— Опять пельмени?
Игорь положил ключи на тумбочку в прихожей, стянул ботинки, не развязывая шнурков, и заглянул на кухню. Там стоял плотный пар от кастрюли, пахло варёным тестом и лавровым листом. Марина стояла спиной к дверному проёму и помешивала деревянной лопаткой в большой эмалированной миске. Её светлые волосы были собраны в короткий хвост, из которого выбились пряди и прилипли к влажному лбу. На плите горела одна конфорка, газ был выкручен почти на максимум, вода бурлила ключом, и несколько пельменей уже разварились, выбросив наружу сероватую кашицу из фарша и теста.
Марина не обернулась. Она опустила лопатку в миску, переложила очередную порцию на тарелку и только после этого сказала тихо, но отчётливо:
— Пельмени. С маслом и сметаной. Сметана в холодильнике.
Игорь тяжело шагнул в кухню, открыл дверцу холодильника, заглянул внутрь. На полках стояли пластиковые контейнеры с остатками гречки, открытая пачка сыра, заветренная колбаса в целлофане и трёхлитровая банка с остатками компота. Никаких кастрюль с супом, никаких сковородок с котлетами или запеканок. Он захлопнул дверцу резче, чем собирался.
— Ты серьезно? Четвертый день подряд что-то с пельменями. Пельмени с уксусом, пельмени с сыром, пельмени просто так. Сегодня, я так понимаю, вариант парадный, с маслом и сметаной. А завтра что, пельмени с вареньем?
Он произнёс это с той улыбкой, которая должна была обозначать дружескую иронию, но получилось плохо. Уголки губ дёрнулись и замерли в неестественном положении. Марина наконец повернулась. Лицо у неё было усталое, под глазами залегли серые тени, которые не мог скрыть даже тональный крем. Она работала в логистической фирме, оператором по оформлению накладных и отслеживанию маршрутов, и сегодня у неё была дневная смена с десяти до семи. А перед уходом она ещё развесила бельё на балконе и вымыла полы в коридоре, потому что Игорь наступил в грязь и не заметил.
— У меня не было сил на кулинарные подвиги, — сказала она спокойно. — Если ты хочешь разнообразия, в четверг можешь приготовить сам. Я оставлю тебе фарш.
Она отвернулась обратно к плите и выключила газ. Пельмени были сняты вовремя, ещё минута и они бы окончательно разлезлись. Игорь присел на краешек табуретки, положил локти на стол, потёр ладонями лицо. Пальцы у него пахли офисной бумагой и пластиком клавиатуры. Он работал менеджером по закупкам в строительной компании, и день у него тоже был не из приятных. Поставщик сорвал сроки, начальник кричал, ему самому пришлось кричать в телефонную трубку, пока голос не сел. И теперь ему хотелось прийти в тёплый дом, где пахнет едой и где жена встречает с пониманием.
Вместо этого он получил пельмени.
И молчаливую спину.
— Дело не в пельменях, — заговорил он, стараясь сделать голос мягким и убедительным. — Дело в отношении. Ты вообще хозяйство забросила. Я замечаю. Раньше ты пекла шарлотку по воскресеньям и варила суп с фрикадельками. А теперь что? Мы питаемся как студенты в общаге. У нас дом или проходной двор?
Марина взяла со стола салфетку, сложила её пополам, потом ещё раз пополам, потом прижала край ногтем, чтобы получилась ровная линия сгиба. Она всегда так делала, когда ей нужно было занять руки.
— Давно ты замечаешь?
— Неважно. Важно, что это неправильно. Я зарабатываю нормально, ты работаешь. Мы платим ипотеку. У нас должна быть нормальная человеческая еда. А не это вот, — он кивнул на тарелку с пельменями, — резина в тесте.
Марина резко развернулась. В её глазах больше не было усталости. Там появилось что-то другое, холодное и блестящее, как стёклышко, обточенное морем.
— Нормальная человеческая еда у нас появится, Игорь, когда ты освободишь гостиную. Я не могу ходить по квартире, как человек. Я пробираюсь боком. В гостиной стоит бежевый сарай, который занял половину полезной площади. И когда этот сарай отсюда исчезнет, я куплю нормальные продукты, приготовлю ужин на три блюда, испеку шарлотку и приглашу гостей. А пока эта штука здесь, я буду варить пельмени и открывать консервы. Потому что даже подойти к плите противно, когда из гостиной на тебя смотрит эта резная бежевая насмешка над здравым смыслом.
Она произнесла всё это на одном дыхании, и последние слова будто прошелестели в воздухе, затихая под потолком. Бежевая насмешка. Игорь замер с открытым ртом. Он узнавал собственную жену с трудом. Обычно Марина была тихой, старалась сглаживать углы, уступать, не спорить. А сейчас в ней говорила какая-то другая женщина, которую он, кажется, никогда раньше не встречал.
Речь шла о диване. О массивном угловом диване бежевого цвета с деревянными подлокотниками, украшенными резьбой в виде виноградных гроздьев и листьев. Диван привезли неделю назад, в понедельник, в половине одиннадцатого утра. Марина тогда была на работе, её смена начиналась в восемь. Грузчики подняли его на четвёртый этаж без лифта, ободрали косяк входной двери и втащили эту махину в гостиную, где она заняла практически всю стену напротив телевизора. Теперь, чтобы пройти к окну, нужно было протискиваться между диваном и журнальным столиком, поджав живот и вывернув плечи.
Диван был подарком. Вернее, не совсем подарком, но Игорь предпочитал думать о нём именно так. Его мать, Галина Петровна, сказала, что старый диван в гостиной молодых это позорище, обивка протёрта, пружины скрипят, спать на нём невозможно. И она нашла по объявлению чудесный вариант, почти новый, в идеальном состоянии, из натурального дерева и с велюровой обивкой. Настоящая классика, солидная вещь, которая прослужит ещё двадцать лет. И Игорь согласился, потому что спорить с матерью было утомительно, а согласиться проще. Он дал добро по телефону, не советуясь с Мариной. Грузчиков вызвал сам. Адрес доставки подтвердил.
— Это хороший диван, — произнёс Игорь, и голос у него внезапно охрип. — Натуральное дерево. Велюр. Таких сейчас не делают. Это вещь на века. Ты просто не разбираешься в мебели.
— Я разбираюсь в том, — ответила Марина, — что живу в квартире площадью тридцать шесть квадратных метров. Из них гостиная это семнадцать. И двенадцать из них теперь занимает вещь на века, на которую я не могу смотреть без зубной боли. Она дурацкая, Игорь. Она старая. Она не вписывается ни в один интерьер. Она воняет нафталином и старыми обоями. И её выбрала твоя мама. Даже не я. Даже не мы. Твоя мама.
— Ну при чём тут мама? — Игорь встал с табуретки и теперь возвышался над кухонным столом, большой и какой-то беспомощный в своей защитной позе. — Мама просто хотела как лучше. Ей не всё равно, в каких условиях мы живём. Она заботится о нас. О тебе в том числе.
Марина тихо рассмеялась. Смех получился коротким и невесёлым. Она провела ладонью по лбу, убирая прилипшие волосы, и сказала:
— Твоя мама заботится не обо мне. Твоя мама заботится о том, чтобы её мебель стояла в нашей квартире. Чтобы её вкус был здесь главным. Чтобы её вещи диктовали, как мне жить. И ты ей в этом помогаешь. Ты с ней заодно.
Игорь шагнул к ней ближе. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. Он чувствовал, как в груди закипает раздражение, и старался его удержать, но слова выплёскивались сами, помимо его воли.
— Ты неблагодарная, вот что я тебе скажу. Ты не ценишь того, что для тебя делают. Для тебя стараются, ищут, покупают, везут, а ты нос воротишь. Тебе же лучше хотели сделать. Уютнее. Красивее. Ты посмотри на свою кухню, ты посмотри на свои пельмени, какой от тебя уют? Где он? Где твоя доля ответственности за дом? Ты только критикуешь. Ты эгоистка.
Лицо Марины не изменилось. Только румянец, едва заметный, проступил на щеках. Она вытерла руки о полотенце, переброшенное через плечо, и заговорила очень медленно, будто объясняя что-то маленькому ребёнку или иностранцу, плохо понимающему язык.
— Игорь. Скажи мне сейчас в лицо, в глаза, при свете лампочки над плитой, что я плохая жена. Скажи именно так: «Марина, ты плохая жена». Давай. Я жду. Прямо сейчас. Скажи, и мы закроем этот вопрос. Я признаю, что не справляюсь. Что не создаю уют. Что не устраиваю тебя. Скажи мне это.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как капает вода из неплотно закрытого крана: кап, кап, кап. С равными промежутками, как метроном. Игорь молчал. Слова, которые секунду назад казались ему правильными и справедливыми, вдруг потеряли свою плотность, стали рыхлыми и бесформенными. Он смотрел на жену и понимал, что не может произнести эту фразу. Сказать «ты плохая жена» это значило пересечь черту, за которой всё становилось простым и ясным, но одновременно непоправимым. А он не хотел непоправимости. Он хотел, чтобы было как раньше: мама в своём доме, жена на своей кухне, диван стоит себе и стоит, все довольны.
Он не хотел выбирать.
И это было главной его ошибкой, потому что жизнь сама выбрала за него, и момент для ответа прошёл.
— Понятно, — сказала Марина. — Не можешь. Язык не поворачивается. Это уже неплохо. Значит, совесть ещё шевелится где-то глубоко под диванной обивкой.
Она села на табуретку, скрестила руки на груди и посмотрела на мужа снизу вверх. В её позе не было вызова. Скорее усталое спокойствие человека, который принял решение и больше не собирается метаться.
— Я хочу знать одну вещь, Игорь. Просто чтобы между нами не осталось недоговорённостей. Чьи деньги пошли на этот диван? Полностью твоя мать заплатила или ты тоже участвовал?
Игорь отвёл глаза в сторону. Его взгляд упёрся в кафельную плитку над плитой, в небольшой коричневый подтёк возле вытяжки, который Марина никак не могла отмыть. Ему очень хотелось, чтобы этот подтёк вдруг увеличился в размерах и поглотил его целиком, избавив от необходимости отвечать.
— Мама добавила половину, — произнёс он наконец. — Ну, мы договорились пополам. Там цена была очень хорошая для такого качества. Продавец уступал. Я взял из нашего общего счета на ремонт. Немного. Мы же всё равно ремонт откладываем до весны.
Марина кивнула, будто именно это и ожидала услышать. Ни удивления, ни гнева. Просто очередной пункт в длинном списке подтверждённых фактов.
— То есть ты потратил деньги, которые мы копили на переклейку обоев в коридоре и замену труб в ванной, на диван, который мне не нравится, который стоит в моей гостиной как памятник чужому вкусу. И ты сделал это за моей спиной. Потому что ты обсуждал бюджет не со мной, а с мамой. С мамой удобнее, да? Она не задаёт лишних вопросов.
Игорь вздохнул и развёл руками. Жест получился театральным, почти карикатурным.
— Я не хотел тебя грузить. Ты устаёшь на работе. У тебя свои заботы. Мама предложила помощь, я подумал, почему бы и нет. Это же для нашего общего блага. Ты разве против того, чтобы у нас была хорошая мебель?
— Я против того, — отчеканила Марина, — чтобы в нашем доме принимались решения, о которых я узнаю постфактум. Когда грузовик уже подъехал к подъезду. Когда деньги уже сняты со счёта. Когда диван уже втащили в гостиную и ободрали косяк. Это называется не забота. Это называется неуважение, помноженное на трусость.
Игорь почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось, какая-то тонкая струна, натянутая между желанием быть хорошим сыном и желанием быть хорошим мужем. Струна лопнула и больно хлестнула по самолюбию. Он понял, что проигрывает спор, что аргументы кончились, что защищать диван больше не получается, но признать поражение не позволяла гордость.
— Хорошо, — сказал он, вскидывая подбородок. — Пусть так. Пусть я плохой. Пусть я трус. Но диван куплен. Он стоит. Его уже не вернёшь. Давай найдём компромисс. Может, переставим его в другую комнату? Или накроем чехлом, который тебе понравится? Может, ты просто привыкнешь?
Марина встала с табуретки. Она оказалась ниже Игоря почти на голову, но сейчас выглядела так, будто смотрит на него с высокой трибуны. Она подошла к плите, взяла кастрюлю с остывающими пельменями и демонстративно выключила газ, хотя он и так уже был выключен. Потом повернула ручку конфорки до упора влево, проверяя, не сочится ли оттуда газ.
— Значит так, Игорь. С сегодняшнего дня у нас раздельный бюджет. Это моё окончательное решение. Раз ты принимаешь финансовые решения с Галиной Петровной, раз она твой главный советник и спонсор, то с ней ты и будешь решать все вопросы. В том числе гастрономические. Я ужин готовить не буду. Продукты покупать на общие деньги тоже не буду. Питайся с мамой. Уверена, она оценит твою лояльность и накормит тебя куда лучше моих пельменей.
Она сняла фартук, повесила его на крючок у плиты, поправила хвост и вышла из кухни. Игорь остался один. Перед ним стояла тарелка с пельменями, которые уже набухли, впитав в себя воду, и слиплись в один большой комок теста и мяса. Он потыкал их вилкой, попробовал один. Холодный. Резиновый. Невкусный. Он отодвинул тарелку.
В квартире было тихо. Слышно было, как в спальне скрипнула кровать под весом Марины. Потом раздался шорох перелистываемой страницы. Она читала книгу. Обычный вечер, обычный будний день, и его жена читает книгу, как будто ничего не произошло. Как будто пять минут назад тут не решалась судьба их совместного быта. Как будто её муж не сидит сейчас на кухне перед остывшей тарелкой пельменей и не чувствует себя абсолютно, тотально, унизительно лишним в собственном доме.
Он посидел ещё минут десять, потом убрал тарелку в холодильник, выключил свет и пошёл в спальню. Марина лежала на своей половине кровати, укрывшись одеялом до подбородка, и читала какой-то томик в мягкой обложке. Она не подняла на него глаз. Игорь разделся в темноте, лёг на свою половину и долго смотрел в потолок. Ему казалось, что бежевый диван, стоящий за стеной, в гостиной, излучает какое-то особенное давление. Как будто его резные виноградные гроздья разрастаются, прорастают сквозь стены, заполняют квартиру своей тяжелой, пахнущей нафталином и старой обивкой энергией. Энергией его матери.
Галина Петровна была женщиной властной и любящей, причём любовь её всегда имела чётко выраженную материальную форму. Она покупала продукты и привозила их сумками, не спрашивая, нужно ли это молодым. Она привозила постельное бельё, кастрюли, комплекты полотенец, банки с соленьями и саженцы для дачи. Каждый подарок сопровождался устной инструкцией по применению и последующей проверкой: пользуются ли, правильно ли, благодарны ли. Игорь привык к этому с детства. Его отец ушёл из семьи, когда мальчику было семь лет, и Галина Петровна поднимала сына одна, вкалывая на двух работах, при этом успевая следить за его учёбой, здоровьем, друзьями и даже за тем, как он складывает портфель. Её забота всегда была тотальной, удушающей, но единственно возможной формой любви. Игорь вырос внутри этой заботы, как растут в теплице: защищённым от ветра, но не знающим, куда девать собственные корни.
Марина была другой. Она выросла в многодетной семье, где родителям было не до тотального контроля, и самостоятельность стала её естественным навыком. Она умела принимать решения, умела за себя постоять, умела сказать «нет». Именно это и привлекло Игоря пять лет назад, когда они встретились на дне рождения общего друга. Она показалась ему человеком, который точно знает, чего хочет, и не боится об этом заявить. Это восхищало. А теперь это же самое качество обернулось против него. Теперь она чётко и ясно заявила, чего не хочет. И этим «не хочу» оказался бежевый диван его матери. И, кажется, частично он сам.
Утром Марина ушла на работу без завтрака. Игорь слышал, как она собирается: открыла шкаф, достала одежду, прошуршала колготками, застегнула сапоги, хлопнула входной дверью. Всё в полной тишине. Ни слова. Ни записки на холодильнике. Ни кастрюльки с кашей, оставленной под полотенцем.
Он встал, побрёл на кухню, открыл холодильник. Вчерашние пельмени смотрели на него с полки укоризненно. Он захлопнул дверцу, оделся и уехал на работу.
Так прошло три дня. Марина держала слово и не готовила. Точнее, она готовила, но только для себя. Вечером она приходила, мыла руки, открывала банку с консервированным тунцом, делала салат из огурцов и помидоров, заправляла оливковым маслом и съедала его за кухонным столом, глядя в телефон. Игорь в это время или гремел сковородкой, пытаясь пожарить себе яичницу, или сидел напротив и молча наблюдал, как она ест. Иногда она предлагала ему кусочек помидора, просто из вежливости. Игорь отказывался. Ему казалось, что, согласившись, он примет её правила игры и признает поражение. А он всё ещё надеялся, что она остынет, передумает, что всё вернётся на круги своя.
Но Марина не остывала. Её лицо постепенно разглаживалось, тени под глазами исчезали. Она похудела на своих салатах, и это шло ей. Двигалась она теперь легко и свободно, как человек, который сбросил с плеч тяжёлый рюкзак. Она не упрекала Игоря, не заводила разговоров о диване, не требовала извинений. Она просто жила своей жизнью, и эта жизнь, судя по всему, была вполне комфортной и без него.
Игорь же чувствовал себя всё хуже. На работе он стал раздражительным, срывался на коллег, два раза получил выговор от начальника. Вечером он приходил в пустую квартиру раньше Марины и бесцельно бродил из комнаты в комнату, не зная, куда себя деть. Телевизор он не включал, потому что телевизор стоял напротив бежевого дивана, и сидеть перед ним означало сидеть лицом к своему поражению. Однажды он попробовал присесть на краешек этого дивана, чтобы проверить, удобный ли он хотя бы. Пружины отозвались глухим скрипом, обивка пахла старой квартирой и пылью, подлокотник под локтем оказался жёстким и неудобным. Резные виноградные листья впивались в бок. Игорь встал и больше к дивану не подходил.
На четвёртый день он позвонил матери и сказал, что заедет вечером на ужин. Галина Петровна обрадовалась. Для неё приход сына был праздником, которого она всегда ждала. Она жила одна, в двухкомнатной квартире на другом конце города, на первом этаже старой хрущёвки, которую содержала в идеальной чистоте. У неё всё блестело: кафель в ванной, стёкла в серванте, паркет в большой комнате. Она ненавидела беспорядок и пыль с той же страстью, с какой любила сына. Когда Игорь вошёл в прихожую, его сразу окутали знакомые с детства запахи: жареного лука, домашней выпечки, стирального порошка и какого-то особенного маминого крема, которым она мазала руки на ночь.
— Игорюша, — пропела Галина Петровна, выплывая из кухни. Это была крупная женщина с высокой причёской, выкрашенной в тёмно-каштановый цвет, в домашнем платье с цветочным узором и в тапках с меховой опушкой. В руках она держала половник. — Раздевайся, мой руки и за стол. У меня сегодня борщ, как ты любишь, с мозговой косточкой. И котлетки домашние, из индейки. И картошечка толчёная с маслицем. И огурчики маринованные, сама закрывала летом. Ты, наверное, голодный?
Игорь кивнул. Он действительно был голоден. За три дня его кулинарных экспериментов он съел горелую яичницу, слипшиеся макароны и бутерброд с колбасой, который уронил маслом вниз на немытый пол. Так что сейчас аромат маминого борща казался ему райской музыкой.
Он вымыл руки, сел за накрытый стол. Скатерть была белой, накрахмаленной, с кружевной каймой. Приборы блестели. В центре стола стояла хрустальная вазочка с бумажными салфетками, сложенными веером. Галина Петровна налила полную тарелку густого красного борща, положила сметану, мелко нарезала зелень и пододвинула сыну хлеб в плетёной корзинке. Игорь взял ложку, зачерпнул горячее, дунул, попробовал. Это было восхитительно. Насыщенно, пряно, в меру солёно, с тонким чесночным послевкусием. Он закрыл глаза от удовольствия. Вот что значит нормальная домашняя еда. Вот что значит материнская забота. Вот чего ему не хватало в собственном доме.
— Ну как? — Галина Петровна села напротив, подпёрла щёку рукой и смотрела, как он ест. — Вкусно? А то ты худой какой-то стал, Игорюша. Бледный. И воротник у рубашки обтрёпанный. Посмотри, нитки торчат. Ты что, сам себе рубашки гладишь? Марина твоя совсем о тебе не заботится?
Игорь поперхнулся и закашлялся. Мать услужливо постучала его по спине ладонью.
— Всё нормально, мам, — пробормотал он, отдышавшись. — Просто много работы. Устаю.
— Это не от работы ты устаёшь, — возразила Галина Петровна, и её голос приобрёл те наставительные нотки, которые Игорь помнил с подросткового возраста. — Это от неправильного питания и от нервов. Ты думаешь, я не вижу? Я же мать. Я всё вижу. Ты пришёл голодный, как будто тебя дома не кормят. Рубашку не менял, наверное, третий день, воротник засаленный. И морщина у тебя между бровей, раньше не было. Тебе тридцать три года, а выглядишь на сорок. В кого ты себя превратил?
Она пододвинула к нему тарелку с котлетами. Котлеты были идеальной овальной формы, с золотистой корочкой, истекали прозрачным соком. Рядом лежала горка картофельного пюре с растопленным сливочным маслом в маленьком углублении.
— Кушай, кушай. Я сегодня специально для тебя готовила. Между прочим, соседка наша, Лидия Семёновна, спрашивала про тебя. У неё сын, Серёжа, твой ровесник, помнишь? Ты с ним в детстве в песочнице играл. Так вот, Серёжа теперь начальник отдела в банке, получает сто тысяч, купил вторую машину и построил дачу из бруса. Своими руками, представляешь? А ты всё в менеджерах сидишь, зарплата у тебя скромная, ипотека душит, жена стряпать не умеет. Я ей, Лидии Семёновне, рассказываю про тебя и думаю: а что рассказывать-то? Ни успехов, ни достижений. Одна нервотрёпка.
Игорь отложил вилку. Кусок котлеты, который он только что отправил в рот, вдруг потерял весь вкус и превратился в безвкусную вату. Он смотрел на мать, на её участливое лицо, на её тёплые глаза, в которых светилась неподдельная тревога, и понимал, что каждое слово, сказанное ею, это правда. Горькая, режущая, неудобная правда, от которой не спрячешься за борщом и котлетами.
— Мама, ну перестань, — тихо попросил он.
— А что перестань? — Галина Петровна всплеснула руками. — Я же для тебя стараюсь. Я же тебе добра желаю. Я хочу, чтобы у тебя всё было как у людей. Чтобы ты жил в чистоте, в уюте, в достатке. Я для этого диван вам купила, между прочим, половину своих сбережений отдала. Думала, Марина оценит, обрадуется, начнёт гнездо вить. А она что? Спасибо сказала? Позвонила мне, поблагодарила? Нет. Я как в пустоту. Стараешься для них, стараешься, а в ответ тишина.
Галина Петровна поджала губы и замолчала, но это было такое молчание, которое требует ответа. Игорь понял, что попал в ловушку. Если он сейчас скажет правду, если скажет, что Марина диван возненавидела, что из-за этого дивана в семье кризис, что он сам уже не рад этой покупке, мать обидится. Она воспримет это как предательство. Она скажет: «Я для вас последние деньги потратила, а вы неблагодарные». И будет права по-своему. С другой стороны, если он промолчит и продолжит делать вид, что всё в порядке, это ничего не изменит. Диван останется в гостиной, Марина останется в своей холодной отстранённости, а он так и будет метаться между двумя женщинами, пытаясь угодить обеим и не угождая ни одной.
— Мам, спасибо за ужин, — сказал он, вставая из-за стола. — Всё очень вкусно. Я, наверное, пойду. Завтра рано вставать.
— Сядь, — скомандовала Галина Петровна голосом, не терпящим возражений. — Куда ты пойдёшь на ночь глядя? У тебя вид, будто ты не ужинать пришёл, а с повинной. Сядь и расскажи мне, что у вас происходит. Это из-за дивана, да? Она недовольна? Я так и знала.
Игорь медленно опустился обратно на стул. Плечи у него были опущены, руки безвольно лежали на коленях. Он выглядел как школьник, которого вызвали к доске, а он не выучил урок. Галина Петровна смотрела на него с высоты своего материнского опыта, и взгляд её был смесью жалости и превосходства.
— Она сказала, что диван ей не нравится, — признался Игорь глухим голосом. — Сказала, что он большой, бежевый, не вписывается. Сказала, что мы должны были решать вместе, а я принял решение за её спиной. И теперь она со мной не разговаривает и не готовит.
Галина Петровна фыркнула. Она встала, собрала пустые тарелки и со стуком поставила их в раковину. Каждое её движение было полно негодования.
— Не готовит она. Ну надо же, какая цаца. А ты кто, Игорь? Ты мужчина или приложение к женщине? Тебе жена должна готовить, стирать, убирать, ублажать, а ты должен требовать с неё это. Ты глава семьи или кто? Если она не готовит, значит, она не выполняет свои обязанности. А если не выполняет, то зачем она вообще нужна? Что ты с ней возишься?
Игорь молчал. В висках у него начинало стучать. Он смотрел на узор скатерти, на кружевную кайму, на хрустальную вазочку с салфетками. У его матери всегда был идеальный порядок. Идеальные котлеты. Идеально выглаженные рубашки. Идеально чёткая картина мира, где всё разделено на правильное и неправильное, на чёрное и белое. Только в эту картину не помещалась живая Марина с её усталостью, с её логистическими накладными, с её желанием быть услышанной в собственном доме.
— Мама, — сказал он тихо, — спасибо тебе за всё. За ужин, за заботу. Но давай я сам разберусь со своей семьёй.
— Да как же ты разберёшься, если ты даже рубашку себе новую купить не можешь? — Галина Петровна всплеснула руками и указала ему на воротник. — Посмотри на себя. Ты ходишь в обносках. У тебя вид человека, за которого стыдно. Я завтра же пойду в универмаг и куплю тебе нормальные рубашки, две штуки. И брюки заодно, потому что эти уже лоснятся на коленях. И не спорь. Ты мой сын, и я не позволю тебе выглядеть как бомж.
Игорь представил, как он придёт домой в новой рубашке, купленной на материнские деньги, и что скажет на это Марина. Ему стало тошно. Он представил, как она посмотрит на него, потом на рубашку, потом снова на него, и в этом взгляде будет всё: подтверждение его неспособности к самостоятельным решениям, его вечная роль маменькиного сынка, его бесконечное перекладывание ответственности на женские плечи. То на материнские, то на женины. Только бы не на свои.
— Не надо рубашек, мам. Пожалуйста. У меня есть рубашки.
— Есть у него, — передразнила Галина Петровна. — Конечно есть. Обтрёпанные и засаленные. Ты себя в зеркало видел? Я же тебе добра желаю, дураку. Я тебя вырастила, выучила, я тебе помогаю, пока твоя жена салатами питается и нос воротит. Ты бы хоть раз её поставил на место. Сказал бы: дорогая, будь добра, уважай мою мать и её подарки. А то развела моду, понимаешь ли, интерьеры ей не нравятся, диван не вписывается. В наше время любой мебели рады были, никто нос не воротил. А эта привыкла всё на блюдечке. Ты её разбаловал.
Игорь резко поднялся. Стул отъехал назад и скрипнул по паркету. В висках стучало уже не тихо, а громко, набатом. Он хотел что-то сказать, возразить, защитить если не себя, то хотя бы Марину, которая сейчас, лёжа в одиночестве на своей половине кровати, читает книгу и даже не вспоминает о нём. Но слова не находились. Они были где-то глубоко, под спудом многолетней привычки соглашаться с мамой, не перечить, не расстраивать. Он открыл рот, но вместо слов получился только выдох. Короткий, свистящий, полный бессилия.
Галина Петровна истолковала его молчание по-своему. Она подошла, погладила его по плечу и сказала уже мягче, почти ласково:
— Иди домой, Игорюша. Отдохни. Завтра я куплю тебе рубашки и привезу. И пирожков напеку с капустой, привезу тоже. Не пропадать же тебе с голоду, пока твоя благоверная характер показывает. Ничего, это пройдёт. Все бабы истерички, пока мужья им волю не дают. А ты не давай. Будь мужиком.
Игорь оделся молча. Натянул ботинки, накинул куртку. Мать стояла в прихожей и смотрела, как он собирается, и в её глазах читалась всё та же смесь любви и превосходства. Она проводила его до двери, поцеловала в макушку, перекрестила. Игорь вышел на лестничную клетку, дверь за ним закрылась с мягким щелчком. В подъезде пахло кошками и старыми газетами. Тусклая лампочка мигала, норовя погаснуть окончательно.
Он сел в машину и долго сидел без движения, положив руки на руль. Город за окном жил своей вечерней жизнью: горели фонари, люди возвращались с работы, в окнах домов загорались тёплые прямоугольники кухонь и гостиных. Где-то там, в одной из таких квартир, его жена сидела в одиночестве и ела свой салат, читая телефон. Игорь попытался представить, о чём она думает. Получалось плохо. Он никогда не умел читать её мысли, хотя прожил с ней пять лет. Может быть, потому что не очень-то и пытался.
Так прошла неделя. Потом вторая. Игорь вошёл во вкус материнских ужинов. Вернее, не вошёл, а втянулся, как втягиваются в рутину, которая одновременно и кормит, и душит. Каждый вечер после работы он ехал не домой, а к Галине Петровне. Привычка сформировалась быстро: стоянка у старой хрущёвки, знакомый подъезд, дверь на первом этаже, звонок. Мать открывала сразу, будто стояла за дверью и ждала. На ней всегда было свежее домашнее платье, причёска уложена волосок к волоску, на лице приветливая улыбка и готовность немедленно накормить, обогреть и высказать всё, что она думает.
Меню повторялось редко. Борщ сменялся куриной лапшой, лапша гороховым супом с копчёностями, суп рыбной солянкой. На второе были котлеты, отбивные, тушёная печень в сметане, голубцы, фаршированный перец, картофельные зразы с грибами. Галина Петровна пекла пироги с капустой, с яйцом и луком, с яблоками. Доставала из кладовки банки с домашними соленьями и вареньями. Сервировала стол по всем правилам. Игорь ел и благодарил. Поначалу это доставляло ему почти физическое удовольствие. Еда была вкусной, обильной, щедрой, она компенсировала холодную пустоту его собственной квартиры и безмолвное равнодушие жены. Он чувствовал себя ребёнком, который вернулся в родительский дом после долгой и трудной дороги. Ему хотелось, чтобы о нём заботились. Ему хотелось, чтобы его любили вот так просто и безусловно, за то, что он есть.
Но плата за эти ужины начала взиматься очень скоро. И взималась она не деньгами.
Всё начиналось с мелочей. Галина Петровна подавала второе и, как бы между прочим, замечала:
— У тебя сегодня усталый вид, Игорюша. Опять на работе завал? Ну конечно, с твоей зарплатой и таким объёмом дел. Я тут смотрела по телевизору, сейчас в банках очень хорошие условия для молодых специалистов. Ты бы хоть резюме составил на всякий случай. А то сидишь в своей стройке без перспектив.
Игорь кивал, прожёвывал котлету и отмалчивался.
Через пару дней, когда он макал блин в сметану, мать завела разговор о его внешности. Она посмотрела на него оценивающе, как оценщик смотрит на подержанную мебель, и вздохнула:
— Ну что ты одеваешься как биндюжник? Я же тебе купила две прекрасные рубашки, итальянские, между прочим, на распродаже урвала. Где они? В шкафу висят, небось, не надёванные. А ты всё в этом старье ходишь. Ты понимаешь, что человека встречают по одёжке? Твой начальник смотрит на твой воротник и думает: что за неряха у меня работает. А клиенты? Ты же лицо фирмы. Марина твоя вообще следит за твоим гардеробом или ей всё равно?
— Я сам слежу, мам, — отвечал Игорь, и ложка в его руке слегка дрожала. — Не надо Марину трогать.
— Я не трогаю. Я констатирую факт, — мать выпрямлялась и смотрела на него в упор. — Факт заключается в том, что твоя жена перестала выполнять элементарные вещи. Ты приходишь домой, а тебя никто не ждёт. Ты голодный, а еды нет. Ты в грязной рубашке, а ей хоть бы хны. Что это за семья? Это не семья, это филиал общежития для двух посторонних людей.
Игорь молчал. Ему нечего было возразить. Факты, которые констатировала мать, были правдивы. Марина действительно не готовила, не стирала его вещи, не интересовалась его делами. Но он чувствовал, что в этой картине не хватает какого-то важного фрагмента. Того, что Марина перестала всё это делать не просто так, а после того, как он, Игорь, в очередной раз повёл себя не как муж, а как сын. Того, что она объявила раздельный бюджет не из вредности, а из чувства самосохранения. Того, что она не нападала, а оборонялась. Но объяснять это матери было бесполезно. Галина Петровна слышала только себя.
К концу второй недели Игорь заметил за собой новое, неприятное чувство. Он стал бояться этих ужинов. Точнее, не самих ужинов, а того момента, когда тарелка пустела и начинался разговор. Каждое материнское слово теперь воспринималось им как укол, и уколы эти попадали в одно и то же место. В его самооценку. В его мужскую гордость. В его способность самостоятельно вести свою жизнь. Галина Петровна не оскорбляла его напрямую. Она просто сообщала ему, что он недостаточно хорош. Что его зарплата могла бы быть выше. Что его должность не соответствует его возрасту. Что его жена не годится ему в спутницы. Что его внешний вид оставляет желать лучшего. И каждое такое сообщение сопровождалось немедленным предложением помощи. Мать готова была купить одежду, найти новую работу, повлиять на жену, решить любую проблему. Только Игорю в этой схеме отводилась роль получателя помощи, а не самостоятельного взрослого человека.
Однажды вечером, в пятницу, всё достигло точки кипения. Или, точнее, точки замерзания.
Игорь приехал к матери позже обычного, около девяти. На работе была авральная ситуация: поставщик перепутал артикулы, партия керамической плитки пришла не того оттенка, клиент отказался принимать, начальник орал, бухгалтерия отказывалась проводить возврат. Игорь провёл четыре часа на телефоне, убеждая, споря, договариваясь, пока наконец не нашёл компромиссное решение. Голос сел окончательно. Глаза слипались. Спина болела. Он вошёл к матери, мечтая только о двух вещах: поесть и лечь спать. Хотя бы у неё на диване, если домой ехать не было сил.
Галина Петровна встретила его в прихожей и сразу ахнула:
— Игорь! На кого ты похож! Ты посмотри на себя в зеркало. Ты серый, как асфальт. И эта рубашка… Ты в ней уже четвёртый день, я заметила. У тебя что, других нет? Что с тобой происходит, сынок? Ты катишься в какую-то яму.
Она схватила его за плечи и развернула к зеркалу в прихожей. Из зеркала на Игоря посмотрел усталый мужчина с помятым лицом, красными от недосыпа глазами и щетиной, пробившейся к вечеру. Воротник рубашки действительно был несвежим, под мышками темнели пятна пота. Он отвёл взгляд, но мать не отпускала.
— Ты превращаешься в своего отца, — сказала Галина Петровна с горечью. — Тот тоже когда-то был нормальным человеком, а потом начал опускаться. Перестал за собой следить. Потерял интерес к семье. И чем кончилось? Ушёл в никуда. Я не хочу, чтобы мой сын повторил эту дорогу. Ты слышишь меня?
Игорь слышал. Сравнение с отцом, который бросил семью, было запрещённым приёмом, который мать использовала крайне редко, только в моменты наивысшего напряжения. И сейчас она его использовала. Игорь почувствовал, как внутри у него что-то рухнуло. Какая-то последняя перегородка, отделявшая терпение от ярости. Но он снова смолчал. Прошёл на кухню, сел за стол, уставился в пустую тарелку.
Мать поставила перед ним ужин. Гречневая каша с мясной подливой и солёный огурец. Просто, сытно, по-домашнему. Но кусок не лез в горло. Игорь водил вилкой по тарелке и молчал. Галина Петровна сидела напротив и не сводила с него оценивающего, изучающего взгляда.
— Знаешь что, — произнесла она после долгой паузы. — Я долго думала и решила. Тебе надо отдохнуть. Сменить обстановку. Пожить у меня хотя бы неделю. Без Марины. Просто чтобы прийти в себя, выспаться, нормально питаться. Я о тебе позабочусь. А с женой своей ты потом разберёшься. Или не разберёшься. Может, оно и к лучшему, если совсем разбежитесь. Не пара она тебе, я всегда это знала.
Игорь отодвинул тарелку. Поднял глаза на мать. Его взгляд был пустым и одновременно каким-то новым, незнакомым ей.
— Мама, — произнёс он хриплым, сорванным после рабочих переговоров голосом. — Я люблю свою жену. Я живу с ней в квартире, за которую мы вместе платим ипотеку. Я совершил ошибку, когда согласился на диван, не обсудив с ней. Я пытаюсь эту ошибку исправить. А ты меня вместо поддержки поливаешь грязью каждый вечер. Ты говоришь мне, что я неудачник, что я плохо выгляжу, что моя жена мне не пара. Я прихожу к тебе поесть, а ухожу с чувством, что я полное ничтожество. Зачем ты это делаешь? Ты хочешь мне помочь или хочешь меня раздавить?
Галина Петровна замерла. Такого она не ожидала. Игорь никогда, ни разу в жизни не говорил с ней в таком тоне. Её лицо побелело, губы дрогнули. Она прижала руки к груди, как будто защищаясь от удара.
— Игорь… — прошептала она. — Как ты можешь? Я для тебя… Я всю жизнь…
— Я знаю, — перебил он, и в его голосе больше не было дрожи. — Ты всю жизнь для меня. Ты отдала мне всё. Но знаешь что, мама? Я устал быть твоим проектом. Твоим неидеальным сыном, которого надо постоянно дорабатывать и улучшать. Мне тридцать три года. Я взрослый человек. Я могу сам купить себе рубашки. Сам приготовить ужин. Сам решить, как мне жить с женой. Я не твой ребёнок. Я твой взрослый сын. И мне нужна мать, которая будет уважать мой выбор, а не обесценивать его при каждой встрече.
Он встал из-за стола. Галина Петровна продолжала стоять с прижатыми к груди руками, и теперь по её щекам текли слёзы. Молча, без всхлипов, просто две мокрые дорожки по напудренной коже. Игорь смотрел на неё и чувствовал, как к горлу подступает комок. Ему было жалко её до боли. Но ещё больше ему было жалко самого себя, того себя, который прожил тридцать три года, ни разу не решившись сказать матери правду.
— Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел тебя расстраивать. Но я больше не могу по-другому. Спасибо за ужин. Я поеду домой.
Он вышел в прихожую, оделся, открыл дверь. Мать не вышла его провожать. Впервые за всё время она осталась на кухне. Игорь постоял секунду на пороге, прислушиваясь, не окликнет ли она его. Но в квартире было тихо. Только слышно было, как капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. Он закрыл за собой дверь и вышел на улицу.
Вечер был прохладным, осенним. Моросил мелкий дождь, асфальт блестел в свете фонарей. Игорь сел в машину и поехал домой. Не к матери, не в офис, не к друзьям. Домой. Туда, где на кухне, возможно, ещё горел свет, и где его жена, возможно, ещё не легла спать. Он не знал, что скажет ей. Не знал, как она его встретит. Будет ли она вообще рада его видеть после двух недель его отсутствия. Но ехать больше было некуда.
Он припарковался у подъезда, поднялся пешком на четвёртый этаж. Лифт, старый и скрипучий, снова не работал. Игорь подошёл к своей двери, достал ключи. Руки дрожали, и он никак не мог попасть в замочную скважину. Наконец замок поддался, дверь открылась. В прихожей горел тусклый ночник. Из кухни доносился запах. Не пельменей. Не салата. Пахло запечённым мясом. Сыром. Специями. Тем самым запахом, от которого сразу текут слюнки и который ассоциируется с домашним уютом и теплом.
Игорь разулся, снял куртку и на негнущихся ногах пошёл на кухню. Марина стояла у плиты в том же фартуке, который он помнил по их прежней, мирной жизни. Она перекладывала на большое блюдо куски свинины, запечённой под сырной корочкой. Рядом стояла тарелка со свежими овощами. На столе лежал нарезанный хлеб в плетёной корзинке. Скатерть была новой, светлой, с вышитыми по краям цветами. Марина обернулась на звук шагов. Её лицо было спокойным, даже почти приветливым. Она не выглядела ни удивлённой, ни разгневанной, ни обиженной. Она выглядела так, как будто ждала его. Или, может быть, как будто ей было всё равно, придёт он или нет, но если пришёл, она готова к разговору.
— Я получила зарплату, — сказала Марина просто. — Решила отметить. Будешь ужинать?
Игорь стоял в дверях кухни и смотрел на жену. Она похудела за эти две недели, но это шло ей. Движения её были плавными, точными, без суетливости. Она выглядела человеком, который хорошо выспался, правильно поел и много гулял. Человеком, который решил все свои внутренние проблемы и больше не ждёт ни от кого ни помощи, ни одобрения. Игорь вдруг остро почувствовал, что он сейчас находится не просто в одной комнате с женой. Он находится перед женщиной, которая его больше не боится. Которая больше не зависит от его настроения, его решений, его матери. Она отпустила его, и это отпускание сделало её свободной и красивой.
— Буду, — ответил он и сел за стол.
Марина поставила перед ним тарелку. Свинина была нежной, сочной, с золотистой корочкой из расплавленного сыра и капельками жира, которые ещё пузырились после духовки. На гарнир был рис с овощами. Игорь взял вилку и нож, отрезал кусочек, попробовал. Вкус был невероятным. Таким, какой бывает только у еды, приготовленной не по обязанности, а по желанию. Когда хочется порадовать себя. Или когда праздник. Или когда пришло время что-то изменить.
Он ел молча, а Марина сидела напротив и смотрела на него. Не сверлила взглядом, не давила, а просто наблюдала. Так смотрят на старого знакомого, с которым давно не виделись и которого интересно разглядывать заново.
— Я жил у мамы, — сказал Игорь, прожевав. — Две недели. Она меня кормила борщами и котлетами. И каждый вечер говорила, что я ничтожество, что у меня плохая работа, плохая жена и плохие перспективы. Я понял, что так больше не могу. Я не хочу быть ничтожеством. Я хочу быть взрослым человеком, который сам решает, какой диван должен стоять в его гостиной.
Марина кивнула. Она взяла с тарелки помидор черри, откусила половину, прожевала. Потом сказала негромко:
— Я рада, что ты это понял. Но одного понимания недостаточно. Мне нужны не слова, Игорь. Мне нужны действия. Конкретные. Ты готов к действиям?
— Готов, — ответил он. — Что нужно сделать?
Марина отодвинула тарелку и сложила руки перед собой на столе, как учительница перед важным объяснением.
— Первое. Мы принимаем все решения по этой квартире только вдвоём. Никаких звонков маме за советом. Никаких покупок, подарков, перестановок, ремонтов без моего согласия. Второе. Мы возвращаем общий бюджет, но теперь у нас будет чёткая договорённость: любые траты крупнее трёх тысяч рублей мы обсуждаем. Никаких «я забыл сказать» или «я хотел как лучше». Третье. Диван. Ты знаешь моё отношение к нему. Я не буду жить в квартире, где стоит мебель, которую я не выбирала и которая мне не нравится. Если ты принимаешь мои условия, диван уезжает.
Игорь слушал её и чувствовал странную смесь облегчения и стыда. Облегчения от того, что правила наконец-то проговорены вслух, чётко и без истерик. И стыда от того, что инициатором этого разговора стала она, а не он. Что ей пришлось ставить условия, как капризному подростку, хотя она его жена, а не воспитательница. Что он сам, по своей воле, не догадался сделать всё это раньше.
— Я согласен, — сказал он. — Всё правильно. Я согласен на всё.
Марина чуть улыбнулась. Уголки её губ дрогнули в намёке на ту тёплую улыбку, которую Игорь помнил по первым годам их брака, но до конца улыбка так и не развернулась. Она словно проверяла его искренность.
— Тогда последний вопрос, — сказала Марина. — Грузчиков вызывать завтра?
Игорь посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд в сторону гостиной, где за стеной, в темноте, всё ещё стоял бежевый диван с резными виноградными гроздьями. Стоял как молчаливый памятник его нерешительности, его зависимости, его детской привычке прятаться за материнскую спину. Он представил, как этот диван выносят из квартиры, как грузчики кряхтят на лестнице, как обивка трётся о перила, как в гостиной вдруг становится много свободного пространства и света. Представил и почувствовал, как в груди становится легче дышать.
— Вызывай, — сказал он. — Завтра с утра. Я оплачу доставку на дачу к маме. Из своих личных денег.
Марина кивнула. Она встала, собрала тарелки со стола и отнесла их в раковину. Игорь сидел и смотрел, как она моет посуду: её спина прямая, плечи расправлены, движения точные и быстрые. За эти две недели она изменилась. А может, не изменилась, а просто вернулась к себе настоящей, той, какой была до того, как бежевый диван вполз в их жизнь и начал диктовать свои правила.
Потом она вытерла руки, повесила полотенце на крючок и, проходя мимо Игоря в спальню, коротко коснулась его плеча. Просто тронула кончиками пальцев, легко, почти невесомо. Но в этом жесте было больше смысла, чем во всех словах, сказанных за вечер.
Игорь ещё долго сидел в кухне. Он допил чай, глядя в тёмное окно, за которым моросил всё тот же осенний дождь. Думал о матери. Представлял, как завтра позвонит ей и скажет, что диван привезут на дачу. Представлял её реакцию. Галина Петровна наверняка обидится. Будет кричать в трубку, что он предатель, что Марина настроила его против неё, что старый диван нельзя увозить на холодную дачу, потому что там он отсыреет, а велюр испортится от перепада температур. Придётся всё это выслушать. Придётся выдержать и не дрогнуть, не начать оправдываться, не дать слабину. Придётся быть взрослым.
Это будет трудно. Но по-другому нельзя.
На следующее утро, в субботу, без четверти девять, к подъезду подъехал грузовой фургон с надписью «Грузоперевозки. Аккуратно и быстро». Двое мужчин в синих комбинезонах поднялись на четвёртый этаж. Игорь встретил их, провёл в гостиную, показал диван. Грузчики оценили масштаб работы, прикинули траекторию, сняли дверь с петель в прихожей, чтобы было удобнее выносить. Диван оказался тяжёлым. Угол застревал в дверных проёмах. Виноградные гроздья цеплялись за стены, оставляя бороздки на обоях. Грузчики кряхтели, командовали друг другу, перехватывали ремни. Игорь стоял рядом и молча наблюдал. Он видел, как бежевая обивка мелькает в проёме входной двери. Как деревянные подлокотники исчезают на лестничной клетке. Как тяжёлые шаги грузчиков гулко отдаются в бетонных стенах подъезда.
Марина в это время была на кухне. Она не вышла смотреть. Ей это было не нужно. Она и так знала, что диван уедет. Она добилась этого не скандалами, не ультиматумами, не слезами. Она добилась этого тишиной. Своим молчанием. Своей отстранённостью. Своей способностью жить своей жизнью, не разрушаясь от того, что муж ушёл к матери. Она показала ему, что может быть одна. Что её мир не рухнет без него. И это напугало Игоря больше любых криков. Потому что кричащая женщина ещё надеется быть услышанной, ещё вовлечена, ещё борется за отношения. А молчащая и спокойная просто перестаёт нуждаться. Перестаёт ждать. И вот это и есть самый страшный сигнал для мужчины, который привык, что за него всё решают.
Когда фургон отъехал от подъезда, Игорь вернулся в гостиную. Комната выглядела непривычно. Половина пространства теперь пустовала. На полу остались вмятины от массивных ножек дивана, на обоях проступил тёмный прямоугольник, где стена не выгорала на солнце. Окно, ранее частично перекрытое высокой спинкой, теперь свободно пропускало свет. В гостиной стало просторно, воздушно, легко. Игорь постоял минуту, вдыхая этот воздух, в котором больше не было запаха нафталина и старой обивки. Потом пошёл на кухню.
Марина нарезала яблоко тонкими дольками. Её хвост сегодня был завязан выше, и от этого она выглядела моложе. На плите ничего не стояло, завтрак уже прошёл, обед ещё не начался. Был тот самый промежуток между домашними делами, когда можно просто посидеть, попить чай и никуда не торопиться.
— Уехал, — сказал Игорь, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Теперь там пусто. Надо будет купить новый диван. Маленький. Такой, какой ты захочешь.
Марина кивнула, не поднимая глаз от яблока.
— Купим. Когда следующая зарплата. Выберем вместе.
Она произнесла слово «вместе» без особого акцента, но Игорь его услышал. Оно прозвучало как главное слово всего разговора. Вместе. Без мам, без спонсоров, без советчиков, без звонков за спиной. Просто двое взрослых людей, которые платят ипотеку, работают, устают, иногда раздражаются и всё ещё не научились договариваться мирно, но хотя бы попробовали.
Больше в то утро они ничего не обсуждали. Каждый занялся своими субботними делами. Игорь поехал на автомойку и в строительный магазин за новой дверной ручкой, потому что старая разболталась. Марина убралась в гостиной, протёрла пол, расставила по-новому оставшуюся мебель. Когда Игорь вернулся домой ближе к обеду, в квартире пахло чистотой и свежестью. На кухне на столе стояла вазочка с печеньем и заварочный чайник под стёганой грелкой.
Они сели пить чай. О диване больше не говорили. О Галине Петровне тоже. Говорили о мелочах: о том, что пора менять резину на машине, что в супермаркете скидки на стиральный порошок, что коллега Марины уходит в декрет и ей придётся брать часть её нагрузки. Простые, будничные темы, из которых и состоит настоящая жизнь. Без истерик, без претензий, без подведения итогов.
Вечером Марина приготовила ужин. Картофельное пюре и куриные бёдрышки, запечённые в духовке с чесноком и паприкой. Игорь помог накрыть на стол, нарезал хлеб, открыл банку с маринованными помидорами. Они поужинали вместе. И за ужином никто не спорил о меню. И никто не вспоминал пельмени.
А в гостиной, там, где раньше возвышалась бежевая громада с резными виноградными листьями, теперь стояли два комнатных цветка в горшках. Фикус и герань. Марина переставила их с подоконника, решив, что там им слишком много солнца. Игорь прошёл мимо, посмотрел на цветы, поправил один горшок, который стоял криво. Подумал о том, что цветы на полу в гостиной это тоже не самое удобное решение, но спорить не стал. Потому что цветы, в отличие от дивана, можно переставить в любой момент. Легко и без привлечения грузчиков.
