— Где гарнитур?
Светлана стояла в дверях кухни и смотрела на сына. Артём сидел за столом, крутил в пальцах огрызок яблока и делал вид, что очень занят этим делом. На нём была новая кожаная куртка, тёмно-коричневая, с металлическими кнопками на воротнике. Пахло от неё магазином.
— Мам, привет, — сказал он, не поднимая глаз.
— Артём. Где гарнитур из нижнего ящика?
Он положил огрызок на стол. Встал, потянулся, как будто только проснулся.
— Ну, слушай. Я взял. Ненадолго.
— Ненадолго, — повторила Светлана. Она не спрашивала. Просто повторила.
— Ну да. Мне нужно было… Там ситуация была.
— Какая ситуация?
Он наконец посмотрел на неё. Глаза у него были такие же, как в двадцать лет. Немного виноватые, немного весёлые. Как будто всё это не очень серьёзно и сейчас можно будет договориться.
— Мам, ну чего ты так. Я верну. Найду деньги и верну.
— Ты продал их.
Пауза. Совсем короткая, но Светлана её заметила.
— Кто тебе сказал?
— Никита Валерьевич позвонил. Из «Ломбарда на Речной». Он меня знает. Он тебя тоже знает. Сказал, пришёл молодой человек, принёс бриллиантовый гарнитур, кольцо с серьгами, оценили в восемьдесят две тысячи. Я посмотрела камеры. Ты был здесь в среду вечером. Я уезжала к Ире.
Артём сел обратно. Куртка скрипнула.
— Ну и что, — сказал он. — Ну продал.
— На что?
Он молчал секунду. Потом выдохнул, как человек, которому надоело скрываться.
— Я купил мотоцикл. Хороший. Спортивный. «Стингер», чёрный. Он стоил сто двадцать, я добавил своих.
— Каких своих?
— Ну, у меня было немного. Мам, ну послушай. Это была возможность. Хорошая цена, срочная продажа, такого больше не будет.
Светлана взяла со стола его огрызок. Положила в мусорное ведро. Вернулась на то же место.
— Артём. Этот гарнитур мне подарил дед, когда твоему отцу и мне исполнилось по тридцать. Ему там камни, он собирал их по одному. Три года собирал. Я это не продаю.
— Ну, мам.
— Не «ну, мам».
— Я же сказал, верну.
— Восемьдесят две тысячи?
— Ну, поднакоплю.
— Ты за последние три года накопил что-нибудь?
Он не ответил. Смотрел в стол.
— Слушай, — сказал он после паузы. Голос стал чуть другим, мягче, с той интонацией, которую Светлана знала хорошо. — Ну это же всё равно моё. Когда-нибудь. Я просто взял авансом своё наследство. Ты же мне всё это оставишь. Вот и всё.
Светлана долго на него смотрела.
Она слышала это слово, «наследство», и что-то в ней щёлкнуло. Не громко. Почти тихо. Как выключатель.
— Авансом, — сказала она.
— Ну да.
— Я ещё живу, Артём.
— Да я не в том смысле.
— В каком смысле?
— Мам, ну ты всё переворачиваешь.
Она отошла к окну. За стеклом была улица, деревья, синее небо, чужая нормальная жизнь. Она подумала об Игоре. Бывший муж тоже так говорил: «не в том смысле», «ты всё переворачиваешь», «ну ты же понимаешь». Он тоже брал. Сначала по мелочи, потом крупнее, потом она обнаружила, что с их общего счёта ушло двести тысяч. Он сказал, что вложил в дело. Дела не было.
Артём был не Игорь. Она это понимала. Но руки у неё были одинаковые. Те же руки, которые лезут в чужое и называют это своим.
— Ты когда купил? — спросила она, не оборачиваясь.
— Вчера.
— Поставил где?
— Во дворе, у дома.
— У моего или у своего?
— У своего.
Она повернулась.
— Хорошо. Напиши расписку. Сумма, дата, обязательство вернуть. Срок, допустим, полгода.
Артём смотрел на неё с облегчением. Вот она, та точка, где обычно всё разрешалось. Расписка, разговор, чай, жизнь продолжается.
— Да, конечно, сейчас.
— И отдай ключи.
— Что?
— Ключи. От моей квартиры. У тебя есть запасные, ты сам попросил сделать два года назад. Отдай.
— Мам, зачем?
— Затем.
— Ну это… это странно немного. Я же сын.
— Ты сын, который пришёл, пока меня не было, и открыл мой сейф.
— Ну это разово, такое не повторится.
— Я знаю, что не повторится. Поэтому прошу ключи.
Он встал. Куртка снова скрипнула. Он смотрел на неё с выражением лёгкого недоумения, как будто происходит что-то неправильное, что нужно поправить.
— Ладно. Хорошо. На.
Он достал из кармана связку. Отцепил один ключ, положил на стол.
— И от квартиры на Садовой тоже, — сказала она.
— Что?
— Квартира на Садовой записана на меня. Ты там живёшь, это нормально. Но ключи должны быть у меня. Дай дубликат.
Он смотрел на неё долго.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Мам. Это моя квартира.
— Нет. Она записана на меня.
— Ты мне её подарила!
— Я разрешила тебе там жить. Это не одно и то же. Дарственной не было. Я проверила документы утром.
Артём замолчал. Он, кажется, впервые за этот разговор по-настоящему растерялся.
— Ты… ты следила за мной?
— Я проверила документы на собственную квартиру. Да.
— Это паранойя.
— Может быть.
— Мам, ты понимаешь, что это… это ненормально? Из-за каких-то цацок ты собираешься выгнать сына из квартиры?
— Я не выгоняю тебя. Я прошу дубликат ключа.
— Это одно и то же!
Голос у него поднялся. Светлана заметила, что он начинает ходить по кухне. Это тоже она знала. Когда Артём нервничал, он ходил.
— Это не одно и то же, — сказала она спокойно.
— Ты мне не доверяешь!
— Нет. Сейчас нет.
Он остановился.
— За что? За мотоцикл? Я куплю тебе новый гарнитур. Ещё лучше. Я заработаю.
— Ты бросил институт на третьем курсе. Ты открыл кофейню, я вложила в неё двести тысяч, она закрылась через восемь месяцев. Ты начал продавать технику онлайн, я дала ещё сто, магазин не открылся вообще. В прошлом году ты просил на курсы инвестирования, я дала тридцать. Курсы прошёл?
— Ну, частично.
— Артём. Это разговор про деньги, но он не только про деньги.
— А про что?
— Про то, что ты пришёл в мой дом, пока меня не было, вскрыл мой сейф и взял вещь, которая мне дорога. И ты сделал это без разговора. Потому что решил, что можно.
— Я думал, ты не заметишь сразу.
Она посмотрела на него.
— Я знаю, — сказала она. — Именно это меня и беспокоит.
Он сел. Снова встал. Прошёлся к окну, потом обратно.
— Ладно, — сказал он. — Ладно, мам. Вот расписка, я напишу прямо сейчас. Восемьдесят две тысячи, срок шесть месяцев, всё как ты хочешь. Хорошо? Ключ я тебе отдал. Квартирный дам потом, у меня его нет с собой.
— Есть. Я вижу на связке.
Он посмотрел на ключи в руке. Помолчал.
— Мам. Ты понимаешь, что это как будто ты мне не доверяешь жить в собственном доме?
— Это не твой дом.
— По факту мой.
— По факту, нет.
Они смотрели друг на друга. В кухне было тихо. Холодильник гудел. За окном проехала машина.
— Хорошо, — сказал он. Положил ключ на стол, рядом с первым. — Хорошо. Напишу расписку и уйду.
Он написал. Криво, на листке из блокнота, ручкой, которую нашёл в ящике стола. Светлана прочитала. Положила в карман фартука.
— Погоди, — сказал он уже у двери. — Мне надо позвонить, карта не работает.
— Я знаю. Я заблокировала.
Он обернулся.
— Когда?
— Час назад. Пока ехала сюда.
— Мам. Там были деньги. Мои деньги.
— Карта оформлена на мой счёт. Я давала тебе доступ. Сейчас убрала.
Он стоял в дверях. Куртка на нём была дорогая, новая, пахла кожей. Лицо у него было незнакомым. Светлана не видела раньше такого лица у сына. Он был растерян и зол одновременно, и под этим было что-то ещё. Что-то похожее на испуг.
— Ты… ты из-за мотоцикла так? Серьёзно?
— Не только.
— А из-за чего ещё?
— Из-за всего, Артём.
— Ты можешь объяснить по-человечески?
— Я объясняю уже полчаса.
Он вышел в коридор. Взял с тумбочки шлем, тот самый, новый, спортивный, в цвет мотоциклу. Постоял.
— Ты позвонишь в полицию? Из-за гарнитура?
— Не знаю. Пока нет.
— Ты можешь, — сказал он. Голос у него стал почти нормальным. Почти взрослым. — Я понимаю.
Она не ответила.
— Мам. Я не думал, что это так… серьёзно.
— Я знаю, что не думал.
Он открыл дверь. Обернулся ещё раз.
— Ты умрёшь одна, — сказал он. Не зло. Скорее устало. Как человек, который произносит то, что давно держал в голове и вот наконец выпустил.
Дверь закрылась. Светлана услышала лифт, потом тишину.
Она вернулась на кухню. Взяла со стола его огрызок. Подумала секунду. Выбросила в ведро.
Потом подошла к сейфу. Нижний ящик был пуст. Она знала это, но всё равно посмотрела. Коробочки не было. Тёмно-синяя бархатная коробочка, в которой лежали кольцо и серьги, и которую она открывала раз в несколько лет, просто чтобы посмотреть. Деда не было уже двенадцать лет. Отец Артёма ушёл из семьи, когда мальчику было семь. Магазины она открывала сама, по одному, с интервалом в три года. Этот гарнитур она не продала ни разу, даже когда было трудно.
Она закрыла ящик.
Потом не стала запирать.
Просто оставила как есть.
Вышла в прихожую, надела пальто и поехала на работу. Был вторник. В магазине на Октябрьской ждала накладная от поставщика и разговор с новой продавщицей.
Жизнь была плотной. Это помогало.
***
На следующий день Светлана вызвала слесаря. Не к своей квартире. К квартире на Садовой.
Слесарь пришёл в десять утра. Немолодой, в синем комбинезоне, с сумкой инструментов. Поменял замок за двадцать минут. Светлана наблюдала. Новые ключи, два штуки, она положила в сумку.
Уходя, слесарь сказал:
— Кто-то поцарапал замок снаружи. Видно, пробовали открыть чем-то.
— Когда, как думаете?
— Недавно. Следы свежие.
Она кивнула. Поблагодарила. Дала чаевые.
Спускаясь на лифте, она думала об этом. Свежие царапины. Значит, после вчерашнего. Значит, он приехал и попробовал войти. А потом уехал.
Телефон молчал.
В обед он позвонил. Она смотрела на экран. «Артём». Три раза подряд, с интервалом в минуту. Она не взяла.
Потом пришло сообщение: «мам позвони мне это серьёзно».
Она убрала телефон.
В четыре он написал ещё: «Мам, мне плохо. Давление поднялось. Ты можешь ответить?»
Давление. Это было новое. Обычно он говорил про желудок или про голову. Теперь давление.
Она написала одно слово: «Скорую».
Он не ответил.
***
Вечером позвонила Марина Степановна, соседка с пятого этажа. Она жила в доме на Садовой уже двадцать лет, знала Артёма ещё маленьким, иногда угощала его пирогами, когда он приходил к матери.
— Светочка, добрый вечер. Я просто, ну как сказать. Хотела спросить. Артёмка твой сейчас курьером работает, что ли?
Светлана остановилась у плиты.
— Почему вы так решили?
— Ну, я его видела сегодня. Днём. Шёл по Садовой. В куртке, и вот эти жёлтые короба за спиной, знаете, как у доставки еды. Ну, я подумала, может, подработка. Я не лезу, просто, знаете, увидела и как-то.
— Понятно, Марина Степановна. Спасибо, что сказали.
— Ну, я не знаю, стоило ли. Просто он такой был… ну, нормальный. Не грустный. Шёл себе.
— Хорошо. Спасибо вам.
Она положила трубку.
Без мотоцикла. С жёлтым коробом.
Значит, мотоцикл продал. Или заложил. Или оставил где-то. Светлана не знала точно. Но пешком, с коробом, в кожаной куртке. Это она представила достаточно ясно.
Она долго стояла у окна и думала о том, что не чувствует облегчения. Она думала, что почувствует что-то похожее на облегчение, когда он начнёт двигаться сам. Но этого не было. Было другое. Что-то тупое и усталое, как после долгой дороги, когда уже добрался, но радости нет, потому что слишком устал.
Она думала о нём маленьком. Семь лет, светловолосый, с коленкой в зелёнке, который плакал на кухне и не хотел говорить почему. Она тогда не стала спрашивать. Просто сделала чай и порезала яблоко. Он успокоился сам.
Сейчас ему почти тридцать. И она не знает, что с ним делать. И это, наверное, честно.
***
На третий день он позвонил снова. Светлана была в магазине, смотрела накладные. Взяла.
— Мам.
— Слушаю.
— Ты поменяла замок.
— Да.
— Я не мог попасть домой.
— Ключи в управляющей компании. Ты можешь забрать, они знают.
Пауза.
— Зачем ты это сделала?
— Ключи от квартиры на Садовой должны быть у меня.
— Ты меня выселяешь?
— Нет. Можешь там жить. Ключи у тебя будут, забери в управляющей компании. Просто теперь есть и мои.
— Мам. Это… это как слежка.
— Нет. Это собственность.
Он помолчал.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Можно вопрос?
— Да.
— Ты меня ненавидишь?
Светлана отложила накладную. Отошла в угол, подальше от продавщицы.
— Нет, Артём.
— Тогда почему всё это?
— Потому что я устала платить за последствия, которые ты не просчитываешь.
— Я просчитываю. Просто иногда не получается.
— Когда не получается у меня, я несу последствия сама. Ты несёшь их я.
Пауза была длинная.
— Это жестоко, — сказал он.
— Может быть.
— Нет, правда. Мам. Ты же мать.
— Да. Поэтому и говорю тебе, а не кому-то другому.
Он опять молчал.
— Мотоцикл ты продал? — спросила она.
Пауза.
— Откуда ты знаешь?
— Неважно.
— Нет, продал, — сказал он, и в голосе было что-то усталое. — Я понял, что глупость сделал. Продал в ноль практически. Потерял на этом.
— Сколько потерял?
— Ну. Тысяч двадцать.
Она не сказала ничего.
— Мам, я понимаю, что ты думаешь. Но я разберусь. Правда.
— Хорошо.
— Это не значит, что ты права.
— Хорошо, Артём.
— Ну вот, снова эта интонация.
— Какая?
— Как будто ты со мной соглашаешься, но на самом деле нет.
— Я слушаю тебя. Не всегда соглашаюсь. Это честно.
Он что-то сказал. Она не расслышала.
— Что?
— Говорю, ладно.
— Ладно.
— Пока.
— Пока.
Она вернулась к накладным. Цифры стояли на месте. Всё было на месте. Только в голове долго ещё крутилось его «ладно». Не злое. Просто ладно.
***
В пятницу вечером он позвонил поздно. Она уже собиралась спать.
Голос у него был другой. Сбивчивый немного, слова чуть медленнее, чем обычно.
— Мам. Ты спишь?
— Ещё нет.
— Я просто. Хотел сказать. Ты знаешь. Я не думал, что ты так. Ну, что так выйдет.
— Я поняла.
— Нет, ты не поняла. Я думал, ты расстроишься, ну, потом простишь. Ты всегда прощала. Я как-то. Не думал, что по-другому может быть.
Светлана сидела на краю кровати. За окном был город, огни, чужая жизнь.
— Артём, ты в порядке?
— Да. Просто. Звоню.
— Откуда звонишь?
— Ну, сижу у Макса.
Макс был другом детства. Жил в другом конце города.
— Хорошо.
— Мам. Я верну деньги. Это я серьёзно.
— Когда сможешь.
— Ты не веришь.
— Я надеюсь, что вернёшь. Это другое.
Он засмеялся. Тихо, как-то само собой.
— Надеешься. Это у тебя почти как «не верю», только вежливее.
Она чуть улыбнулась. Не ответила.
— Мам. Я скучаю. Это странно, да? Я только вчера тебя видел.
— Нет, не странно.
— Можно я приеду в воскресенье?
Она подумала секунду.
— Можно. Позвони с утра.
— Ладно. Спасибо.
— Не за что.
— Нет, правда. Спасибо, что ответила. Я думал, ты не возьмёшь.
Она не сказала, что тоже так думала. Что три раза смотрела на экран и три раза убирала телефон. Что взяла только потому, что поздно и что что-то в голосе было не то.
— Спокойной ночи, Артём.
— Спокойной ночи.
Она положила трубку. Посидела в темноте. Потом легла.
Не спала долго.
***
Воскресенье он не позвонил с утра. Позвонил в час дня.
— Мам. Ты дома?
— Да.
— Я еду.
Она поставила чайник. Достала печенье. Подумала, убрала его обратно. Потом снова достала. Поставила на стол.
Он приехал в половине третьего. Без куртки, в джемпере. Это было непривычно. Обычно он не расставался с курткой.
— Где куртка? — спросила она.
— Дома оставил. Жарко.
Она кивнула. Пустила в квартиру.
Он сел за стол. Выглядел нормально. Немного осунулся, может быть. Под глазами что-то.
— Чай? — спросила она.
— Можно.
Она поставила кружку перед ним. Он обхватил её ладонями. Посмотрел на стол.
— Я нашёл работу, — сказал он.
— Я знаю.
Он поднял взгляд.
— Марина Степановна?
— Да.
Он поморщился. Но без злости. Скорее с усмешкой.
— Она вам всё докладывает.
— Она вас любит. Беспокоится.
— Ну да. Ладно.
Он взял кружку. Отхлебнул. Помолчал.
— Это временно. Пока деньги не появятся.
— Хорошо.
— Ты не скажешь, что так нельзя? Что взрослый мужчина не должен?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты нашёл работу. Это то, что нужно было сделать.
Он смотрел на неё странно. Как человек, который ждал другого разговора и не понимает, что происходит.
— Ты изменилась, мам.
— Нет.
— Нет, правда. Ты раньше бы уже пять раз сказала, что тебе всё равно, лишь бы я был доволен.
Она взяла свою кружку.
— Наверное, я это думала. Но это не помогало ни тебе, ни мне.
— А что помогает?
— Не знаю. Ищу.
Он смотрел в кружку.
— Я злился на тебя, — сказал он. — Эти несколько дней. Очень злился.
— Я знаю.
— Думал, ты права, но злился всё равно. Это так бывает?
— Да. Это называется «знаю, что надо, но всё равно больно».
— Да. Точно.
Они помолчали. За окном шумела улица. Воскресный день, неторопливый.
— Мам, — сказал он.
— Да.
— Гарнитур. Я не смогу его вернуть. Ну, тот же самый. Его уже купили, наверное. Никита Валерьевич сказал, что таких вещей подолгу не держат.
— Я знаю.
— Но деньги верну. Постепенно.
— Хорошо.
— Ты веришь?
Она смотрела на него. Тридцать лет почти. Светловолосый, осунувшийся, с кружкой чая. Тот же человек, что семилетним сидел на кухне с зелёнкой на колене.
— Я буду рада, если получится, — сказала она.
— Это снова «надеюсь», только по-другому.
— Да.
Он кивнул. Не обиделся. Просто кивнул.
— Можно ещё чаю?
— Конечно.
Она встала. Взяла его кружку. Поставила чайник снова.
В кухне пахло чаем, воскресеньем, привычным уютом, который никуда не делся, только стал другим. Не таким простым.
Артём взял с тарелки печенье. Откусил.
— Хорошее, — сказал он. — Где купила?
— На рынке у Галины. Она сама печёт.
— Ей привет.
— Передам.
Чайник закипел. Светлана налила.
Поставила кружку перед сыном.
Сейф в соседней комнате стоял с незапертой дверцей. Нижний ящик был пуст. Она не стала его запирать. Не потому что забыла. Просто пока не стала.
Она не знала, правильно ли это. Она вообще не знала, что правильно. Ей было пятьдесят семь лет, она владела тремя магазинами, она сама всё решала и сама за всё платила. А вот что делать с сыном, который берёт чужое и называет это авансом, и при этом умеет смотреть так, что внутри что-то сжимается, этого она не знала.
Может, никто не знает.
Может, в этом и есть всё дело.
Артём допил чай. Поставил кружку.
— Мне идти, — сказал он. — Завтра рано вставать. Смена в восемь.
— Хорошо.
— Позвоню на неделе.
— Звони.
Он встал. Одёрнул джемпер. Посмотрел на неё.
— Мам, — сказал он.
— Да.
— Прости. За гарнитур.
— За всё или только за гарнитур?
Он подумал. Честно подумал, несколько секунд.
— За всё, — сказал он. — Но особенно за гарнитур. Потому что это было его.
Она кивнула. Не сказала «всё хорошо». Не сказала «проехали». Просто кивнула.
Он оделся в прихожей. Открыл дверь.
— Пока, мам.
— Пока.
Дверь закрылась.
Светлана постояла на кухне. Убрала кружки. Сполоснула. Вытерла стол.
Потом прошла в комнату. Остановилась у сейфа. Посмотрела на пустой нижний ящик.
Закрыла его.
Ключ оставила в замке.
Не заперла.
Вернулась на кухню, взяла телефон, нашла в контактах «Никита Валерьевич Ломбард». Подержала телефон в руке. Убрала обратно.
За окном смеркалось. Воскресенье заканчивалось.
Завтра вторник, нет, понедельник. Накладные, новая продавщица, звонок поставщику. Жизнь была плотной. Это помогало.
Она налила себе чаю. Взяла с тарелки последнее печенье.
Села у окна.
Смотрела на улицу.
