– Марина, ну ты же понимаешь, это не шутки. Мама звонила, плакала так, что у меня самого сердце прихватило. Говорит, врач сказал – счет идет на дни. Если не проколоть этот курс, сосуды могут просто не выдержать. Ты же знаешь, у нее и так давление скачет, а тут еще эта магнитная буря…
Андрей сидел на краю кухонного дивана, сгорбившись, и крутил в руках телефон. Вид у него был виноватый и одновременно просящий. Марина, которая в это время нарезала овощи для рагу, замерла с ножом в руке. Ей хотелось швырнуть этот нож в мойку, сесть на пол и зарыдать. Или рассмеяться – она сама еще не поняла, какая реакция будет адекватнее.
– Андрей, – медленно произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Мы только неделю назад дали ей десять тысяч на «особые витамины из Швейцарии». А до этого – пять тысяч на платный МРТ, результаты которого мы так и не увидели. Теперь, значит, уколы? И сколько стоит спасение сосудов на этот раз?
Муж тяжело вздохнул, не поднимая глаз.
– Тридцать тысяч. Это импортный препарат, его сейчас трудно достать, только через знакомых на складе. Мама нашла выход, но оплатить нужно срочно, сегодня вечером курьер привезет.
– Тридцать тысяч? – Марина опустила нож на доску со стуком. – Андрей, ты в своем уме? Это вся моя премия, которую я откладывала на стоматолога. У меня зуб ноет второй месяц, я на обезболивающих сижу. Мы договаривались, что на этой неделе я иду лечиться.
– Марин, ну зуб – это зуб. Он подождет. А тут – жизнь! – Андрей вскинул голову, и в его глазах появилось то самое выражение упрямой сыновьей преданности, против которого у Марины не было аргументов. – Как я буду жить, если с матерью что-то случится, а я пожалел денег? Ты хочешь, чтобы я себя винил до конца дней?
Это был запрещенный прием. Валентина Ивановна, свекровь Марины, владела этим искусством в совершенстве, и сына обучила неплохо. Манипуляция на чувстве вины работала безотказно.
Марина вытерла руки полотенцем, подошла к окну. На улице было серо и сыро, типичный ноябрь, вытягивающий все соки. Ей было жалко себя. Жалко своего труда, своих бессонных ночей над отчетами, своего ноющего зуба. Но еще больше ей было жалко Андрея, который метался между двух огней, не замечая очевидного.
– Хорошо, – глухо сказала она. – Переводи. Но с одним условием. Я хочу видеть чек и упаковки от лекарств.
– Обижаешь, Марин. Зачем маме врать? – Андрей тут же оживился, схватил телефон. – Она же болеет, старый человек. Спасибо тебе, родная! Ты у меня лучшая! Я обещаю, в следующем месяце я возьму подработку и мы тебе все вылечим.
Деньги улетели на карту Валентины Ивановны через минуту. Марина смотрела на уведомление о списании и чувствовала, как внутри разливается холодная пустота. Интуиция, это женское шестое чувство, буквально кричала ей, что она совершает ошибку.
Прошла неделя. Марина продолжала пить обезболивающие, стараясь не жевать на правую сторону. Андрей действительно старался: приходил с работы позже, брал дополнительные заказы по настройке оборудования, вел себя тише воды, ниже травы, стараясь угодить жене.
Валентина Ивановна звонила каждый вечер. Голос у нее был слабый, дрожащий, настоящий голос страдалицы.
– Ох, Андрюша, – вещала она по громкой связи, пока Марина мыла посуду. – Уколы такие болючие, сил нет. Прямо чувствую, как лекарство по венам идет, жжет все. Но врач говорит, динамика положительная. Лицо порозовело хоть. Спасибо вам, детки, спасли мать. Мариночке привет передавай, дай бог ей здоровья, золотая у тебя жена.
Марина слушала эти дифирамбы и лишь криво усмехалась. «Золотая», пока платит. А попробуй откажи – сразу станешь змеей подколодной.
Развязка наступила неожиданно. В пятницу Марину отпустили с работы пораньше – у начальника был день рождения, и он, в честь праздника, распустил отдел после обеда. Выходя из офиса, Марина вдохнула морозный воздух и поняла, что не хочет ехать домой. Андрей будет только к восьми.
В голове мелькнула мысль: навестить свекровь. Без предупреждения. Купить фруктов, может быть, творога – полезно же для сосудов. Посмотреть на эту «положительную динамику» своими глазами. И, честно признаться самой себе, проверить наличие тех самых дорогих ампул. Червячок сомнения продолжал грызть ее изнутри.
Марина зашла в супермаркет, купила сетку апельсинов, мягкий зефир, который любила Валентина Ивановна, и поехала на другой конец города.
Подъезжая к дому свекрови, она заметила у подъезда машину доставки. Двое крепких парней выгружали из кузова что-то объемное, упакованное в картон и пленку.
Марина припарковалась чуть поодаль и пошла к подъезду. Парни как раз затаскивали груз в грузовой лифт.
– Осторожнее, угол не заденьте! – командовал один. – Техника дорогая, хозяйка голову оторвет, если царапина будет.
Марина зашла в подъезд следом за ними, решив подняться по лестнице на второй этаж, пока лифт занят. Валентина Ивановна жила на пятом.
Поднимаясь, Марина слышала, как гудит лифт, как открываются двери на пятом этаже. Пока она преодолевала пролеты, грузчики уже звонили в дверь.
Марина остановилась на площадке между четвертым и пятым этажом. Ей было прекрасно слышно все, что происходило наверху.
Дверь открылась. Раздался бодрый, звонкий голос Валентины Ивановны. Никакой дрожи, никакой слабости.
– Наконец-то! Я уж думала, до вечера прождете. Заносите, заносите прямо в зал! Обувь не снимайте, я потом протру.
– Куда ставить, хозяйка? – басил грузчик.
– Вон туда, к окну, где кресло старое стояло. Я его специально на мусорку вынесла с утра, место освободила. Ох, красавец какой!
Марина тихонько поднялась еще на несколько ступенек и выглянула в пролет. Дверь квартиры была распахнута настежь, чтобы пронести огромную коробку.
– Распишитесь в накладной, – сказал грузчик. – Телевизор «Плазма-Ультра», диагональ шестьдесят пять, разрешение 4К, смарт-ТВ, голосовое управление. Все как заказывали.
– Да-да, сейчас, очки только найду! – суетилась Валентина Ивановна. – Ой, как я мечтала о таком! Теперь все сериалы буду как в кинотеатре смотреть! И «Великолепный век», и Малахова!
Марина застыла. Телевизор. Огромная, дорогущая плазма. Тридцать тысяч? Нет, такая бандура стоила явно больше. Скорее всего, тысяч пятьдесят, а то и шестьдесят.
– Все работает? Проверить надо? – спросил грузчик.
– Конечно, включайте! Я же должна видеть, за что деньги плочены!
Через минуту из квартиры донеслись звуки какой-то рекламы, громкие, сочные басы.
– Картинка – огонь! – восхитился грузчик. – Поздравляю с покупкой.
– Спасибо, ребятки. Вот вам на чай, возьмите, – щедрость Валентины Ивановны не знала границ.
Когда грузчики ушли, Марина продолжала стоять на лестнице. У нее в руках была сетка с апельсинами, и эта сетка вдруг показалась ей невыносимо тяжелой. Значит, сосуды? Уколы? Жизнь на волоске?
Ярость, горячая и ослепляющая, ударила в голову. Зуб, который она не вылечила, заныл с новой силой, словно напоминая о цене этого телевизора.
Марина поднялась на площадку и нажала на кнопку звонка.
За дверью послышались торопливые шаги.
– Кто там? Неужто забыли чего? – голос свекрови был веселым.
– Это я, Валентина Ивановна. Откройте, – громко сказала Марина.
За дверью повисла тишина. Секунд пять ничего не происходило. Потом послышался шорох, щелчок замка, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо свекрови – уже не веселое, а настороженное. Она даже успела накинуть на плечи пуховый платок, чтобы придать себе более «больной» вид, но румянец на щеках и блеск в глазах скрыть было невозможно.
– Мариночка? А ты чего без звонка? Я тут… лежу, еле встала к двери… Думала, врач пришел.
– Открывайте, Валентина Ивановна. Нам надо поговорить. Я видела доставку.
Лицо свекрови дрогнуло. Она поняла, что отпираться бессмысленно, но старые привычки умирают с трудом.
– Какую доставку? Ошиблась ты, наверное…
– Я стояла на лестнице и слышала про телевизор диагональю шестьдесят пять дюймов. Открывайте, или я сейчас звоню Андрею и говорю, что вызываю вам скорую, потому что у вас галлюцинации.
Цепочка звякнула и упала. Марина вошла в квартиру.
В центре зала, сияя новизной и черным глянцем, стоял огромный телевизор. Он занимал полстены и выглядел в этой старенькой хрущевке как инопланетный корабль. На экране шла какая-то яркая передача про путешествия. Рядом на столе стояла початая бутылка дорогого коньяка и тарелка с бутербродами с красной икрой.
– Неплохо лечитесь, мама, – ледяным тоном произнесла Марина, ставя апельсины на пол прямо в прихожей. – Это и есть «импортные блокаторы для сосудов»? Или это швейцарские витамины?
Валентина Ивановна плюхнулась на диван (старый, продавленный, который почему-то не заменили на новый телевизор) и закрыла лицо руками.
– Ты не понимаешь! – завыла она, но в голосе слышался не страх, а агрессия. – Я старый больной человек! Я целыми днями одна в четырех стенах! У меня единственная радость – телевизор посмотреть! А мой старый, «кубик», уже цвета не показывал, рябил! У меня от него глаза болели, давление поднималось! Это тоже здоровье!
– Здоровье? – Марина прошла в комнату и выключила звук пультом, который лежал на подлокотнике. – Вы вытянули из нас тридцать тысяч на лекарства. Сказали, что умираете. Андрей чуть с ума не сошел от страха за вас. Я хожу с больной челюстью, потому что отдала вам деньги на лечение. А вы покупаете плазму и пьете коньяк?
– Да что ты мне деньгами тычешь! – свекровь резко убрала руки от лица. Слезы высохли мгновенно. – Вы молодые, заработаете! А мне жить осталось два понедельника! Я хочу пожить по-человечески! Андрюша мне сам должен помогать, он сын! Я его растила, ночей не спала!
– Андрюша вам помогает. Продукты, коммуналка, лекарства – настоящие лекарства, а не выдуманные. Но врать про смертельную болезнь, чтобы купить игрушку? Это подлость, Валентина Ивановна. Это самая настоящая подлость.
– Не смей так со мной разговаривать в моем доме! – взвизгнула свекровь. – Вон отсюда! И Андрею ни слова не скажи, не расстраивай мальчика! Я ему сама потом объясню, что врач лечение отменил, а деньги… ну, потратились на нужды.
– Нет уж, – Марина достала телефон. – Я сейчас сниму это чудо техники и ваш «больничный» стол с икрой. И отправлю Андрею. Пусть полюбуется на мамины «сосуды».
– Не смей! – Валентина Ивановна вскочила с дивана с прытью молодой козочки и попыталась выхватить телефон.
Марина отступила назад.
– Не прикасайтесь ко мне. Я сейчас ухожу. Но запомните одно: больше вы от нас не получите ни копейки. Ни на лекарства, ни на еду, ни на похороны. Живите на свою пенсию. А если Андрей захочет дать вам денег – пусть дает. Но только из своего кармана, после того как оплатит нашу ипотеку, еду и мои расходы. Из семейного бюджета кормушка закрыта.
Она сделала несколько снимков: телевизор, стол, разъяренное лицо свекрови.
– Будь ты проклята, жадина! – неслось ей в спину, пока она спускалась по лестнице. – Чтоб у тебя самой зубы повыпадали! Чтоб тебя муж бросил!
Марина села в машину, и только тут ее начало трясти. Руки дрожали так, что она не могла попасть ключом в замок зажигания. Ей было противно. Словно она искупалась в грязи. Но вместе с тем пришло и облегчение. Нарыв вскрылся. Больше не будет недомолвок и сомнений.
Она отправила фотографии Андрею в мессенджер с короткой подписью: *»Мама выздоровела. Лекарство называется «Плазма 4К». Цена – наши 30 тысяч плюс твои нервы. Я еду к стоматологу в платную круглосуточную. Домой вернусь поздно».*
Андрей перезвонил через минуту.
– Марин, это что? Это фотошоп? Откуда у нее это?
– Спроси у мамы, Андрей. Она сейчас в прекрасной форме, бегает по квартире, кричит. Уколы не понадобились. Оказывается, старый телевизор портил ей зрение, и это была главная угроза жизни.
– Я… я не верю. Она же плакала… Она же клялась…
– Андрей, факты на экране. И коньяк на столе тоже настоящий. Я больше не хочу это обсуждать. Я устала быть спонсором ее капризов. Разбирайся со своей мамой сам.
Марина выключила телефон и поехала в клинику. Ей было все равно, сколько это будет стоить. Она возьмет в долг, расплатится кредиткой, но терпеть боль больше не будет. Хватит жертв.
Домой она вернулась за полночь. Щека онемела от анестезии, но той изматывающей, дергающей боли больше не было.
Андрей сидел на кухне в темноте. Перед ним стояла непочатая бутылка водки и одна рюмка. Он даже не пил, просто смотрел в одну точку.
– Ты пришла, – тихо сказал он. – Как зуб?
– Удалили нерв, поставили временную пломбу. Жить буду.
– Я был у нее, – голос мужа был глухим, безжизненным. – Она даже не отпиралась. Сказала, что я плохой сын, раз жалею матери радость. Сказала, что ты меня настроила. Что телевизор ей нужнее уколов.
– И что ты сделал?
– Я забрал ключи от нашей дачи, которые у нее были. И карту, на которую я переводил ей деньги на хозяйство. Сказал, что теперь продукты буду привозить сам, раз в неделю. По списку. Никаких денег на руки.
Марина села рядом, взяла его за руку. Его ладонь была холодной.
– Она кричала, – продолжил Андрей, глядя в темноту. – Проклинала. Сказала, что перепишет квартиру на фонд защиты кошек. А я смотрел на этот телевизор… Он такой огромный, Марин. На полкомнаты. И мне стало так страшно. Я понял, что она любит вещи больше, чем меня. Она была готова смотреть, как я убиваюсь, ищу деньги, занимаю, лишь бы купить этот ящик.
– Мне жаль, Андрей. Правда жаль. Но лучше узнать это сейчас.
– Ты была права. Во всем права. Прости меня. Я был идиотом.
– Не был, – Марина погладила его по плечу. – Ты просто был любящим сыном. Это она не была любящей матерью.
Следующие месяцы были непростыми. Валентина Ивановна развернула настоящую войну. Она звонила всем родственникам, рассказывала, что невестка-ведьма и сын-подкаблучник бросили ее голодать. Дальние тетки звонили Андрею, стыдили. Соседи косились на Марину.
Но Марина держалась стойко. У нее теперь был непробиваемый аргумент – фотография довольной свекрови на фоне гигантского телевизора с бутербродом с икрой в руке. Пару раз показав это фото самым активным защитникам «бедной старушки», она добилась того, что поток осуждения иссяк.
Андрей сдержал слово. Он возил матери продукты: крупы, молоко, хлеб, курицу. Никаких деликатесов, никаких наличных. Когда Валентина Ивановна пыталась завести песню про новые болячки, он спокойно отвечал:
– Хорошо, мам. Собирайся. Я записал тебя в поликлинику к участковому. Сходим вместе, сдадим анализы. Если врач выпишет лекарства – я куплю их сам и принесу.
Удивительно, но после этого предложения все симптомы у Валентины Ивановны волшебным образом исчезали. Оказывалось, что «уже отпустило» и «можно просто полежать».
Однажды, спустя полгода, Марина и Андрей разбирали старые вещи на балконе и нашли коробку с чеками, которые Андрей собирал много лет «для порядка».
Марина перебирала бумажки и вдруг наткнулась на знакомую дату. Это было два года назад. Тогда Валентина Ивановна просила двадцать тысяч на «операцию на глазах». Марина помнила, как они тогда отказались от поездки на море.
Она всмотрелась в выписки со счетов, которые Андрей тоже хранил. В тот же день, когда они перевели деньги, была совершена крупная покупка в магазине меховых изделий.
– Андрей, – позвала она мужа. – А помнишь мамину «глаукому»?
– Ну?
– Похоже, глаукома была норковой. И, судя по сумме, это была шапка и воротник.
Андрей взял выписку, посмотрел на нее, потом скомкал и выбросил в мусорный пакет.
– Забудь, – сказал он твердо. – Это было в прошлой жизни. В той, где я был слепым. Теперь у меня зрение стопроцентное. Спасибо тебе.
Он обнял жену, и Марина почувствовала, что теперь их семья действительно стала крепостью. Без слабых мест и открытых ворот для троянских коней с «больными сосудами».
А телевизор у свекрови, кстати, сломался через три месяца. Скачок напряжения. Гарантийный талон она, в порыве радости, выкинула вместе с коробкой. Ремонт стоил дорого, и она снова позвонила Андрею.
– Мам, – ответил он спокойно. – Телевизор вреден для давления. Читай книги. У тебя их полная библиотека. Бесплатно и полезно.
И положил трубку.
