Нина поставила шарлотку в духовку ровно в пять двадцать. Яблоки были свои, антоновка с дачи, ещё с сентября. Тесто она замесила в обед, а сахар отмерила в три захода, как учила её свекровь: не щедро, не скупо, а тонко. Шарлотка полагалась к чаю. К семи вечера. Без пяти семь Артём всегда переступал порог.
Так было десять лет подряд. Или пятнадцать. Нина уже не считала.
Павел в зале возился с радиоприёмником. Старый «Океан», который работал ещё в их первой однокомнатной на Молодёжной, теперь молчал. Павел менял в нём лампу за лампой, хотя жена давно сказала ему, что проще купить новый в киоске на углу. Павел отвечал одно: «Я его из армии привёз. Молчать он у меня не будет».
В кресле у окна сидела Тамара Андреевна, мать Павла. Восемьдесят один год, узкие плечи, руки в пергаментных пятнах. Она вязала носок. Носки она вязала внуку с тех пор, как внуку было три. Носков у Артёма в шкафу лежало пар тридцать, всех оттенков серого и тёмно-синего. Он забирал их молча, благодарил кивком и увозил в свою пустую квартиру на другом конце города.
Квартира у него и правда была пустая. Нина это знала. Два раза она приезжала к сыну без предупреждения, и оба раза дверь открывал не он, а тишина. Стол. Стул. Ноутбук. В холодильнике йогурт и пачка масла. В шкафу три рубашки, все белые, и четыре пары джинсов. Сын жил так, будто в любой момент собирался уехать.
Нина не спрашивала. Сын не любил вопросов. Сын вообще мало что любил. Не любил семейные обеды, долгие застолья, фотографии на годовщинах. Не любил, когда мать заглядывала ему в глаза дольше трёх секунд. Он приезжал к чаю, выпивал свои две чашки, съедал кусок шарлотки и уезжал. Без задержек.
Нина давно смирилась.
Она вытерла руки полотенцем и посмотрела на часы. Без двадцати семь. В коридоре тикали настенные, в кухне мигали электронные на плите. Обои на кухне были всё те же, светло-жёлтые с мелкими грушами, которые они клеили с Павлом ещё в девяностых. Тогда Артём был щуплым пятиклассником и помогал мазать клеем бумагу на полу.
Тамара в зале кашлянула и попросила воды.
Нина принесла. Свекровь сделала два глотка, отдала стакан, посмотрела в окно и вдруг сказала:
– Снег пошёл.
– Пошёл, мама.
– Он на машине? – Тамара имела в виду Артёма.
– На машине. Как всегда.
– Чтоб ехал помедленнее.
Нина кивнула и вернулась на кухню. Шарлотка подходила. Запах корицы и разогретого яблочного сока плыл по квартире, оседал на занавесках, забирался под хрустящее льняное полотенце. Это был запах четверга. У них в семье четверг всегда пах шарлоткой, потому что сын приезжал по четвергам.
Павел в зале наконец что-то прикрутил, и приёмник крякнул, захрипел, выдал обрывок новостей и снова умолк.
– Паш, зачем ты его мучаешь, – сказала Нина в открытую дверь.
– А чего он дурака валяет. Пятьдесят лет работал и будет работать.
Нина улыбнулась. Муж у неё был упрямый, но по-хорошему. В сыне этой упрямости не было. В сыне вообще было мало чего видно. Будто он носил в себе какую-то закрытую комнату и ключ никому отдавать не собирался.
Без десяти семь.
Нина достала три чашки. Себе, Павлу, Артёму. Тамара давно не пила вечернего чая, от него у неё скакало давление.
Без пяти.
Нина накрыла скатерть, свежую, с вышитыми колокольчиками. Поставила конфетницу, сахарницу, масленку. Всё по ритуалу.
Семь.
Звонка не было.
Пять минут восьмого Нина поняла, что сын впервые за пятнадцать лет опоздал. Не на две минуты, не на три. Опоздал по-настоящему.
Она вытащила телефон. Набрала. Гудки шли долго, девять, десять. На одиннадцатом Артём взял трубку, и голос у него был не его.
– Мам.
– Ты где?
– Подъезжаю. Через двадцать минут.
– Всё нормально?
Пауза. В трубке что-то шуршало, как будто сын стоял на улице и ветер бил ему в лицо.
– Мам, я не один.
Нина не сразу поняла. Она первые секунды подумала, что сын имеет в виду коллегу, или соседа, или человека, которому подвозит до метро. Но Артём не возил коллег. Артём никого не возил. Артём жил один.
– Кого ты везёшь?
– Я потом объясню. Ты только, пожалуйста… – он осёкся. – Ты только скажи нашим, чтоб тихо. Громко не надо.
– Почему?
– Потом. Я прошу тебя. Просто сделай.
Он сбросил.
Нина постояла с телефоном у уха ещё секунд десять. Потом положила его на стол. Прошла в зал. Павел поднял на неё глаза.
– Звонил?
– Едет. Просил, чтоб мы тихо себя вели.
Павел нахмурил брови. У Павла были густые брови, седые, щёточкой. Когда он их хмурил, между ними ложилась глубокая морщина, как трещина в деревяшке.
– Как это тихо?
– Вот так. Тихо. Не шумели.
– Чего вдруг?
– Не знаю, Паш.
Тамара подняла голову от вязания и посмотрела сначала на невестку, потом на сына. У неё был взгляд, каким смотрят на врача, собирающегося сказать плохое.
– Он один? – спросила она.
– Говорит, не один.
– Девушку привёз, что ли?
Нина промолчала. Девушек Артём не привозил никогда. За пятнадцать лет ни одной. Нина не знала, есть ли они у него вообще. Иногда ей казалось, что сын навсегда закрылся в своей пустой квартире и никого туда не пустит.
Без двадцати восемь в коридоре щёлкнул ключ. Артём открывал всегда своим. Нина это любила, хотя и понимала, что ключ это привычка, а не близость.
Дверь открылась тихо. Совсем тихо. Обычно сын входил, ставил ботинки на коврик, кашлял, снимал куртку. Сегодня не было ни кашля, ни шагов.
Нина вышла в коридор и замерла.
Артём стоял у двери с чемоданом в левой руке. Правой он прижимал к плечу ребёнка. Девочку. Маленькую, лет четырёх, в синей шапке и куртке с жирафом. Девочка спала, прижавшись лицом к воротнику отцовского пальто. Одна её варежка болталась на резинке. Вторая потерялась.
Артём приложил палец к губам.
Нина открыла рот, но ничего не сказала. Она молча отошла, пропуская сына. Артём вошёл боком, чтоб не задеть косяк чемоданом. Прошёл в гостиную, не снимая обуви, чего раньше никогда не делал, и осторожно положил девочку на диван. Снял с неё шапку. Варежку. Расстегнул курточку. Укрыл пледом, который Тамара вязала ещё в том году. Всё это он сделал за минуту, молча, ловко, как человек, который проделывает это каждый вечер.
Потом он выпрямился, обернулся к матери, к отцу, к бабушке и сказал шёпотом:
– Пожалуйста. Сейчас молчите. Я всё потом.
И вышел в прихожую. Снял куртку. Поставил ботинки на коврик. Будто ничего не произошло.
Павел сидел на диване напротив спящей девочки и не шевелился. Тамара опустила вязание на колени. Нина стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку, и чувствовала, как в груди мелко и тревожно колотится не там, где ему положено, а где-то в горле.
Они молчали. Все четверо. В квартире было слышно только тиканье настенных часов и сопение девочки.
Шарлотка в духовке догорала.
Артём зашёл на кухню, тихо прикрыл за собой дверь. Пахло корицей и подгоревшим сахаром. Нина, не глядя на сына, открыла духовку, вытащила форму, поставила на подставку. Обожгла палец. Не заметила.
– Чаю? – спросила она шёпотом.
– Мам, сядь.
– Я сначала чай налью.
– Сядь, я сказал.
Нина села. Павел с Тамарой, видимо, поняли, что их не зовут, и остались в зале. Нина слышала, как муж что-то тихо бормочет матери, а та отвечает такими же тихими, короткими фразами, которыми разговаривают у постели спящего.
Артём сел напротив матери. Руки положил на стол. У него были длинные пальцы, как у Павла. Тёмные круги под глазами. Он был небрит, хотя Артём никогда не ходил небритым, даже в выходные.
– Это Соня, – сказал он. – Моя дочь. Ей четыре с половиной.
Нина не ответила. Она смотрела на сына и думала, что, видимо, сейчас в квартире остановится воздух. Но воздух не останавливался. Тикали часы. Где-то этажом ниже лаяла маленькая собачка.
– Артём…
– Мам, ты сначала дослушай. Я всё расскажу. Только не перебивай.
Он начал.
Он говорил минут сорок, и Нина за эти сорок минут ни разу не встала, чтоб налить чай. Чай так и простоял в чайнике. Шарлотка остывала в форме.
Соню он не прятал намеренно. Просто не получалось рассказать. Когда Лиза, мать Сони, только забеременела, они с ней были вместе полгода. Не жили вместе. Встречались. У Лизы была своя однокомнатная, у Артёма своя. Лиза узнала про ребёнка и сказала, что будет рожать. Артём сказал, что тогда они будут жить вместе. Лиза ответила, что не хочет. Что он хороший человек, но он её не любит, и она это чувствует. Артём не стал возражать.
Соня родилась в мае. Артём видел её через стекло в роддоме. Потом каждую неделю приезжал, менял памперсы, гулял по дворам с коляской. Лиза работала удалённо, переводила книги. Деньгами Артём помогал всегда, и это было не в тягость, потому что зарабатывал он хорошо.
Почему молчал? Нина задала этот вопрос глазами, не губами. Артём понял.
– Мам. Я не знал, как сказать. В первый месяц было слишком рано, во второй уже поздно. Потом я подумал, что скажу, когда Соне будет год. Потом два. Я каждый раз собирался, и каждый раз оказывалось не то время. Не тот повод. Не тот твой взгляд.
– Какой мой взгляд?
Он пожал плечами.
– Ты ждала, что у меня будет правильная семья, мам. С белой фатой, с бабушкиным сервизом, с фотографиями. А у меня Лиза без фаты и Соня, которой мы с ней по очереди варили манную кашу. Я боялся тебя разочаровать.
Нина не ответила. Она смотрела на свои руки и думала, что за всю жизнь ни разу не попрекнула сына ни фатой, ни сервизом. Но, видимо, он видел что-то, чего она не видела. И это было горше всего.
– А сейчас почему привёз?
Артём поднял на неё глаза.
– Лиза уехала.
Лиза, по словам Артёма, уехала две недели назад. Не в том смысле, в каком уезжают в командировку. Уехала насовсем. Вечером собрала чемодан, утром оставила записку. В записке было четыре строки: «Артём, я больше не могу. Я не мать. Я пыталась. Прости меня». Ни телефона, ни адреса. Банковскую карту не тронула. Ничего.
Артём две недели ждал. Сначала думал, что вернётся. Потом понял, что нет. Соня спрашивала, где мама. Артём отвечал, что мама уехала по работе. Соня кивала и шла играть. В её четыре с половиной она уже понимала больше, чем говорила.
– Я хотел подать в розыск, – сказал Артём. – Но пока думаю, не надо ли сначала… Ну, может, она сама позвонит. Мне кажется, она не хочет, чтоб её искали. Она просто устала.
– Устала от ребёнка?
– От себя, мам. Не от ребёнка. От себя.
Нина не сразу поняла. Она была из другого поколения, там матери от себя не уставали, потому что не имели на это права. А сейчас, видимо, имели. И Нина не знала, как к этому относиться.
Но думать об этом было некогда. Артём рассказал главное: квартиру свою он уже сдал, чтоб была прибавка к зарплате. Ему сейчас придётся сократить часы на работе, потому что Соню не с кем оставлять. Садик платный, а нянечка обходится в его полторы зарплаты. И он приехал не в гости.
– Мам, я пока поживу у вас.
Нина закрыла глаза.
– Недолго. Пару месяцев. Я найду няню. Или перейду на удалёнку окончательно. Мне просто нужно продохнуть. А Соне нужна какая-то устойчивость. Она две недели живёт в чужом распорядке. И плохо спит.
– Она сейчас…
– Спит, потому что впервые за две недели уснула в машине. Я ехал по кольцевой медленно, и она отключилась. Поэтому и попросил, чтоб тихо. Разбудится – три часа не уложу.
Нина открыла глаза и посмотрела на сына. У неё было ощущение, что она видит его впервые. Вот этот небритый мужчина с усталыми глазами, который двадцать лет что-то в себе нёс и не говорил. Сейчас он сидел на её кухне и просил, чтоб она молчала. Не потому, что стеснялся. А потому, что за дверью спал ребёнок.
– Артём.
– Что?
– Вставай. Будем стелить тебе в маленькой.
– Мам.
– Вставай, я сказала.
В зал Нина вышла первой. Павел сидел на том же месте, только теперь в ногах спящей Сони, и смотрел на неё так, как он, видимо, не смотрел ни разу за последние тридцать лет. В его взгляде не было ни удивления, ни осуждения. Было что-то другое. Долгое, медленное узнавание.
Тамара отложила вязание на подлокотник. Она дышала чуть тяжелее обычного. Нина подошла, положила свекрови руку на плечо. Свекровь накрыла её ладонь своей, в пергаментных пятнах.
– Девочка, – сказала Тамара. Она не спрашивала, она называла.
– Соня.
– Хорошее имя.
Павел поднял голову. Он посмотрел на жену, потом на Артёма, вышедшего следом, и шёпотом, чтоб не разбудить ребёнка, спросил:
– Сколько ей?
– Четыре с половиной.
Павел кивнул. И больше ничего не спросил. Он вообще был не из тех, кто задаёт много вопросов.
Нина постелила Артёму в маленькой комнате, где когда-то была его детская, а потом стала кладовкой с банками солений. Банки она задвинула под кровать за десять минут. Артём на это смотрел молча, потом сам двинул шкаф, чтоб было куда поставить чемодан. Потом он сказал:
– Сонька на диване останется. Я её не буду перетаскивать.
– А ты?
– А я рядом, на полу. Привык.
Павел, проходивший мимо, хмыкнул.
– На полу он привык. Ты мне раскладушку достань из кладовки, – сказал он жене. – Там, за пылесосом.
Нина достала. Раскладушка была их с Павлом, ещё с дачи девяностых. Артём молча её разложил рядом с диваном, застелил. Подложил под ноги Соне свёрнутое покрывало, чтоб та не скатилась. Всё это он делал как человек, который делал это много раз.
Нина вышла в коридор, прислонилась к стене и несколько секунд просто стояла. Ей было тяжело не от новости. Ей было тяжело оттого, что она пятнадцать лет видела своего сына, но не видела. Четыре с половиной года её внучка жила в каком-то параллельном мире, где не было ни шарлотки по четвергам, ни носков, ни радиоприёмника «Океан». И Нина про этот мир не знала.
Она не плакала. Она стояла и думала, что завтра надо сходить в магазин. Купить детское молоко. Манку. Пластырь с зайцами, у Сони на пальчике она заметила царапину. Какие-нибудь фрукты помягче. Соки в маленьких коробочках.
Она уже жила завтрашним днём.
На кухне они сели чай уже ближе к полуночи. Артём налил себе в ту самую чашку, которую Нина каждый четверг ему готовила. Шарлотка была холодная, но он отрезал кусок и ел молча, как ел в детстве: сосредоточенно, не отвлекаясь.
Павел принёс из комнаты графинчик с домашней настойкой, той самой, которую гнал на кедровых орешках. Налил в стопку сыну, себе, а жене и матери по капле в чай. Тамара от своей капли отмахнулась, но стакан взяла.
– Ну, за знакомство, – сказал Павел тихо.
– За знакомство.
Они выпили. Тамара свою каплю пить не стала, просто понюхала и поставила на стол.
– Артём, – сказала она наконец. – Я тебе сейчас одно скажу.
Артём поднял голову.
– Я тебе носки вяжу с трёх лет. Я теперь буду ей.
Артём хотел что-то ответить. Не смог. Просто кивнул.
Павел отвернулся к окну и долго смотрел на падающий снег. Нина видела его профиль в отражении стекла. У мужа было такое лицо, какое бывает у человека, который что-то себе за много лет разрешил наконец не прятать.
Где-то далеко в ночи проехала снегоуборочная машина. Гудок у неё был низкий, как у парохода. Соня в соседней комнате завозилась, всхлипнула во сне, но не проснулась. Артём встал, тихо вышел, посидел там пять минут, вернулся.
– Спит, – сказал он.
– Пусть спит.
Три дня Соня спала. Точнее, Соня жила, ела, играла в кубики, которые Нина нашла на антресолях, но по ночам спала как спят только защищённые дети, а днём говорила мало и шёпотом. Нина поймала себя на том, что они в квартире все четверо тоже говорят шёпотом. Не то чтоб Соня боялась громкого голоса. Просто всем было тихо. Впервые за много лет квартира была не квартирой двух стариков и приходящего раз в неделю сына, а домом, где есть ребёнок.
На четвёртый день Соня заговорила громче. На пятый сама побежала по коридору. На седьмой у неё прорезался смех, и оказалось, что смеётся она так, как смеётся Артём, хотя Артёма никто никогда смеющимся по-настоящему не видел.
Тамара к концу недели связала ей крохотные синие носки. Соня примерила, посмотрела на себя в зеркало и сказала:
– Бабушка.
Тамара вышла из комнаты так быстро, как ей позволяли ноги, и в ванной включила воду. Но Нина всё равно услышала, что свекровь плачет. Тихо и коротко, как плачут от неожиданного счастья, которому не доверяют.
Павел достал с антресолей коробку со старыми игрушками Артёма. Там был грузовик без колеса, пластмассовая лошадка и плюшевый медведь с оторванным ухом. Соня выбрала медведя. Потому что, сказала она, у него «такое же ухо, как у Артёмчика». Как она это разглядела, никто не понял.
Артём в конце недели вышел на работу с удалёнки. Соню утром вёл Павел, но не в сад, а гулять до обеда во двор. Во дворе нашлись две такие же девочки с бабушками, и Соня с ними играла в магазин.
К концу второй недели Артём сказал:
– Мам, я, наверное, няню пока не буду искать. Мы тут устроились. Если не мешаем.
– Не мешаете.
– Пару месяцев ещё?
– Хоть год.
Павел молча кивнул. Тамара тоже молча кивнула.
Казалось, всё уладилось.
На семнадцатый день вечером позвонила Лиза.
Звонок пришёл на Артёмов телефон в половине одиннадцатого. Нина в этот момент гладила Сонину пижамку. Сама Соня уже спала. Артём с отцом смотрели в зале какой-то старый чёрно-белый фильм. Тамара у себя в комнате читала.
Артём увидел номер и замер. Нина поняла, что это за номер, по тому, как у сына на секунду остановилось дыхание.
Он вышел на лоджию. Нина гладила дальше и слышала через стекло только обрывки. «Да». «Где ты сейчас?» «Я понял». Длинная пауза. «Лиз». Ещё пауза. «Это ты сама решай. Я её не отдам».
Он вернулся через двадцать минут. Сел на табурет у утюга, положил руки на колени и долго молчал. Павел из зала вышел, посмотрел на сына, принёс стакан воды, поставил перед ним. Нина выключила утюг.
Артём отпил из стакана.
– Она в Калининграде, – сказал он. – У сестры. Работает переводчицей. С ней всё в порядке. Она спрашивает про Соню.
– И что?
– Она не просит отдать. Она спрашивает, можно ли будет видеть. Раз в месяц. Или раз в два.
Нина села на край стола.
– А ты что сказал?
– Сказал, что сначала Соня должна в себя прийти. Что сейчас я её не повезу никуда. Что если она хочет видеть – пусть сама приезжает. И пусть сначала напишет мне письмо. Длинное. Не записку в четыре строки, а письмо. Чтоб я мог Соне потом прочитать.
– А она?
– Согласилась. Заплакала. Сказала, что, наверное, всю жизнь теперь будет за это письмо писать и никогда не допишет.
Артём сказал это ровным голосом, как будто пересказывал чужой разговор. Но Нина видела, как у него дрожит угол губы. Как у Павла в девяностых, когда тот узнал о сокращении и три дня ходил по квартире, стараясь не смотреть в глаза жене.
– Артём. Ты правильно сказал.
– Я сам не знаю. Правильно или нет.
– Правильно.
Павел из дверного проёма, не заходя на кухню, сказал:
– Правильно, сын.
И вышел.
Артём поставил стакан. Обхватил голову руками. Посидел минуту так. Потом выпрямился. На лице у него было то самое выражение, которое Нина видела в ночь, когда он привёз Соню. Выражение человека, впервые за долгое время разрешившего себе что-то не нести в одиночку.
– Мам.
– Что?
– Спасибо, что не спросила в ту первую ночь, почему я тебе не говорил пять лет.
Нина не ответила. Она встала, обошла стол, положила ладонь сыну на макушку, как в детстве. Артём закрыл глаза. Он был уже взрослый, с сединой у висков, с тёмными кругами, с усталостью, которая никогда теперь полностью не сойдёт. Но под её ладонью он всё равно был тот самый пятиклассник, который помогал ей мазать клеем обои в девяностых.
Она держала ладонь на его макушке минуту. Не больше. Этого было достаточно.
На следующее утро Соня проснулась раньше всех. Это было непривычно: обычно она спала до восьми. А тут в полседьмого Нина услышала на кухне тихое шуршание. Накинула халат, вышла.
Соня стояла на табурете у стола. На ней была пижама с пингвинами. Она пыталась достать с верхней полки чашку. Не свою, детскую с уточкой, а большую белую, из сервиза Тамары.
– Сонь, ты что?
– Я бабушке чай.
– Какой чай?
– Чтоб она не плакала.
Нина застыла. Соня не оборачивалась, она сосредоточенно тянулась к чашке, и Нине на секунду показалось, что внучка очень похожа на сына, когда тому было столько же.
– Бабушка не плачет, Сонь.
– Плачет. В ванной. Я слышала.
Это было вчера. Тамара после Сониного «бабушка» включила воду. Соня, видимо, уже тогда всё поняла.
Нина осторожно сняла её с табурета, взяла в руки. Соня была лёгкая, пахла детским шампунем и сном.
– Ты, Сонечка, лучше сама ей чай не носи, а мы вместе заварим, ладно? Бабушка не от плохого плакала. Она от хорошего.
– От хорошего?
– Так бывает. Когда очень хорошо, а ты долго не верил, что оно бывает, и вдруг оно есть, и ты не знаешь, как с этим жить.
Соня серьёзно подумала.
– А вы долго не верили?
– Долго, Сонь.
– А теперь верите?
Нина поцеловала её в макушку и ничего не ответила. Потому что ответить было нечем. В четыре с половиной внучка спросила её именно то, на что ни у Нины, ни у Павла, ни у Тамары не было готового ответа. Были только шарлотки по четвергам. Носки. Радиоприёмник «Океан», который теперь наконец заговорил, потому что Павел всё-таки его починил на прошлой неделе.
Они сварили с Соней бабушке чай. Крепкий. С двумя кусочками сахара. И с лимоном, хотя лимон Тамара не любила, но Соня настаивала, что «с лимоном полезнее».
Тамара, когда ей принесли чашку в постель, ничего не сказала. Только погладила Соню по голове так же, как Нина вчера гладила Артёма.
Прошло четыре месяца. Декабрь, потом январь, потом февраль, потом март.
Лиза написала письмо. Не в четыре строчки. На три листа, от руки. Артём прочитал его сам, потом отдал матери, потом оставил в папке. Соне читать пока не стал. Сказал, что прочитает, когда Соне будет шесть. Или семь. Когда будет понимать больше половины слов.
Лиза приехала один раз, в феврале. Привезла Соне белого плюшевого кита. Села с ней на ковре в комнате, они разговаривали час. Нина на кухне варила борщ и старалась не шуметь. Павел ушёл в гараж. Тамара читала у себя.
Потом Лиза попрощалась, поцеловала Соню в лоб и уехала. Соня не плакала. Соня сказала только:
– Мама приедет летом.
– Приедет, – сказал Артём.
Летом Лиза приехала снова. Потом ещё раз. Артём не торопил и не тормозил. Он делал то, что делал всегда: терпеливо, молча, без лишних движений.
Квартиру сдавать Артём перестал к весне. Но жить остался у родителей. Сказал, что так лучше. Что Соне нужна бабушка, и что отец, который возит её в садик, а потом забирает, лучший отец, чем тот, который возит её в садик сам.
– А ты-то тогда что? – пошутил Павел.
– А я дедушка на замене.
Павел хмыкнул. Но было видно, что хмыкнул он довольный.
В конце августа, почти через год после той ноябрьской ночи, Нина ставила тесто на шарлотку. Было воскресенье. Давно уже не четверг, потому что Артём с Соней были тут каждый день, и пирог пекли тогда, когда хотели.
Соня сидела на табурете рядом с ней и чистила антоновку. Антоновка была всё та же, с дачи, только собирал её теперь не Павел в одиночку, а Павел с внучкой. Соня чистила сосредоточенно, высунув кончик языка, и нож держала, как учил дед, от себя, а не к себе.
Артём читал в зале газету. Павел копался в «Океане», приёмник опять перестал брать одну волну. Тамара вязала на подоконнике, у неё теперь был свой любимый угол.
За окном был последний тёплый день лета. В кухне пахло яблоками и корицей. Тикали настенные часы. Всё было почти так же, как в тот ноябрьский вечер. Почти. Только теперь Артём не собирался уезжать в восемь. И Соня не пила чай из чашки бабушки Тамары, потому что ей наливали в свою, с уточкой.
Нина взяла из рук внучки последнюю дольку, бросила в миску. Посыпала сахаром. Соня ткнула пальчиком в тесто и засмеялась. Смех у неё был как у Артёма, которого никто раньше не слышал.
Нина вдруг поняла, что за весь этот год они так и не обсудили, когда Артём и Соня уедут. Никто ни разу не задал этот вопрос. Даже Павел, который всегда был практичен. Даже Тамара, у которой счёт дней шёл уже тоньше.
И Нина поняла, что и не обсудят.
Шарлотка ушла в духовку. Таймер на сорок минут.
Нина села у окна напротив свекрови. Тамара подняла на неё глаза от вязания, подмигнула и снова опустила. Вязала она Соне уже не носки, а варежки. С резинкой. Чтоб ни одна больше не терялась.
