной глади холодильника, и тут же с огромной силой толкнул в сторону узкого прохода. Ольга споткнулась о ножку отброшенного ранее стула и тяжело рухнула на четвереньки, больно ударившись коленями о жесткий линолеум. В глазах на секунду потемнело от острой, простреливающей боли, но она тут же заставила себя сжать зубы. Никакой слабости. Никаких стонов.
— Ползай, тварь! Ползай передо мной! — торжествующе зарычал муж, нависая над ней всей своей огромной тушей и тяжело переваливаясь с ноги на ногу. — Вот твое настоящее место! А теперь быстро встала, взяла свой телефон и написала этому своему ублюдку, чтобы он убирался! Живо!
Он грубо схватил ее за волосы на затылке, силой запрокидывая голову назад. Ольга почувствовала, как туго натянулась кожа, как острая боль пронзила шею, но в этот момент внутри нее словно лопнула последняя, годами сдерживающая страх струна. Опустошающий, парализующий ужас, с которым она жила последние пять лет под гнетом этого домашнего тирана, мгновенно испарился, уступив место ледяной, расчетливой и безжалостной ненависти. Она больше не была беспомощной жертвой.
— Ты жалок, Роман, — процедила она сквозь плотно сцепленные зубы, глядя снизу вверх прямо в его налитые кровью, безумные глаза. — Ты просто кусок мяса, который умеет самоутверждаться только избивая тех, кто физически слабее. Сергей раздавит тебя одной левой, если ты хоть раз попадешься ему на глаза.
Эти слова подействовали на Романа как жестокий удар хлыстом по открытой ране. Он взревел от бешенства, резко отпуская ее волосы, чтобы нанести полноценный, сокрушительный удар тяжелым кулаком прямо в лицо. Он замахнулся, вкладывая в это движение всю свою неконтролируемую злобу, всю уязвленную гордость и животное желание стереть в порошок чужое превосходство. Спертый кухонный воздух со свистом вырвался из его легких.
Но Ольга не стала покорно дожидаться расправы. Как только его мертвая хватка на ее затылке ослабла, она резко подалась вперед и в сторону, уходя с линии атаки с проворством загнанного зверя. Тяжелый, пудовый кулак мужа, прорезав воздух, со страшной силой врезался в жесткий угол кухонной столешницы, издав глухой, влажный хруст. Роман дико взвыл от боли, инстинктивно прижимая поврежденную правую руку к животу и отшатываясь назад. Его мясистое лицо исказила уродливая гримаса неподдельного физического страдания, а широкая грудная клетка тяжело, судорожно заходила ходуном.
Это была та самая драгоценная, единственная секунда, ради которой Ольга терпела удары и унижения. Она мгновенно вскочила на ноги, полностью игнорируя саднящую боль в сбитых коленях и пульсирующее левое плечо. Ситуация в тесной кухне достигла своей критической, невозвратной точки кипения. В этом замкнутом, пропитанном запахом пота и мужской агрессии пространстве не осталось больше ни единого шанса для разговоров. Мужчина, тяжело корчившийся от боли у кухонного гарнитура, больше не был ее мужем — он превратился в смертельное препятствие, которое нужно было преодолеть любой ценой.
— Я предупреждала тебя, — холодно и предельно жестко произнесла она, тяжело дыша, но не отступая ни на один миллиметр. — Твоя власть закончилась.
Роман, шумно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, поднял на нее совершенно безумный, полный первобытной ненависти взгляд. Его здоровая левая рука сжалась в огромный кулак, а на побагровевшем лбу выступили крупные капли холодного пота. Он явно не собирался сдаваться, игнорируя боль и готовясь к новому, еще более жестокому броску на свою жертву. Конфликт в тесном пространстве достиг своего абсолютного, разрушительного максимума, где в ход шли уже не угрозы, а голые, первобытные инстинкты двух людей, готовых уничтожить друг друга в стенах обычной городской квартиры.
Роман издал жуткий, булькающий звук, в котором смешались невыносимая физическая боль от раздробленных о столешницу костяшек и слепая, испепеляющая ярость окончательно поверженного диктатора. Его лицо, залитое липким потом и искаженное животной гримасой, приобрело землисто-серый оттенок. Он тяжело дышал, со свистом втягивая носом спертый воздух кухни, и баюкал прижатую к животу пульсирующую правую руку. Однако признавать свое поражение перед женщиной, которую он годами считал своей безвольной собственностью, было для него страшнее физических увечий. Оттолкнувшись здоровым плечом от гарнитура, он рванулся вперед. Его левая рука хищно вытянулась, а растопыренные, толстые пальцы скрючились, нацелившись прямо в беззащитную шею жены. В его стеклянных, безумных глазах читалось лишь одно маниакальное желание — сомкнуть пальцы на ее горле и навсегда выдавить из нее эту внезапно проснувшуюся, пугающую свободу.
— Я вырву тебе кадык, мразь! Своими руками задушу! — истошно, срывая голосовые связки, прохрипел Роман, делая последний, отчаянный выпад всем своим грузным телом.
Ольга даже не вздрогнула. Она не попыталась отскочить назад или закрыться руками, как делала это сотни раз до сегодняшнего рокового вечера. В ее движениях появилась пугающая, ледяная расчетливость человека, которому абсолютно нечего терять. Ее правая рука молниеносно нырнула в глубокий задний карман плотных джинсов. Она готовилась к этому моменту последние три недели, с того самого дня, как твердо решила оборвать эту цепь домашнего насилия. Пальцы привычно и крепко обхватили маленький, ребристый баллончик перцового газа повышенной концентрации, купленный тайком в неприметном охотничьем магазине. Когда огромная, потная туша мужа оказалась на расстоянии вытянутой руки, Ольга плавно вскинула руку и без малейших колебаний до упора вдавила жесткую пластиковую кнопку.
— Гори в аду, Рома, — абсолютно спокойным, мертвым голосом произнесла она.
Плотная, ядовито-оранжевая струя жгучего аэрозоля с тихим, зловещим шипением ударила Роману прямо в широко раскрытые, налитые кровью глаза и искаженный криком рот. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Мужчина издал дикий, нечеловеческий вопль, который тут же перешел в спазматический, удушливый кашель. Его массивное тело по инерции подалось вперед, но координация была полностью уничтожена. Он вслепую замахал руками, пытаясь стереть сожженную химикатом слизистую, споткнулся о собственные ноги и с грохотом рухнул на колени, больно ударившись челюстью о край кухонного стола. Тяжелая чугунная сковородка со звоном слетела на линолеум, разбрызгивая остатки пережаренного жира. Домашний тиран, еще минуту назад казавшийся непобедимым монстром, теперь ползал в луже масла, жалобно скулил, растирая по красному лицу едкую пену, и захлебывался собственной желчью.
Ольга холодно посмотрела на корчащееся у ее ног существо. Ни капли жалости, ни тени сомнения не дрогнуло в ее душе. Она аккуратно перешагнула через его дергающиеся ноги, стараясь не испачкать обувь, и навсегда покинула тесную, пропахшую насилием и гарью кухню. В темном коридоре стояла спасительная, оглушающая тишина. Она открыла дверцу встроенного шкафа и уверенным движением вытащила за лямки тяжелую спортивную сумку, в которой уместилась вся ее прошлая жизнь. Плечо невыносимо ныло после жестоких ударов, а содранные колени пульсировали тупой болью, но сейчас этот физический дискомфорт казался ей самой сладкой наградой за обретенную свободу.
Она подошла к входной двери и потянулась к тяжелым металлическим замкам. Два поворота нижнего ключа. Три поворота верхнего. Громкие, четкие металлические щелчки разнеслись по прихожей, отсекая прошлое от будущего. Сзади, из глубин квартиры, все еще доносился надрывный, булькающий кашель и бессвязные, жалкие проклятия ослепшего мужа, но эти звуки больше не имели над ней никакой власти. Ольга толкнула тяжелую дверь плечом и шагнула в прохладный полумрак подъезда. Щелчок собачки замка за ее спиной прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Когда она спустилась на первый этаж и толкнула обшарпанную подъездную дверь, в лицо ударил свежий, колючий осенний ветер. Он мгновенно высушил выступивший на лбу холодный пот и наполнил легкие чистым кислородом. Город жил своей обычной, суетливой жизнью. Желтый свет уличных фонарей отражался в мокром после недавнего дождя асфальте. Возле соседнего подъезда, мягко урча заведенным двигателем, стоял темный седан. Как только Ольга появилась в освещенном дверном проеме, водительская дверь распахнулась, и навстречу ей бросился высокий мужчина в легком пальто.
Сергей подбежал к ней, на ходу вглядываясь в ее бледное лицо. Когда он увидел разорванный воротник пуловера, красные следы от грубых пальцев на ее шее и ссадину на скуле, его глаза потемнели от гнева. Он бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя, взял ее за плечи, стараясь не причинить боли. Этот контраст между животной грубостью, оставшейся в квартире, и этой бережной, человеческой нежностью окончательно прорвал плотину ее эмоций.
— Господи, Оля… Он всё-таки поднял на тебя руку? Я сейчас же поднимусь туда и просто переломаю ему ноги, клянусь тебе! — голос Сергея дрожал от едва сдерживаемой ярости, и он действительно сделал шаг в сторону открытого подъезда.
— Нет, Сережа, стой, — Ольга крепко вцепилась здоровой рукой в рукав его пальто, останавливая на месте. Она подняла на него глаза, и впервые за пять долгих лет в них блестели слезы облегчения, а не животного страха. — Не смей пачкать об него руки. Он того не стоит. Я сама его сломала. Он остался там, на полу, жалеть себя в полном одиночестве. Пожалуйста, давай просто уедем отсюда навсегда. Я хочу домой.
Сергей на секунду замер, вглядываясь в ее твердый, решительный взгляд, а затем медленно кивнул. Он мягко забрал из ее ослабевших рук тяжелую сумку, забросил ее на заднее сиденье и бережно открыл перед Ольгой переднюю пассажирскую дверь. Когда она опустилась в мягкое, теплое кресло автомобиля, по телу разлилась невероятная, исцеляющая усталость. Дверь захлопнулась, надежно отрезая ее от холодного ветра и страшного прошлого. Машина плавно тронулась с места, увозя ее по залитому желтыми фонарями проспекту в новую, по-настоящему счастливую жизнь, где любовь измерялась заботой, а не силой сжатых кулаков…
