Я стояла у плиты, когда он вошёл. Даже не услышала, как открылась дверь, только почувствовала сквозняк и обернулась. Дима стоял в коридоре, не снимая куртки, не разуваясь, и смотрел на меня так, будто я была виновата в чём-то, о чём сама ещё не знала.
— Ты чего рано? — спросила я, потому что надо было что-то сказать. Было часов пять, не больше. Он должен был вернуться к восьми.
Он не ответил. Просто стоял. Я почувствовала что-то неправильное, но не испугалась, нет. Просто убавила огонь под кастрюлей и повернулась к нему лицом.
— Дима, что случилось?
И тут он шагнул ко мне, и я ещё успела подумать, что он хочет обнять меня, что что-то произошло плохое, может, авария, может, кто-то заболел. Я даже потянулась к нему немного. И он ударил.
Я оказалась на полу. Не сразу поняла, что произошло. Рука держалась за щёку. Во рту — привкус железа. Я смотрела снизу вверх на его ботинки, на линолеум, на ножки кухонного стола, и внутри было так тихо, так абсолютно тихо, что я испугалась этой тишины больше, чем самого удара.
— Тебя уволили, — сказала я. Не спросила, сказала. Не знаю, откуда это пришло.
Он не ответил сразу. Потом сел на табуретку, прямо не снимая куртки, и закрыл лицо руками.
— Сегодня. Позвонили утром, сказали зайти за документами.
Я поднялась с пола. Медленно, держась за стол. Встала, выпрямилась. Он на меня не смотрел.
— Мать сказала, чтобы я сразу обозначил позицию, — произнёс он, не поднимая головы. — Что пока ты не знаешь, ты не будешь давить. А если узнаешь первая, то начнётся.
Я молчала. Я смотрела на него и понимала, что надо что-то сказать, но слова не шли. Только тишина, та самая, ледяная, которая поселилась во мне с того момента, как я оказалась на полу.
— Мать сказала, — повторила я. Не вопрос. Просто вслух.
— Надь, ну ты же понимаешь…
— Не надо.
Я взяла со стола телефон. Он поднял голову.
— Ты что делаешь?
Я не ответила. Открыла камеру, подошла к зеркалу в прихожей. Отражение смотрело на меня незнакомым лицом, щека уже наливалась, губа была рассечена. Я сделала несколько снимков. Близко, в хорошем свете. Потом вернулась в кухню.
— Надя, ты…
— Я слышу тебя, — сказала я. — Подожди здесь.
Я пошла в спальню. Достала с антресолей большой чемодан на колёсиках, тот, что мы брали в отпуск два года назад. Поставила на кровать. Открыла.
Он зашёл следом.
— Ты что, серьёзно?
— Твои вещи в левой половине шкафа, — сказала я. — Ты знаешь.
— Надя, подожди. Я не…
— Дима.
Я произнесла его имя так, что он замолчал. Я и сама удивилась. В голосе не было ни злости, ни дрожи. Просто голос.
— Ты можешь уйти сейчас сам, — сказала я. — Или я вызываю полицию. Выбор твой, и я готова подождать, пока ты решишь.
— Ты шутишь.
— Нет.
Он смотрел на меня долго. Потом засмеялся, но как-то нехорошо, неуверенно, как смеются, когда не знают, как реагировать.
— Истерика, значит. Я так и знал.
— Ты знаешь, где твои вещи, — повторила я.
Он стоял ещё какое-то время. Потом вышел. Я слышала, как он ходит по комнате, как выдвигает ящики, что-то бормочет. Я складывала его рубашки аккуратно, стопкой. Брюки. Несессер. Зарядку. Книги с тумбочки, обе его. Ремень, запонки в маленькой коробочке. Я не торопилась, но и не медлила.
— Надя, мы же можем поговорить, как взрослые люди, — сказал он с порога. — Ты перегибаешь.
— Документы в ящике, не забудь паспорт.
— Ты серьёзно думаешь, что это что-то изменит? Куда я пойду, вечер уже почти.
— К маме, — сказала я.
Он молчал несколько секунд.
— Это нечестно.
— Иди, Дима.
Он ушёл. Я слышала, как хлопнула дверь. Потом стало совсем тихо. Я стояла посреди спальни с его сложенными вещами, которые не влезли в чемодан, и думала, что надо было взять пакет из кухни. Пошла, взяла. Сложила остаток. Закрыла чемодан, вынесла в коридор, поставила у двери.
Потом сделала ещё одно. Выключила плиту. Борщ был почти готов, жалко было выливать, но есть я не могла. Накрыла крышкой, выключила свет над плитой, оставила только ночник в прихожей.
Оделась. Взяла сумку, телефон, документы, которые всегда лежат у меня в отдельной папке. Закрыла дверь на два замка.
До травмпункта было двадцать минут на автобусе. Я ехала и смотрела в окно. Была уже почти темень, фонари мигали, в автобусе было тепло и пахло резиной. Рядом сидела женщина с маленьким мальчиком, он спал у неё на плече, она придерживала его за плечо, чтобы не упал. Я смотрела на них и думала ни о чём конкретном. Просто смотрела.
В травмпункте было много людей. Я просидела больше часа. Когда подошла моя очередь, молодой врач, совсем молодой, лет двадцать пять, не больше, осмотрел меня внимательно, ничего лишнего не спросил, только: «Откуда?» Я объяснила. Он кивнул, не удивился, выписал справку. Я попросила копию, он дал две. Я убрала обе в сумку.
Полицейский участок был рядом, в том же квартале. Я не планировала идти туда в тот же вечер, но оказалась у дверей и зашла. Дежурный выслушал, позвал кого-то, меня попросили подождать. Я написала заявление. Дала показания. Передала фотографии, они попросили прислать на почту, и я тут же, прямо там, отправила. Мне сказали, что со мной свяжутся.
Я вышла на улицу. Было уже совсем поздно, холодно, ноги устали. Я поймала такси и поехала домой. Чемодан всё ещё стоял в коридоре, он не взял. Я оттащила его к двери, подумала, потом всё же оставила в прихожей. Пусть заберёт, когда позвонит.
Легла спать. Щека болела. Я положила руку на подушку рядом, туда, где обычно лежала его голова, и подумала, что завтра надо будет позвонить адвокату. У меня была знакомая, Тамара Олеговна, она занималась разводами. Я видела её один раз, давно, по другому поводу, но номер сохранился.
Утром я позвонила. Тамара Олеговна выслушала, сказала: «Приходи в два, разберёмся». Я пришла. Она выслушала подробнее, посмотрела документы, фотографии, справку. «Квартира твоя добрачная?» — спросила она. «Да, от бабушки». — «Это хорошо. Детей нет?» — «Нет». — «Тогда просто».
Она не сказала «ничего страшного», не сказала «бывает», не сказала «подумай ещё раз». За это я ей была благодарна.
Звонок от Галины Петровны я получила в четыре часа дня. Увидела номер, подождала три гудка, потом взяла трубку.
— Надя, нам надо поговорить.
— Хорошо, — сказала я. — Когда вам удобно?
Она замолчала на секунду, видимо, ждала другого ответа.
— Я сейчас еду к тебе.
— Хорошо, — повторила я. — Жду.
Галина Петровна приехала через сорок минут. Я открыла дверь, она вошла, не дожидаясь приглашения, прошла в кухню, села на стул, как к себе домой. Она всегда так делала. Я пять лет привыкала, так и не привыкла.
Она была высокой, крепкой, с короткими крашеными волосами и всегдашним выражением человека, которому все кругом должны. На ней было пальто, она его не сняла, только расстегнула. Сумку поставила на стол.
— Ты что натворила, — начала она. Не вопрос, утверждение.
— Я подала заявление, — сказала я. — Садитесь, я чайник поставлю.
— Не надо чайника. Ты соображаешь, что ты делаешь? Его теперь к протоколу привлекут, понимаешь? Из-за одной твоей выходки.
Я молчала. Вода уже нагревалась, я всё равно налила себе кружку.
— Надя, он в сложной ситуации. Работу потерял, это удар для любого мужчины. А ты добиваешь.
— Галина Петровна, — сказала я, — он меня ударил. По лицу. Без предупреждения, без повода.
— Ты же знаешь, какой он нервный. И потом, не так уж сильно…
— Справка из травмпункта говорит иначе.
Она замолчала. Поджала губы.
— Ты его без штанов оставишь. Понимаешь? Административный протокол, потом это в документах всплывёт, его на работу не возьмут нигде нормальном.
— Это не мой выбор, — сказала я.
— Как не твой? Ты же пошла писать! Никто тебя не гнал!
— Галина Петровна. Вы посоветовали ему меня ударить?
Она дёрнулась. Вот так, прямо физически, как от щелчка.
— Что?
— Он сам сказал. «Мать сказала обозначить позицию». Это его слова. Вы ему посоветовали меня ударить, чтобы я «не возгордилась». Это ваши слова?
— Я сказала ему, чтобы он не давал тебе сесть на шею! Это другое!
— Он меня ударил, — сказала я. Спокойно, отчётливо. — По лицу. Я упала на пол. В моём рту была кровь. Это не «обозначить позицию». Это другое.
Она молчала. Потом встала.
— Ты разрушаешь семью.
— Семью разрушил ваш сын, — сказала я. — В пятницу вечером, в половине шестого, на моей кухне, в квартире, которая принадлежит мне.
— Твоей кухне! — она подняла голос. — Вы пять лет прожили, а она всё «моя кухня», «моя квартира»!
— Да, — сказала я. — Моя.
— Ты всегда была такой. Самостоятельная. Независимая. Думаешь, я не видела? Ты его никогда по-настоящему не уважала.
Я взяла кружку, подошла к окну. Там был двор, дети катались на велосипедах, хотя уже темнело и было прохладно. Один совсем маленький, с красным шлемом, старательно объезжал лужу.
— Галина Петровна, мне нечего вам сказать, — произнесла я, не оборачиваясь. — Документы уже поданы. Всё, что нужно было сделать, я сделала. Если Дима захочет поговорить через адвоката, я готова.
Она постояла. Потом взяла сумку, застегнула пальто.
— Пожалеешь, — сказала она.
— Это вряд ли.
Дверь она захлопнула так, что в прихожей задрожал маленький зеркальный шкафчик. Я подождала, пока стихнут шаги на лестнице. Потом выдохнула. Допила чай. Помыла кружку.
Чемодан Дима забрал на следующий день, пока меня не было дома. Просто пришёл и взял. Ключ оставил на полочке в прихожей. Я увидела его, когда вернулась. Взяла, покрутила в руках. Положила обратно, потом передумала, убрала в ящик стола. Незачем ему лежать на виду.
Развод прошёл быстро. Мы оба пришли в суд один раз, потом ещё раз на получение. Дима стоял в коридоре с другой стороны, мы не разговаривали. Он выглядел плохо, небритый, в той же куртке, что в пятницу вечером. Смотрел в пол. Когда судья зачитала решение, он кивнул, развернулся и вышел первым. Я подождала немного, потом тоже вышла.
Тамара Олеговна сказала «молодец» и пожала руку. Это тоже было хорошо.
Административное наказание он получил через месяц. Штраф и обязательные работы, это был не первый случай по этой статье в районе, судья не стала мягчить. Мне об этом рассказала Лена, подруга, общая знакомая, которая случайно видела его в тот день около суда. Лена была из тех людей, которые всегда всё видят и всегда всё знают. Она позвонила вечером.
— Надь, я видела Диму сегодня. У суда.
— Знаю, — сказала я. — Я там была утром.
— А, ты уже всё знаешь тогда. Ну, я просто… он плохо выглядит.
— Лен, ты хотела что-то ещё сказать?
Она помолчала.
— Нет, наверное. Нет.
— Тогда пока. Давай на следующей неделе пообедаем, я соскучилась.
Она обрадовалась, и мы пообедали. Она не заговаривала про Диму, я тоже. Это был хороший обед.
С работой у него действительно не шло. Я знала это не от него, и не от Лены, а от Васи, с которым Дима когда-то работал и который, видимо, не знал, что мне эти сведения не нужны. Вася встретил меня в магазине через два месяца после развода и сам завёл разговор, смущённо переминаясь с ноги на ногу.
— Надь, ты слышала, что Дима нигде устроиться не может?
— Нет, — сказала я. — Не слышала.
— Ну вот. Говорит, везде отказывают. Рекомендации там, то, сё… — он мялся. — Ты не хотела бы…
— Нет, Вася, не хотела бы, — сказала я. — Извини.
Он кивнул, мы попрощались. Я докупила, что нужно, и поехала домой.
Тем же вечером я позвонила Нине Сергеевне, своему руководителю, и сказала, что готова взять дополнительный проект, о котором мы говорили месяц назад. Она обрадовалась. Я занялась им с понедельника.
Работа меня не спасала, потому что мне не от чего было спасаться. Я не ходила по потолку, не плакала по ночам, не звонила подругам в слезах. Было просто другое, непривычное время. Вечера, которые я раньше делила с кем-то, теперь принадлежали мне целиком. Это было странно первые недели, потом привычно, потом хорошо.
Я переставила мебель в спальне. Давно хотела, но он не любил перемен. Поставила кровать к другой стене, ближе к окну. Повесила другие шторы, светлые, которые он считал «несолидными». Купила себе маленький письменный стол, поставила в угол, и теперь вечерами читала там или работала с ноутбуком.
Был один момент, недели через три после развода, когда я сидела вот так, в своём углу, с книгой, и вдруг совершенно отчётливо поняла, что давно так не сидела. Не потому что он мешал. Просто всегда было что-то его, его расписание, его привычки, его плохое настроение или хорошее, всегда что-то, что надо было учитывать. А тут я сидела и читала, и никого не учитывала, и это было так просто, что я даже засмеялась. Негромко, сама себе.
Потом я подумала: а когда это началось? Когда я перестала просто сидеть и читать, не думая, удобно ли ему это? Не смогла вспомнить точно. Наверное, давно.
Мама звонила каждую неделю. Она жила в другом городе, мы виделись редко, но звонила всегда в воскресенье, в двенадцать, как по расписанию. Про развод я ей сказала сразу, в первую же неделю. Она поахала немного, потом спросила: «Ты в порядке?» Я сказала: «Да, мам, в порядке». Она поверила, потому что слышала по голосу, что не вру.
— Квартира твоя? — спросила она.
— Моя, мам. Бабушкина.
— Ну и хорошо. Главное, что квартира твоя. Остальное наживёшь.
Мы поговорили ещё про её огород, про соседку, которая завела кота, и распрощались, как всегда, в начале первого.
Я думала иногда, ночью, когда не спалось, что если бы у нас были дети, всё было бы иначе. Не в смысле, что я бы осталась, нет. А в смысле, что было бы сложнее, длиннее, больше точек пересечения, которые пришлось бы как-то выдерживать. Но детей не было, и я не знала, хорошо это или нет, это просто был факт. Мы не торопились, всё время была причина подождать, то его работа, то моя, то квартирный вопрос, который оказывался не вопросом, потому что квартира у меня была, а он почему-то хотел «своё жильё», и мы три года ждали, пока оно появится, и так и не дождались. Теперь я думала, что хорошо, что не дождались.
Первые несколько месяцев иногда звонил. Я брала трубку первые разы, потом перестала. Он не оставлял сообщений. Потом звонки прекратились.
Галина Петровна не звонила вообще. Я не думала о ней. Точнее, иногда думала, мельком, проходя мимо той самой табуретки в кухне, на которую она тогда поставила свою сумку. Я потом вымыла эту табуретку, без причины, просто вымыла. Поставила на место. Она стояла там и стоит.
Работа шла хорошо. Проект, который я взяла у Нины Сергеевны, оказался большим и интересным. Это была реорганизация учётной системы в нескольких филиалах, я ездила, встречалась с людьми, разбиралась, предлагала решения. К весне мне дали помощника, молодого парня по имени Артём, который делал всё быстро и аккуратно и называл меня Надежда Викторовна, хотя я просила просто Надя.
— Артём, я прошу тебя.
— Не могу, Надежда Викторовна, вы же руководитель проекта.
Я махнула рукой. Пусть как хочет. Он работал хорошо, это главное.
К лету проект был закрыт, и Нина Сергеевна предложила мне должность, которая называлась длинно, но суть была в том, что теперь у меня был свой отдел. Небольшой, пять человек, но свой. Я согласилась. Артём попросился остаться, я его оставила.
С деньгами стало лучше. Я никогда не жила плохо, но теперь была возможность откладывать, и я откладывала. Не с какой-то конкретной целью сначала, просто потому что могла. Потом купила хороший ноутбук, потом поехала в отпуск, одна, в маленький приморский город, который давно хотела видеть. Жила там десять дней, ходила пешком, читала, ела в маленьких кафе, разговаривала с местными. Это был хороший отпуск.
Вернулась загорелая, отдохнувшая. Лена сказала, что я отлично выгляжу. Нина Сергеевна сказала то же самое. Артём посмотрел, отвёл взгляд и ничего не сказал, но это тоже было красноречиво.
Я стала иначе одеваться. Не радикально, просто как-то поняла, что покупала всегда что-то удобное, неприметное, нейтральное. Он не любил, когда я «выставляюсь», как он это называл. Я не выставлялась, я просто покупала то, что хотела, и оказалось, что я хочу немного другого. Более яркого, что ли. Не кричащего, а просто. Живого.
Стрижку поменяла тоже. Не сильно, но заметно. Парикмахер спросила: «Вы недавно развелись?» Я удивилась. «Откуда?» Она засмеялась. «Девять из десяти женщин, которые разводятся, первым делом меняют причёску. Это как сигнал организму, что теперь можно по-другому». Я засмеялась тоже.
Был момент, примерно через год, когда я поняла, что почти не думаю о нём. Не потому что специально гнала мысли, просто он занимал всё меньше места. Не сразу, постепенно, как занятость вытесняет пустоту. Я думала об Артёме и о том, что он скоро перерастёт наш отдел и уйдёт куда-то большего. Думала о маме и о том, что надо бы съездить летом. Думала о книге, которую читала, об отпуске на следующий год, о том, что в квартире давно не делался ремонт и пора бы начать хоть с коридора.
Дима иногда всплывал в разговорах. Не часто, но всплывал. Лена, единственная из общих знакомых, кто продолжал поддерживать со мной отношения, иногда упоминала мельком. Что видела его там, что слышала то. Я не просила подробностей, но она всё равно говорила, немного, не настаивая.
Из этих «немного» складывалась картина, которую я не просила, но которая как-то сама собой проявлялась. Работу найти не мог долго, потом нашёл что-то, но не то, на что рассчитывал, что-то меньшее. Жил у матери. Это я поняла уже в первые месяцы, больше идти было некуда. Галина Петровна, которая всегда хотела, чтобы он был рядом, получила то, чего хотела, но как это бывает с сильно желаемым, оказалось, что хотела она не совсем того.
Потом Лена сказала как-то, что он стал выпивать. Не много, может, но заметно. Я кивнула и спросила, как дела у её дочки. Лена переключилась охотно, я слушала про дочкину учёбу и думала, что жалеть его у меня не получается. Не из принципа. Просто не получается, и всё.
Иногда, честно говоря, думала: а были ли тревожные звонки? До той пятницы? Я прокручивала назад, как плёнку, и находила всякое. Голос, в котором было что-то пренебрежительное, когда я говорила о своей работе. Фраза «ты всё усложняешь», когда я хотела обсудить что-то серьёзное. Его привычка звонить матери после каждой нашей ссоры, в тот же вечер, и потом приходить с видом человека, которому объяснили, что он прав. Это всё было. Я это видела. Но не думала тогда, что это что-то значит. Думала, это просто он такой, это его характер, притрёмся.
Не притёрлись. Или, точнее, притёрлась бы, наверное, если бы не та пятница. Это неприятная мысль, что без неё я, может, продолжала бы. Мирилась бы. Находила объяснения. Это я себе иногда говорила, не вслух, а про себя. И это не было самоукором, просто честность. Наблюдение.
Два года прошло легче, чем я ожидала. Это тоже честно.
Встреча случилась в октябре. Я возвращалась с работы, зашла в аптеку на углу, купила что нужно, вышла. Была та пора, когда уже темнеет рано, но ещё не совсем зима, воздух влажный, листья лежат прибитые дождём. Я застёгивала сумку, стоя у ступеней, и вдруг услышала:
— Надя.
Я обернулась.
Он стоял метрах в трёх, у стены. Небритый, в старой куртке, той самой, кажется, или очень похожей. Похудел, постарел, не сильно, но заметно. Смотрел на меня так, будто ждал давно и одновременно не ожидал, что это случится.
— Привет, — сказала я.
— Привет.
Мы оба немного помолчали. Это не было неловко. Просто пауза.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо, — сказала я. — Ты?
Он пожал плечами. Потёр подбородок.
— Надь, я хотел… Я много раз думал, как бы сказал, если встречу.
— Говори.
— Я понял, что это было неправильно. Тогда. Я понял это сразу, в общем-то, но. Мать мне тогда говорила, что ты уйдёшь, что ты ждёшь только повода. Что надо… — он остановился. — В общем, она говорила разное. А я, как дурак, слушал.
Я смотрела на него спокойно. Он не врал, это было видно. Ему действительно было плохо, это тоже было видно. Это не делало ничего другим, но это было так.
— Я понял, — продолжил он. — Я всё понял. Что это она… что я не должен был. Что ты была права, что ушла. Это правильно, что ты ушла.
— Хорошо, что понял, — сказала я.
Он смотрел на меня. В глазах было что-то, что я не стала называть даже про себя.
— Надь. А ты не думала… То есть я понимаю, что это. Что много времени прошло. Но, может быть…
— Нет, Дима, — сказала я.
— Ты даже не дослушала.
— Я дослушала, — сказала я. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но нет.
Он замолчал. Посмотрел в сторону, потом обратно на меня.
— Почему?
Я подумала секунду. Не потому что не знала. Просто выбирала, как сказать.
— Тот удар, — сказала я, — избавил меня от иллюзий. Сразу и навсегда. Спасибо тебе за него. Серьёзно. Но возвращаться некуда, Дима. Там уже ничего не осталось.
Он смотрел на меня долго.
— Ты совсем не злишься.
— Нет, — сказала я. — Незачем.
— Это хуже, — сказал он тихо.
Может, он был прав. Я не стала с ним спорить.
Такси подъехало к тротуару, как раз то, что я вызвала из аптеки, пока он говорил. Я открыла дверцу.
— Удачи тебе, Дима. Я серьёзно.
Он стоял у стены и смотрел, как я сажусь. Я не оглядывалась. Дверца захлопнулась, машина тронулась, за окном поплыли мокрые улицы, жёлтые фонари, прохожие под зонтами.
Я смотрела вперёд.
Водитель спросил:
— Долго ждёте такси обычно в этот час?
— Минуты три, — сказала я. — Здесь обычно быстро.
— Это хорошо, — сказал он. — Это хорошо.
Мы ехали молча остаток дороги. Он включил радио, тихо, что-то негромкое, я не прислушивалась. Смотрела на огни за стеклом.
Дома было тепло. Я повесила пальто, поставила чайник. Прошла в комнату, включила свет на столике, тот маленький, который купила себе в первую же зиму. Он давал такой мягкий, кружной свет, в котором всё казалось приятнее.
Книга лежала раскрытая, закладкой была старая открытка, которую я никак не выбрасывала. Я подняла её, подержала. Поставила обратно.
Чайник щёлкнул. Я пошла на кухню, налила кружку, вернулась. Устроилась в кресле, которое тоже купила сама, светло-серое, с широкими подлокотниками, удобное так, что можно сидеть часами.
Был час вечера. Завтра рабочий день, но не ранний. Никуда не надо было торопиться.
Я раскрыла книгу на нужной странице и стала читать.
За окном шёл дождь. Мерный, негромкий. Октябрьский.
***
Есть вещи, которые я никому не рассказываю. Не потому что стыдно или больно, а потому что они просто мои, и мне не хочется их раздавать.
Одна из них вот какая.
В ту первую ночь, после того как он ушёл и я вернулась из полицейского участка, я долго не могла заснуть. Лежала в темноте и слушала тишину квартиры. Это была та самая тишина, к которой я потом привыкла и которую потом полюбила. Но тогда она была незнакомой.
Я думала не о нём. Я думала о бабушке.
Она умерла за два года до нашей свадьбы. Эту квартиру она купила себе ещё в советское время, обменяла на что-то, переплатила, долго копила. Жила здесь одна, после того как дедушка умер. Любила эту кухню, этот вид из окна, этот коридор, куда она вешала пальто аккуратно, на одну конкретную вешалку.
Она была маленькая, жилистая, очень упрямая. Умела делать всё сама. Чинила кран, меняла проводку. Говорила: «Надюша, никогда не жди, что кто-то придёт и сделает. Сама. Всегда сама, и тогда ни от кого не зависишь».
Я лежала в темноте и думала, что бабушка, наверное, не удивилась бы. Она вообще редко удивлялась людям.
Потом я заснула.
И спала хорошо.
Это тоже правда.
***
Я не знаю, как сложилась жизнь Галины Петровны. Думала ли она когда-нибудь, что натворила. Стало ли ей легче или тяжелее с сыном под одной крышей. Изменилась ли она, научилась ли чему-то, раскаялась ли.
Я не знаю. И, честно говоря, не очень хочу знать.
Есть люди, которые переходят через твою жизнь и уходят. Иногда они причиняют боль. Иногда эта боль, если с ней не бороться, а просто прожить её, оказывается чем-то вроде указателя. Не урок, не наказание. Просто знак: вот здесь, в этом направлении, идти не надо.
Я пошла в другую сторону.
Это оказалось правильным решением.
Не потому что так написано в книгах, не потому что так надо. Просто потому что я, наконец, шла туда, куда хотела сама. И больше не оборачивалась.
Кроме того одного раза у аптеки, когда обернулась на голос.
Но это уже было другое оборачивание.
***
Артём однажды спросил меня, немного вскользь, за рабочим обедом, как я оказалась в этой сфере. Мы говорили про что-то другое, потом разговор свернул, и он спросил.
— Случайно, — сказала я. — Как большинство хороших вещей.
— Вы довольны?
Я подумала.
— Да, — сказала я. — Да, доволна.
Он кивнул. Мы вернулись к теме встречи.
Но я думала об этом потом, дорогой. Довольна ли. Отдельными вещами? Очень. В целом? Тоже да, хотя это не то слово. «Довольна» звучит как человек, который сидит сытый и откидывается на спинку стула. Это не совсем то. Скорее, я была в движении, и это движение было моим, и никто не говорил мне, куда идти. Это было.
Лучшее слово, наверное, свободна. Но это тоже немного громко для обычного вечера с книгой и кружкой чая.
Просто хорошо. Просто хорошо, и этого достаточно.
***
Женщина, которой я стала за эти два года, не похожа на женщину, которая стояла у плиты в ту пятницу. Не потому что та была плохая, а эта хорошая. Просто та всё время чуть-чуть прислушивалась к чему-то рядом, к его настроению, к его ожиданиям, к его матери, к тому, как оно всё будет. И из-за этого прислушивания пропускала что-то своё.
А эта слышит себя. Это, в общем, и всё.
Большего объяснения у меня нет.
***
Дождь за окном не прекратился. Но я уже читала и не думала о дожде.
Страница была хорошая. История там разворачивалась неторопливо, не торопила читателя, давала остановиться.
Я остановилась.
Посмотрела в окно.
Капли на стекле, свет фонаря за ними, размытый, оранжевый.
Хорошо.
Просто хорошо.
