Парк в среду вечером был пуст. Мокрый снег падал прямо, без ветра, и оседал на шапке у Володи белой коркой. Где-то за прудом гудела машина, у мусорки в углу копались две вороны, и больше ничего.
Собака, привязанная к скамейке синим вязаным шарфом, посмотрела Владимиру Сергеевичу в глаза, и он отвёл свой взгляд первый. Прошёл четыре шага, остановился, потом ещё четыре, потом вернулся, потому что взгляд этой собаки никуда не делся, он стоял в глазах.
Володя присел на корточки у скамейки. Аляска у него скрипнула в плечах.
– Ну, – сказал он. – Чего?
До этой минуты он шёл из аптеки. Лекарство от давления, новая упаковка, белый бумажный пакет с печатным чеком, скреплённый степлером. В кармане куртки, кроме пакета, лежали ключи, проездной и записка, которую он забыл выбросить ещё с понедельника. На записке было написано: «Хлеб. Гречка. Лук». Все три пункта он давно купил.
Володе было шестьдесят четыре. Третья зима с тех пор, как Татьяны нет. Третья зима в той же двухкомнатной квартире на Стрельникова, где Татьяна когда-то выбирала обои, ругалась с ним за бордюры, любила свой подоконник с геранью.
Геранью теперь занималась Маргарита Петровна с лестничной площадки. Она забегала по средам, поливала, пощипывала сухие листики, а с Володей разговаривала отрывисто, через дверной проём, всем видом показывая, что у соседа всё в порядке, а ей просто нужно зайти и выйти. Володя её жалел и был ей благодарен и за герань, и за то, что она делает вид, будто это пустяк.
Он шёл медленно. После лекарств у него начинало шуметь в висках, и быстрее идти не получалось. От аптеки до дома было пятнадцать минут через парк, двадцать в обход. Через парк короче.
У второй от пруда скамейки сидела собака.
Володя её увидел шагов за двадцать. Рыже-белая, средней величины, лежала на животе, положив тяжёлую голову на лапы, и смотрела куда-то перед собой. От её дыхания у морды поднимался лёгкий пар. На шее у неё был ошейник, от ошейника шёл шнурок к ножке скамейки. Только это был не шнурок. Это был вязаный шарф, синий, с белой кисточкой на конце, обмотанный вокруг чугунной завитушки два раза и связанный простым узлом.
Володя замедлил шаг. Перед ним по дорожке шёл мужчина в чёрном пальто, говорил по телефону. Мужчина прошёл мимо собаки, не повернув головы. Голос его удалился к выходу из парка и исчез.
И тогда собака подняла глаза на Володю.
Он сделал четыре шага дальше. Потом ещё четыре. На пятом остановился. В груди у него что-то поднялось медленно, как поднимается вода в чайнике перед свистком. Володя подумал: «Не моё дело». Подумал: «Хозяин отошёл в туалет, или за хлебом, или ещё куда». Подумал: «Снег идёт, какие туалеты, какой хлеб».
Он развернулся и пошёл обратно.
Собака не пошевелилась, когда он подошёл. Только проводила глазами. У неё были тёмно-карие глаза, без белков почти, и в них стояла такая взрослая усталость, которой у собак не бывает, а у этой была.
– Кто ж тебя так, – сказал Володя.
Узел на шарфе был свободный. Володя потянул конец, и шарф развязался с одного раза. Шерсть у собаки на боку была мокрая и холодная. Лапы под ней застыли, она их не сразу подобрала, когда поднялась. Снизу на бирке-медальоне что-то было написано, Володя без очков не разглядел.
– Барс, – прочитал он, наклонившись. – Пошли, Барс. Тут мокнуть нечего.
Барс встал. Качнулся. Помотал головой так, что брызги полетели в стороны. И пошёл рядом, тычась мордой Володе в полу куртки, словно искал место, где можно спрятаться. Шарф Володя сунул в карман.
У выхода из парка он оглянулся ещё раз. Никто не бежал к скамейке. Никто не кричал «Барс».
Тогда он пошёл к своему дому.
В подъезде Володя нажал на лифт, и лифт, как назло, не приехал. Они с Барсом поднялись пешком. На третьем этаже из квартиры напротив выглянула соседка, Маргарита Петровна, всё та же, с бигуди в шевелюре, и проводила собаку долгим взглядом.
– Володь, – сказала она. – А чего это у тебя?
– Временно, – сказал Володя.
– Хозяева где?
– Найдутся, – поправился он.
Маргарита Петровна сжала губы и закрыла дверь. Володя знал, что через час по всему подъезду будет известно: одинокий жилец с третьего привёл собаку. Ну и пусть. На это уже не оставалось сил.
В квартире пахло вчерашними пельменями и нагретой батареей. Барс остановился на пороге и долго не заходил. Стоял и смотрел в коридор, как смотрят люди, входящие в чужой дом первый раз. Потом сделал один шаг, понюхал коврик, ещё шаг, и наконец вошёл, не отходя от Володиной ноги.
– Сюда давай, – сказал Володя. – Тут тепло.
У батареи в коридоре было самое тёплое место. Володя постелил туда старый плед, которым укрывался зимой, когда смотрел телевизор. Барс понюхал плед, развернулся два раза и лёг. Дрожь у него на боках начала стихать.
Володя снял куртку, шапку, ботинки. Прошёл на кухню. Открыл холодильник. Из съестного для собаки нашлась только варёная курица в фольге, тоже со вчерашнего, и упаковка пельменей, которые Барсу, наверное, было нельзя. Курицу Володя нарезал крупно, положил в миску от пельменей. Налил тёплой воды в пиалу.
Барс на кухню не пошёл. Когда Володя принёс миску в коридор, Барс посмотрел на курицу, потом на Володю, потом снова на курицу, и впервые за весь вечер коротко поскулил. Один раз. Тихо. Будто проверил, можно ли.
– Можно, – сказал Володя. – Ешь.
Барс не ел. Он положил голову на лапу и закрыл глаза. Только дышал тяжело.
Тогда Володя сел на табурет рядом с ним и снял с собаки ошейник, чтобы посмотреть бирку. Бирка была круглая, металлическая, с гравировкой. С одной стороны имя: «Барс». С другой стороны номер: «Ветклиника „Кот и Пёс“. Карта № 3271». А внутри ошейника, в маленьком прорезанном кармашке, нашлась записка. Сложенная вчетверо.
Володя развернул. Бумажка пахла чем-то домашним, цветочным.
«Барс. Ул. Чехова 18-43. Карина. Если не отвечают, звоните в клинику».
Володя сидел на кухне у телефона минут десять. Трубку он поднял три раза и три раза положил обратно. Третий раз потому, что в голову пришло простое: а что он скажет? «Я тут собаку увёл из парка»? Это звучало как из новостей про мошенников. Володя посмотрел на бирку, на номер, на собственный палец, лежащий на кнопках, и набрал.
– Клиника «Кот и Пёс», дежурная слушает», сказал женский голос. Усталый, не молодой.
– Здравствуйте, – сказал Володя. – Я тут собаку. С парка.
– Барс? – сказала женщина сразу.
Володя задержал дыхание.
– Барс, – подтвердил он.
– Вы где?
– Стрельникова, 12.
– Стрельникова, – повторила женщина. И помолчала. – Это близко. Минуту, я Карину наберу. Не вешайте трубку.
Володя сидел и слушал в трубке короткие гудки, потом тишину, потом снова гудки. На столе перед ним лежал блокнот, в котором Татьяна когда-то записывала рецепты. Сверху, на открытой странице, был её почерк: «Картофельная запеканка, духовка 180, 40 минут». Володя не стал переворачивать.
Из коридора было видно угол пледа и рыжий бок. Барс дышал тяжело, но ровно.
– Слушайте, – сказала женщина, вернувшись в трубку. – Карина трубку не берёт, и не возьмёт, я думаю. У неё муж в реанимации, в седьмой больнице. Инсульт. Она там. Я её знаю пять лет, она хороших знакомых там не имеет, родственников тоже. Я так понимаю, она утром Барса вывела, повела с собой, а как сообщили — не подумала, дёрнулась, привязала где попало. Бывает у людей в шоке.
– Бывает, – сказал Володя медленно.
– А вы куда его? – спросила женщина. – Подержите до завтра, я ей передам, как только дозвонюсь?
Володя посмотрел на Барса в коридоре. Барс лежал с закрытыми глазами, но уши у него подрагивали, и было ясно, что не спит.
– Я ей сам отвезу, – сказал Володя. – Если адрес скажете.
– Седьмая больница, корпус неврологии», ответила женщина. – Третий этаж. Только её там не пустят за пределы поста. Лучше у входа. Я ей с дежурного скажу. Спускайтесь, скажу.
– Понял.
Володя положил трубку. Поднялся.
Он надел куртку. На кухне снял с плиты остывший суп, который варил себе на два дня, перелил в термос. Куриный, с лапшой. Греть некогда было, и так горячий.
– Барс, – позвал он от двери. – Поехали к маме.
Барс открыл глаза. Поднялся медленно, но без сопротивления. Подошёл и встал у ноги. Володя надел на него ошейник. Шарф, синий вязаный, достал из кармана и обернул вокруг собачьей шеи, как ходил с ним хозяин.
Такси Володя поймал у дома почти сразу.
У седьмой больницы Володя расплатился, вылез из машины и пошёл к стеклянным дверям. Барс шёл рядом, теперь уже не спотыкаясь. В холле пахло хлоркой и подмёрзшим воздухом, который заносило с улицы при каждом открытии двери. Под потолком тихо гудела лампа. На стене висело объявление «Тишина в коридорах», написанное от руки, фломастером, с восклицательным знаком.
Володя сел на жёлтый пластиковый стул у входа. Барс сел у его ноги. С другой стороны коридора, на таком же стуле, спал пожилой мужчина в шапке-ушанке, держа в руках пакет с яблоками. Кто-то прошёл со шваброй. Кто-то спросил у охранника про реанимацию и ушёл, не дослушав ответа.
Карина вышла к нему через десять минут. Так сказал дежурный охранник: «Сейчас спустится, ждите, у двери».
Она вышла в халате поверх свитера. Без пальто, без шапки. Тёмные волосы сбиты на одну сторону, лицо серое, под глазами не круги, а тени. Она увидела Барса и остановилась шагах в трёх, словно не верила.
Барс не дёрнулся, не залаял. Он просто пошёл к ней, ткнулся головой в колено и сел. И только тогда у него мелко задрожал хвост.
Карина опустилась на корточки, обняла его и вжалась лицом в его шерсть. Володя стоял в стороне и смотрел в пол. Минута, две. Володя не торопил.
Потом она подняла глаза.
– Простите, – сказала она. – Я не помню, куда его. Я просто бежала. Я к скамейке шла, я думала, в такси. А такси проехало мимо, не остановилось. И я… я привязала. Я хотела вернуться через час. А там ещё час. И ещё.
– Понял, – сказал Володя.
Он протянул ей термос.
– Бульон, – сказал он. – Куриный. Для Барса. Не разбавлял.
Карина взяла термос. Посмотрела на него, как на странную вещь.
– Спасибо, – сказала она. – Я… даже не знаю, как.
– А никак, – сказал Володя. – Барсу у меня хорошо было. Он спал. Можно я завтра позвоню узнать, как у вас дела?
Карина кивнула. Раз, потом ещё раз.
– У него стабильно, – сказала она. – Сегодня пока стабильно.
– Стабильно, – повторил Володя. – Это хорошо.
Он развязал у Барса синий шарф и протянул Карине вместе с поводком. Шарф он держал бережно, двумя руками.
– Это ваше, – сказал он.
Карина взяла шарф. Прижала к щеке. У неё впервые за встречу дрогнул подбородок, но она удержалась.
– Это Сашин, – сказала она тихо. – Я ему вязала.
– Понял, – сказал Володя.
Он постоял ещё мгновение. Потом коротко кивнул, повернулся и пошёл к выходу. У стеклянной двери он обернулся. Карина сидела на корточках у Барса, обвязанная синим шарфом за шею, и плакала.
Володя вышел на улицу. Снег уже не шёл. На небе было видно одну звезду, низкую, между двух высоток.
Он пошёл домой пешком, через парк. Мимо второй от пруда скамейки, на которой никого больше не было. Чугунная завитушка стояла голая, без шарфа, без собаки, с лёгким нарастающим слоем снега на изгибе.
Володя постоял у скамейки секунд десять. Потом пошёл дальше.
Дома он включил свет в коридоре. Плед у батареи был ещё тёплый, с собачьей шерстью. Володя сел на табурет рядом и долго не вставал.
– Ну, – сказал он негромко. В пустую квартиру. – Ну вот.
И впервые за две зимы не услышал в этом «ну вот» обычной для себя пустоты.
