Я складываю вещи в чемодан, а мама стоит в дверях и смотрит так, будто я делаю что-то постыдное. Не она. Не Катя. Я.
— Ты вообще понимаешь, что творишь? — говорит она тем голосом, от которого у меня с детства сводит лопатки. Не кричит. Мама никогда не кричит. Она произносит слова ровно, чуть в нос, с такой интонацией, которая хуже любого крика. — Ты сейчас бросаешь семью в самый тяжелый момент.
Я не отвечаю. Достаю из шкафа стопку свитеров, кладу в чемодан. Голубой, серый, бордовый. Считаю их, потому что если я перестану считать и начну думать, то не смогу дышать.
— Катя беременна. Ты это понимаешь? Она в положении. Она сейчас особенно уязвима.
— Я слышала, мама.
— Она не специально. Так получилось.
Я останавливаюсь. Смотрю на свои руки, держащие бордовый свитер. Хорошие руки, натруженные. Я вязала этот свитер три зимы назад, в долгие вечера, когда Сергей работал в ночную. Или говорил, что работает.
— Так получилось, — повторяю я, и сама не узнаю свой голос. Тихий какой-то. Будто чужой.
— Ну а что ты хочешь, Оля? Жизнь есть жизнь. Молодые люди, чувства…
— Мама. Это мой жених. Был.
— Вот именно что был. Всё уже случилось, не открутишь назад. Зачем теперь разрушать всё окончательно?
Я закрываю чемодан. Он пока наполовину пустой, но я не могу больше стоять в этой комнате, где всё пропитано каким-то горьким, устоявшимся воздухом, где на тумбочке до сих пор стоит наша с Сергеем фотография с прошлого лета, море, смеемся, и никто в этой семье почему-то не счел нужным её убрать или хотя бы отвернуть лицом к стене.
— Оля, ну куда ты? На ночь глядя?
— В гостиницу.
— В какую гостиницу? Зачем деньги тратить? У тебя вон квартира есть, езжай туда.
Квартира. Та самая, которую мы снимали вместе с Сергеем. Которую я нашла, я договорилась с хозяевами, я каждый месяц отдавала большую часть, потому что у него «временные трудности». Я молчу, потому что если начну говорить про квартиру, то начну говорить и про другое. Про деньги, которые я обнаружила три дня назад, когда открыла приложение банка. Про сбережения, которые копила четыре года. Про то, что их нет.
— Я поеду в гостиницу, — говорю я снова, спокойно. Беру чемодан. Он легкий, потому что я взяла только самое необходимое. Остальное потом.
В коридоре появляется Катя. Она стоит у стены в своей любимой позе: плечи опущены, голова чуть склонена набок, губы сложены в такую форму, будто она вот-вот заплачет, но еще держится. Этой позиции ей лет с двенадцати, когда она поняла, что она работает безотказно.
— Оля, — говорит она тихо. — Я хочу тебе сказать…
— Не надо, Катя.
— Нет, я должна. Я не хотела, чтобы так вышло. Между нами с Сережей просто… Так получилось. Я его не отбивала специально.
Я смотрю на её круглое, чистое, совершенно спокойное лицо. Ей двадцать четыре года. Она работает два дня в неделю в какой-то конторе, которую нашли ей родители, и то мама говорит, что «Катенька устает, у неё нервная система слабая». Катенька слабенькая, Катенька ранимая, Катенька неприспособленная к жизни. Это я в нашей семье приспособленная. Это я справляюсь. Это на меня можно навалить.
— Я слышу тебя, — говорю я и открываю входную дверь.
— Оля! — Мама делает шаг вперед. — Ты обязана поговорить с отцом. Он тебя ждет на кухне. Это неуважение, просто уйти вот так.
— Мам, передай папе, что я позвоню завтра.
— Завтра! Завтра она позвонит! Как будто у нас здесь не семья, а офис с приемными часами.
Я выхожу. Закрываю дверь. Стою на лестничной площадке и просто дышу. Раз, два, три. Сосед с третьего этажа, дядя Толя, проходит мимо с собакой, кивает мне. Я киваю в ответ. Совершенно нормальное лицо, совершенно нормальный кивок. Всё хорошо.
Гостиница называлась «Центральная», и в ней пахло свежим бельем и немного хлоркой, что в данных обстоятельствах было почти уютно. Номер маленький, кровать одна, окно выходит на какой-то переулок. Я сидела на краю кровати и смотрела в стену. Телефон звонил четыре раза. Мама. Мама. Папа. Мама снова. Я взяла трубку только на пятый звонок, когда увидела на экране бабушкин номер.
— Бабуль.
— Олюшка. — Голос у бабушки Веры особенный. Не старческий, не дребезжащий. Твердый, ровный, как доска, по которой можно идти, не боясь провалиться. — Ты где?
— В гостинице. В «Центральной», на Советской улице.
— Понятно. Ты ела?
Я засмеялась. Не потому что смешно, а потому что это так по-бабушкиному. Не «как ты?», не «держись», а «ты ела?». Потому что она знает, что я не ем, когда мне плохо, и знает, что это важно.
— Нет.
— Вызови что-нибудь в номер или выйди, купи хоть булочку. Не надо морить себя голодом.
— Хорошо.
— Мать тебе звонила?
— Четыре раза.
— Не бери. Сейчас она скажет то, что не надо говорить, и ты это запомнишь надолго. Пусть выдохнет сначала.
Я снова помолчала. За окном кто-то проехал с музыкой. Остановился на светофоре, постоял и уехал.
— Бабуль, ты знала?
Пауза. Небольшая, но она была.
— Я догадывалась, — сказала бабушка наконец. — Месяца два назад я видела, как Катя с твоим Сережей разговаривала во дворе. Долго разговаривала, и лица у обоих были такие… не те. Я тебе не сказала. Это было неправильно с моей стороны, и я об этом жалею.
— Почему не сказала?
— Потому что хотела, чтобы это оказалось не то, что я подумала. Понадеялась, что ошиблась. Старая дура.
— Бабуль.
— Не перебивай. Я говорю, что сделала неправильно, и я перед тобой виновата. Запомни это, потому что больше в нашей семье тебе этого никто не скажет. Спи. Завтра будет трудно.
Она была права. Завтра было трудно.
Утром я поехала в квартиру на Лесной улице, ту самую, которую мы снимали с Сергеем. У меня был ключ. Хозяйка, Нина Степановна, семидесятилетняя женщина с перманентом и кошками, сдавала нам её уже три года и относилась ко мне по-хорошему. Я позвонила ей ещё в гостинице, объяснила ситуацию, не вдаваясь в детали. Нина Степановна сказала: «Понятно, Оленька, приезжайте, забирайте свои вещи, я дам вам время».
Сергей там уже не жил. Или сделал вид, что не живет. Вещи его были на месте: куртка на вешалке, кроссовки у двери, в ванной бритва. Я ходила по квартире и смотрела на всё это. Мы прожили здесь два года вместе. Два года я платила за коммуналку, потому что «у него задержка зарплаты». Два года я готовила, убирала, разбиралась с хозяйкой по всем вопросам, потому что он «не умеет разговаривать с пожилыми людьми, они его раздражают». Два года я откладывала деньги на свадьбу, потому что он хотел «нормальную, не скромную, чтобы не стыдно было перед людьми». Деньги я откладывала на своем счете. Теперь их там нет.
Я открыла кухонный ящик, тот, где мы держали разные важные бумаги. Договор аренды. Квитанции. И там же, в глубине, под старыми чеками, записка. Обычный листок из блокнота, почерк Сергея, корявый и быстрый. «Оля, прости. Я не смог тебе сказать лично. Так лучше для всех». Для всех. Я держала этот листок долго. Потом положила его обратно в ящик. Не знаю зачем. Наверное, потому что выбросить его в этот момент означало бы совершить какое-то действие, а я пока не была готова совершать действия.
Я собирала свои вещи методично. Книги, их у меня много, я по одной укладывала в сумки, которые привезла с собой. Одежда. Документы, они у меня всегда были в отдельной папке. Мамины фотографии, нет, не мамины, мои, те, которые я сама распечатала и повесила на кухне: море прошлым летом, бабушка на даче, подружка Иришка на её дне рождения. Я снимала их со стены, и под каждой оставался чуть светлее прямоугольник обоев.
Потом я дошла до полки, где стояли наши совместные вещи. Та самая фотография с моря, такая же, как у мамы дома. Я и Сергей, смеемся, море синее, июль. Я взяла её в руки. Посмотрела. Поставила обратно. А потом подошла к его куртке, которая висела на вешалке, и просто сняла её с крючка, и бросила на пол. Не знаю почему. Может быть, потому что мне нужно было занять руки чем-то, кроме аккуратной укладки вещей по сумкам. Может, потому что больше некому было это сделать.
На работу я ехала в метро с тремя сумками и маленьким чемоданом, который оставила в камере хранения на вокзале рядом с офисом. Я работаю бухгалтером в небольшой торговой компании. Восемь лет на одном месте. Надежная, исполнительная, ни разу не опаздываю. Коллеги меня уважают, это я чувствую. Или уважают мою предсказуемость. Иногда трудно отличить одно от другого.
Я пришла, повесила пальто, включила компьютер, налила кофе. Всё, как всегда. Наташа с соседнего стола сказала:
— Оль, ты хорошо выглядишь сегодня. Новый шарф?
— Угу, — ответила я. — Спасибо.
Шарф был старый. Я купила его три года назад, и Сергей говорил, что он «какой-то слишком яркий, привлекает внимание». Сегодня я надела его, потому что достала из сумки первым.
Я работала. Вела ведомости, проверяла счета, звонила в банк по поводу платежа, который завис вчера. Работа хороша тем, что она требует внимания. Нельзя думать о семейных тайнах и одновременно проверять дебет с кредитом. Одно вытесняет другое, и на несколько часов мне было почти хорошо. Почти, потому что под всем этим работало что-то фоновое, как тихий гул в стенах старого здания. Ты его не слышишь, пока не прислушаешься, но он есть.
Около двух позвонил папа. Я вышла в коридор.
— Оля, ну что за театр, — сказал он. Папа всегда так разговаривает, будто всё происходящее является для него личным неудобством. — Мать вся извелась. Ты могла бы приехать, поговорить по-человечески.
— Папа, я на работе.
— После работы.
— Папа, я не готова сейчас.
— К чему не готова? Что значит «не готова»? Взрослая женщина, тридцать лет, не может найти слова, чтобы поговорить с родителями.
Мне тридцать один, но это не важно.
— Папа, я перезвоню вечером.
— Оля, Катя очень переживает из-за тебя.
Я остановилась. Прислонилась к стене в коридоре. По коридору прошла Марина из отдела продаж, кивнула мне. Я кивнула в ответ. Совершенно нормальное лицо.
— Катя переживает из-за меня?
— Ну она чувствует, что ты на неё злишься. Ей сейчас нельзя нервничать. Сам понимаешь, в её положении…
— Папа, — сказала я, и голос у меня получился такой ровный, что я сама себе удивилась. — Я перезвоню вечером. Пока.
Я не перезвонила вечером. Вечером я лежала в гостиничном номере, смотрела в потолок и думала о деньгах. О сбережениях, которых нет. Четыре года я откладывала. Каждый месяц, дисциплинированно, как всё, что я делаю. Я не спрашивала Сергея, пользовался ли он этим счетом. Я не думала, что нужно спрашивать. Это был мой счет, на моё имя, я его открыла сама. Но у нас было совместное приложение, и он видел данные. И когда я три дня назад открыла это приложение и увидела ноль, первым моим ощущением было, что я что-то перепутала, открыла не тот раздел. Потом я долго сидела и смотрела на цифры. Потом позвонила в банк. Банк сказал, что снятия производились частями, в течение последних восьми месяцев.
Восемь месяцев. Значит, примерно тогда же, когда началось то, что началось с Катей.
Я не знала, соединены ли эти два факта напрямую. Может, он просто тратил, и это была отдельная история. Может, нет. Выяснять это сейчас казалось мне не самым важным из всех вопросов. Самым важным казалось то, что я лежу одна в гостиничном номере с запахом хлорки и свежего белья, а у меня нет ни жениха, ни сбережений, и моя семья в это время беспокоится о том, как чувствует себя моя сестра.
Я думала о том, как это происходит. Как человек становится в семье тем, кто несет. Я не помню момента, когда это случилось со мной. Наверное, оно не случается в один момент, оно нарастает постепенно, как известковый налет на кране: сначала чуть-чуть, потом больше, потом уже не счистить. Катя всегда была «сложной». Катя плакала в детстве по любому поводу, и мама бросалась к ней, а мне говорили: «Оля, ты же понимаешь, что у неё нервы». Катя не справлялась в школе, и мама ходила к учителям договариваться, а мне говорили: «Оля, у тебя хорошая голова, ты справишься сама». Катя не поступила в институт, и папа устраивал её через знакомых, а мне говорили: «Оля, ты у нас самостоятельная, тебе помощь не нужна».
Самостоятельная. Сильная. С хорошей головой. Это звучало как похвала. Это было способом сказать: «С тебя и возьмем, с неё нельзя».
Я заснула под эти мысли и спала очень крепко, без снов, что случается, когда слишком устаешь.
На следующий день они пришли в офис.
Я сидела у себя за столом, разбирала квартальный отчет, когда Наташа заглянула ко мне с таким лицом, которое бывает у людей, когда они хотят предупредить, но не знают как:
— Оль, тут к тебе… родственники, кажется.
Я почувствовала что-то в районе желудка. Не страх, нет. Скорее усталость, опередившая само событие.
— Сколько их?
— Двое. Женщина и… девушка, кажется. Молодая.
Мама и Катя. Без папы. Папа всегда остается дома, когда нужно что-то делать.
— Хорошо. Скажи, что я выйду через пять минут.
Я вышла через семь. Не потому что специально тянула. Просто мне нужно было дойти до конца строчки в отчете, иначе бы я потом не нашла, где остановилась.
Они стояли в приемной. Мама в своем синем пальто, которое носит уже лет шесть и которое очень хорошо сидит. Мама умеет выглядеть. Это она умела всегда. Катя рядом, в бежевом, живот еще почти не заметен, но она держит руку на нём, как будто специально показывает. Или, может, я несправедлива. Может, она просто держит руку.
— Оля, — начала мама. — Нам нужно поговорить. Нельзя так всё оставлять.
— Здесь не место, мама.
— А где место? Ты трубку не берешь, домой не едешь. Мы что, должны были ждать, пока ты сама соизволишь?
Администратор Леночка делала вид, что смотрит в монитор. За стеклянной дверью в коридоре Марина из продаж замедлила шаг.
— Выйдем на улицу, — сказала я.
Мы вышли. Апрель, но холодно, ветер поддувает с реки. Мама застегнула пальто на все пуговицы. Катя поежилась.
— Оля, — сказала мама, и голос у неё теперь другой, чуть мягче, но под этой мягкостью я за тридцать один год научилась слышать настоящую интонацию. — Мы понимаем, что ты расстроена. Это понятно. Это больно. Но ситуация такая, что её надо принять. Как взрослый человек.
— Что именно я должна принять?
— Ну… сложившееся положение.
— Что жених изменял мне с моей же сестрой, и она от него беременна?
Катя тихонько всхлипнула. Мама положила руку ей на плечо.
— Оля, вот это именно то, чего делать не надо. Вот эти слова. «Изменял», «предала». Это очень грубо и больно для всех.
— Мама, это слова. Точные слова для того, что произошло.
— Что произошло, то произошло. Вопрос в том, что делать дальше. Катенька не может одна. Ты же понимаешь, Оля, ты же знаешь свою сестру. Она не справится без поддержки.
— Это не мои обязательства.
— Это твоя сестра!
— Мама, у неё есть родители. И отец ребенка.
Пауза. Мама смотрела куда-то мимо меня, на улицу, на прохожих.
— Сережа… он готов взять ответственность. Они хотят оформить отношения.
Я слышала это. Я слышала каждое слово. Оформить отношения. Мой жених и моя сестра. Хотят оформить отношения. Мама произносила эти слова так, будто сообщала мне о чём-то хотя и неприятном, но в конечном счете разумно устроенном.
— И что вы хотите от меня?
— Мы хотим, чтобы ты… отнеслась к этому правильно.
— Как «правильно»?
— Ну, Оля. Не надо делать из этого большую историю. Жизнь есть жизнь. Люди иногда ошибаются. Ты сильная, ты справишься, найдешь себе кого-нибудь. У тебя всё впереди. А Катеньке сейчас очень нужна семья. Нужна твоя поддержка.
Вот тут я и поняла, что всё. Не тогда, когда увидела ноль на счете. Не тогда, когда нашла в ящике записку. Вот сейчас, стоя на апрельском ветру у своего офиса, я поняла всё совершенно отчетливо. Как понимаешь что-то, когда долго смотришь на нечеткую картинку и вдруг видишь, что на ней нарисовано.
— Ты хочешь, чтобы я поддержала сестру, которая переспала с моим женихом? — сказала я медленно. — И отошла в сторону. Добровольно. С улыбкой.
— Оля, не надо вот так…
— Мама. Что будет, если я не отойду в сторону? Если я не поддержу? Что тогда?
Мама посмотрела на меня. Честно посмотрела, без обиняков, и в этом взгляде я вдруг увидела то, что не видела раньше. Или видела, но не давала себе это видеть.
— Тогда ты разрушишь семью, — сказала она просто.
— Я разрушу.
— Оля, ты же понимаешь, что ты сильнее. Ты всегда была сильнее Кати. Ты справляешься, ты работаешь, у тебя голова на месте. Катенька… она другая. Ей нужна помощь. Тебе помощь не нужна.
— Мне не нужна помощь.
— Ты сама справишься. Всегда справлялась.
— А если я не хочу справляться?
Мама моргнула. Как будто это словосочетание, «не хочу справляться», было для неё технически бессмысленным, как если бы я сказала «не хочу дышать».
— Оля, это некрасиво. Это эгоизм.
— Мама, я прошу тебя уйти.
— Что?
— Пожалуйста, уйди. И Катю забери. Я вернусь к разговору, когда буду готова. Не сегодня.
Катя, молчавшая всё это время, вдруг подняла голову. Глаза у неё были сухими, я заметила. Никакого «вот-вот заплачет». Просто смотрела на меня.
— Оля, — сказала она. — Я знаю, что ты на меня злишься. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. Ты моя сестра. Что бы ни случилось.
Я посмотрела на неё. На это чистое, спокойное лицо.
— Иди домой, Катя.
Они ушли. Я постояла на улице ещё немного, подышала холодным воздухом. Потом вернулась в офис, налила себе кофе, досмотрела квартальный отчет. Наташа больше ничего не спрашивала. За это я была ей благодарна.
Вечером я позвонила бабушке.
— Они приходили на работу, — сказала я.
— Знаю. Мать мне сказала.
— И что ты ей ответила?
— Сказала, что это было неправильно. Что на работу к человеку ходить не надо. Она обиделась.
— Бабуль, скажи мне честно. Когда мама говорит, что я сильная и справлюсь… она в это верит? Или это просто удобно?
Долгая пауза. Я слышала, как бабушка переложила трубку в другую руку.
— Оля, я скажу тебе, что думаю. Она и верит, и удобно одновременно. Вот в чём беда. Когда что-то удобно, начинаешь верить в это, потому что так легче жить. Она правда думает, что ты сильная и тебе не больно. А что тебе больно, как и всем, это она не разрешает себе думать.
— Почему?
— Потому что тогда надо было бы выбирать по-другому. А выбирать по-другому тяжело. Легче думать, что у одного всё хорошо и он справится, а другой слабый и его надо беречь.
— А что мне делать?
— А ты уже знаешь, что делать. Ты просто хочешь, чтобы кто-то сказал тебе вслух, что это правильно. Вот я и говорю тебе: правильно.
Я помолчала.
— Бабуль, ты можешь приехать? Не сейчас, потом. Просто посидеть.
— Конечно приеду. Завтра с утра приеду, куда скажешь.
На следующий день бабушка Вера приехала к гостинице в половине десятого. Она вошла в мой номер, огляделась, ничего не сказала про скромность или маленькость, просто поставила на стол пакет, из которого достала термос с чаем и пирожки с капустой, которые делает только она, с особым каким-то запахом, от которого у меня с детства ощущение полного покоя в мире.
Мы пили чай. Бабушка сидела в единственном кресле, я на кровати, поджав ноги. За окном был серый апрельский день, и в этой серости было что-то правильное.
— Расскажи мне про деньги, — сказала бабушка.
Я рассказала. Всё, подробно, с датами, с суммами. Бабушка слушала, не перебивая, только изредка кивала.
— И ты не знаешь точно, он их снимал или кто-то ещё?
— Технически у него не было доступа к счету. Но у него был мой телефон, и он знал пин-код. Теоретически он мог… Я не знаю. Может, я сама где-то растранжирила. Может, я плохо считала.
Бабушка посмотрела на меня.
— Оля. Ты бухгалтер с восьмилетним стажем. Ты плохо считаешь?
Я тихонько засмеялась.
— Нет.
— Вот именно. Ты знаешь, что случилось с деньгами. Ты просто не хочешь думать об этом, потому что это слишком много всего сразу.
— Да.
— Это понятно. Голова защищается, когда слишком больно. Но потом всё равно придется разобраться. Не сейчас, потом.
— Я понимаю.
Бабушка налила мне ещё чаю. Пирожок положила рядом на тарелку.
— Оля, я хочу сказать тебе кое-что. Я старый человек и видела много в жизни. И вот что я видела: люди, которых всегда считают сильными, часто несут непропорционально много. Не потому что у них больше сил. А потому что они не умеют или не привыкли говорить «нет, это не моё». И окружающие это знают и пользуются. Иногда осознанно, чаще не осознанно. Это не значит, что они злые. Это значит, что они привыкли.
— Я знаю.
— Вопрос не в том, знаешь ты это или нет. Вопрос в том, что ты будешь делать дальше.
За окном начался дождь. Мелкий, апрельский, почти несерьезный, но стекло запотело.
— Я не буду возвращаться, — сказала я. — К ним. К этой системе, где я должна всё тащить и ещё быть за это благодарна. Я не могу больше.
Бабушка кивнула.
— Это трудное решение, — сказала она.
— Я знаю.
— Тебя будут уговаривать. Давить. Говорить, что ты разрушаешь семью, что ты эгоистка. Это будет больно.
— Уже больно.
— Больно будет долго. Но это другая боль. Эта боль, которая потом заживает. А та, от которой ты уходишь, она не заживала бы. Она бы только прибавлялась.
Мы сидели ещё долго. Бабушка рассказывала мне про свою жизнь, про то, как она в молодости уходила от мужа, от дедушки, которого я не знала. Я не знала эту историю. Оказалось, что она уходила, и потом вернулась, и потом снова всё было хорошо, но этот год, когда она ушла, был, по её словам, «самым честным годом в жизни». Я слушала её и думала, что нас разделяет сорок лет, а мы говорим об одном и том же, и это, наверное, и есть то, что называют женской долей. Не покорностью, нет. А вот этим: сидеть друг напротив друга с термосом чая и пирожками, в маленьком гостиничном номере, и знать, что ты не одна.
Прошла неделя. Я жила в гостинице, ходила на работу, по вечерам разговаривала с бабушкой. Мама звонила каждый день. Папа звонил через день. Катя написала однажды сообщение: «Оля, как ты? Мы все переживаем». Я не ответила.
Потом позвонил Сергей.
Я сидела в парке, на скамейке, в обед. Взяла бутерброд из дома, хотела просто посидеть без людей. Телефон завибрировал, я посмотрела на экран. Сергей.
Я не брала трубку долго. Звонок оборвался. Потом начался снова. Я нажала кнопку.
— Алло, — сказала я.
— Оля. — Голос у него был такой, какой я помнила: мягкий, немного глуховатый. Я когда-то любила этот голос. — Оля, мне нужно тебе сказать…
— Сережа, — перебила я его. — Ты знаешь, где мои деньги?
Тишина.
— Оля, я хотел…
— Да или нет.
— Это было не так, как ты думаешь. Я собирался вернуть. Я планировал, что быстро оберну, это было вложение…
— Значит, да.
— Оля, подожди…
— Сережа, я записываю этот разговор. Не для того чтобы тебя пугать. Просто ты должен это знать. Эти деньги я верну. Как именно, мы можем обсудить спокойно, в удобное для нас обоих время. Но они будут возвращены.
Долгая пауза.
— Оля, я понимаю, что ты на меня злишься…
— Я не злюсь. Я разговариваю с тобой по конкретному вопросу.
— Послушай, может, мы встретимся, поговорим по-человечески…
— Напиши мне сообщение с предложением по срокам и суммам. Я отвечу.
Я нажала «завершить вызов». Сидела на скамейке. Голуби ходили по асфальту. Откуда-то пахло жареным с уличного лотка. Всё было нормально.
Через три дня мама позвонила снова, и я взяла трубку. Не потому что была готова к примирению. Потому что хотела сказать то, что нужно было сказать.
— Оля, — начала мама. — Нам нужно поговорить серьезно. Папа хочет, чтобы мы все собрались…
— Мама, — сказала я. — Послушай меня, пожалуйста. Я скажу тебе один раз, и больше мне не нужно будет это повторять.
Мама замолчала. Это само по себе было необычно.
— Я не приду на семейный сбор. Я не буду поддерживать Катю с Сережей. Я не буду делать вид, что всё в порядке. Не потому что я не люблю вас. Я вас люблю. Но то, что от меня требуется, это не прощение. Прощение, это когда ты отпускаешь обиду ради себя. А то, о чём ты просишь, это чтобы я сделала вид, что со мной ничего не произошло, и продолжила нести всё как раньше. Я не буду этого делать.
— Оля…
— Мама, дай мне договорить. Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Я хочу, чтобы Катя была хорошо. Это правда. Но я не могу обеспечивать это за счет себя. Когда я буду готова разговаривать, я позвоню. Пока я не готова.
— Ты уходишь из семьи.
— Я устанавливаю границы. Это другое.
— Граница, выход, всё одно.
— Нет, мама. Не одно. Но объяснять разницу прямо сейчас я не буду. Пока.
Я положила трубку. Посмотрела в окно гостиничного номера на серый переулок.
Через несколько дней я нашла квартиру. Небольшую, однокомнатную, далековато от центра, но своя. Совершенно своя. Хозяин, пожилой инженер на пенсии, показал мне её в пятницу вечером. Чисто, светло, окно выходит на двор с кленами. Я спросила про условия, он назвал цену, я согласилась без торга, потому что цена была честной, и я умею это определять.
— Когда заехать? — спросил он.
— В понедельник, если можно.
— Можно.
Я вышла из подъезда на улицу. Вечер был уже почти теплым, настоящий апрель, и воздух пах талым снегом и где-то далеко первой травой. Я позвонила бабушке.
— Нашла квартиру, — сказала я.
— Хорошая?
— Хорошая. С кленами во дворе.
— Клены, это хорошо, — сказала бабушка. — Они шумят красиво.
Я засмеялась. Настоящим смехом, не тем, которым смеются, чтобы не плакать.
В воскресенье, накануне переезда, мне позвонила Катя. Я смотрела на экран долго, считала гудки. Четыре. Пять. Потом нажала кнопку.
— Алло.
— Оля. — Голос у Кати был тихий, немного хриплый, как будто она не выспалась или плакала. — Я… Мама сказала, что ты нашла квартиру. Что ты переезжаешь.
— Да.
— Оля, я хочу… Можно я приеду? Просто поговорить. Только мы двое, без мамы.
Я помолчала.
— Зачем, Катя?
— Потому что ты моя сестра. Потому что я не хочу, чтобы всё закончилось вот так.
— Как «вот так»?
— Вот так. Чужими.
— Катя, — сказала я. — Я слышу тебя. Я не хочу быть тебе врагом. Но сейчас мне нужно время и пространство. Я не готова встречаться.
— Надолго?
— Не знаю.
— Ты вообще когда-нибудь простишь меня?
Я думала об этом вопросе долго. Он простой только на первый взгляд. На самом деле он очень сложный, потому что в нём спрятано то самое требование, от которого я только что отошла. Если я скажу «да, прощу», меня снова начнут тянуть туда, где прощение означает «ты будешь вести себя, как будто ничего не было». Если скажу «нет», это будет не совсем правдой, потому что злости у меня уже почти нет, есть усталость и боль, а это другое.
— Катя, я не знаю, — сказала я честно. — Сейчас я не знаю. Может быть, когда-нибудь. Но это не отменяет того, что произошло и того, что мне нужно жить своей жизнью.
— Своей жизнью, — повторила Катя. Тихо, почти про себя.
— Да.
— А как же… семейные отношения? Мы же всё-таки родные люди.
— Родные люди могут причинить друг другу очень много боли, — сказала я. — Это не значит, что нужно продолжать принимать эту боль.
Катя помолчала.
— Мама говорит, что ты стала другой.
— Может быть, стала. Мне трудно об этом судить изнутри.
— Она говорит, что ты была бы добрее, если бы…
— Катя, — перебила я. — Стоп. Не надо передавать мне то, что говорит мама. Хочешь говорить со мной, говори от себя.
Молчание.
— От себя… От себя я хочу сказать, что мне жаль. Что я знаю, что поступила нехорошо. Что мне жаль, что всё так вышло.
— Я слышу тебя.
— И всё?
— И всё, Катя. На сейчас.
Я нажала «завершить». Поставила телефон на стол. За окном темнело. В гостиничном номере я провела уже почти две недели, и он стал как-то привычен, этот запах, этот свет, это окно на переулок. Завтра я заберу вещи из камеры хранения, послезавтра заеду в квартиру. Новую. С кленами во дворе.
Я взяла листок бумаги, это старая привычка, я всегда записываю важные вещи от руки, когда нужно разобраться в них. Написала сверху: «Что у меня есть». Подумала. Написала: «Работа. Восемь лет, стабильно, хорошо.» «Бабушка.» «Иришка» — подружка, которой я ещё ничего не рассказала, но которая позвонит сама, если я не объявлюсь, и не будет задавать лишних вопросов, пока я не захочу. «Квартира с кленами.» Ещё подумала. Написала: «Я сама».
Последнее перечитала два раза. Потом убрала листок в сумку.
Утро перед переездом выдалось ясным, холодным, с таким небом, которое бывает только ранней весной: ярко-синим и немного хрустящим. Я вышла из гостиницы с чемоданом и сумками и погрузила всё в такси. Водитель был молчаливым, что было очень кстати. Мы ехали по просыпающемуся городу, и я смотрела в окно на улицы, на людей с пакетами, на продавца газет у метро, на парочку студентов с большими рюкзаками.
Телефон завибрировал. Мама. Я смотрела на экран. Такси остановилось на светофоре. Потом я нажала кнопку.
— Мама.
— Оля! Наконец-то. Оля, папа сказал, что ты сегодня переезжаешь в какую-то квартиру. Это правда?
— Правда.
— Оля, это глупость. Зачем тебе чужая квартира, когда можно вернуться домой, к родителям, переждать это всё…
— Мама, я еду на новое место. Я скажу тебе адрес, когда устроюсь.
— Оля, ты не можешь вот так просто…
— Мама. Послушай. Я люблю тебя. Но я не приеду домой. Это решено.
— Оля, ты разрушаешь семью!
— Мама, я ухожу из ситуации, которая разрушала меня. Это разные вещи.
— Это одно и то же! Семья, это не то, что выбирают! Семья, это навсегда!
— Я знаю, — сказала я тихо. — Я знаю, что ты в это веришь. Но я думаю иначе.
— Оля…
— Мама, я приеду к тебе. Потом, позже, когда буду готова. Поговорим спокойно, без давления. Договорились?
Долгое молчание.
— Ты совсем другой человек стала.
— Может быть.
— Это не хорошо.
— Может быть, и так. Пока, мама.
Такси тронулось. Мы проехали мимо старого парка, мимо здания почты, мимо кулинарии, у которой всегда, с раннего утра, стоит небольшая очередь за пирожными. Я смотрела на город и думала: вот оно. Вот это и есть тот момент, про который говорят, что он всё меняет. Не большое событие, не громкая сцена. Просто едешь в такси, смотришь в окно, и что-то внутри становится немного другим. Не легким. Не радостным. Но своим.
Двор оказался именно таким, каким я его запомнила. Клены у забора ещё голые, но уже готовые. Ещё неделя-другая, и они покроются той первой, нежной зеленью, от которой щемит в груди. Я вышла из такси, подняла чемодан. Посмотрела на окна своей квартиры, второй этаж, крайнее справа.
Позвонила бабушке.
— Приехала, — сказала я.
— Как там?
— Клены хорошие, — ответила я. — Скоро зазеленеют.
— Вот и хорошо, — сказала бабушка. — Вот и правильно.
Я взяла чемодан и пошла к подъезду. Воздух пах весной. Из окна третьего этажа доносилась тихая музыка, кто-то пел что-то знакомое, не разобрать слов. Я открыла дверь подъезда и зашла внутрь.
Через час, когда я расставляла книги на полках в своей новой, ещё пустоватой, пахнущей свежей краской комнате, позвонила Иришка.
— Оль, ты живая? Ты пропала куда-то.
— Живая, — сказала я, ставя «Мастера и Маргариту» рядом с томиком стихов. — Я переехала на новую квартиру.
— Одна?
— Одна.
Пауза. Иришка умная, она всё поняла.
— Надо было нормально обмыть. Ты где?
— На Тихой улице, двадцать три.
— Я буду через час. Возьму что-нибудь вкусное.
— Ириш, не надо…
— Надо, — перебила она. — Всё. Жди.
Я улыбнулась. Поставила книгу на полку. Посмотрела на пустую комнату, на голые стены, на коробки у стены. Впереди была уйма работы: разобрать вещи, купить кое-что из мебели, повесить те фотографии, которые я сняла с чужих стен. Море. Бабушка на даче. Иришка на дне рождения.
Телефон завибрировал ещё раз. Мама. Я смотрела на экран. Потом убрала телефон в карман. Взяла следующую книгу. Поставила на полку. Взяла ещё одну.
За окном во дворе кто-то прошел, громко разговаривая. Ребенок засмеялся. Скрипнула чья-то дверь. Обычный двор, обычные звуки, и в этой обычности было что-то очень устойчивое, что-то, на что можно было встать и не провалиться.
Я расставляла книги и думала о том, что когда-то, наверное, мне снова будет хотеться позвонить маме просто так, без повода, без тяжести. Может быть, это когда-нибудь будет возможно. Может быть, нет. Я не знала. Но сегодня я стояла в своей комнате, в своей квартире, и раскладывала свои книги, и это уже было что-то.
Когда Иришка позвонила в дверь, я открыла сразу, не спрашивая кто. Она стояла на пороге с большим пакетом, из которого торчали пироги из той самой хорошей кулинарии, и с таким лицом, что у меня защипало в глазах.
— Ну, — сказала она. — Показывай своё новое жильё.
— Клены во дворе есть, — сказала я.
— Это главное, — согласилась она.
Она вошла, я закрыла дверь. В прихожей она оглянулась на меня, посмотрела.
— Оль, ты как?
— Я, — сказала я, и на секунду не нашла слов, потому что вопрос был простой, а ответ трудный. — Я разбираюсь, — сказала я наконец.
— Это хороший ответ, — кивнула она.
И мы пошли на кухню пить чай с пирогами, и снаружи светило весеннее солнце, и во дворе шумели ещё голые клены, которые через неделю-другую покроются зеленью, и что будет дальше, я не знала, но впервые за много дней это незнание не пугало меня, а просто было. Просто было, как этот апрельский свет в новом окне.
