— Мам, ну чего ты опять свои тряпки разложила? У нас тут не склад, — сказала Катерина, даже не поздоровавшись.
Я стояла у плиты, помешивала суп. Слышала, как она вошла, как бросила сумку в прихожей, как прошла мимо, не глянув в мою сторону. Двадцать восемь лет девке, а здоровается через раз, и то когда настроение хорошее.
Я обернулась. Катерина стояла в дверях кухни и кивала головой в сторону коридора. Там на тумбочке лежала старая вязаная скатёрка, которую я постелила ещё с утра. Голубенькая, с белой каймой. Я её сама вязала лет двадцать назад, в то лето, когда Андрейка болел ангиной и я сидела рядом, вязала и слушала его дыхание.
— Это не тряпки, — сказала я спокойно. — Это скатерть. Она здесь всегда лежала.
— Ну так теперь не будет лежать. У нас ремонт свежий, зачем эту рухлядь класть?
Она уже шла обратно в комнату, разговор для неё был закончен. А я стояла и смотрела, как закрывается дверь.
Я тогда ничего не сказала. Убрала скатёрку в шкаф. Подумала, что ладно, молодые, пусть привыкнут. Я ведь сама когда-то была молодой, тоже хотела, чтобы всё было по-своему. Но вот только я никогда не называла чужие вещи тряпками в чужом доме. И тем более в доме, где меня пустили жить бесплатно.
Они переехали ко мне в феврале. Андрей позвонил ещё в декабре, сказал, что они с Катериной расписались, что снимать жильё дорого, что хотят накопить на своё. Я сразу согласилась. Трёхкомнатная квартира, я одна, места хватает. Думала, вот и хорошо, не буду одна куковать. Думала, помогу чем могу, может, и они помогут, пока я ещё бегаю на двух работах и не успеваю толком ни убраться, ни сварить нормально.
Андрей мой хороший. Добрый, спокойный, работает инженером на заводе. Я его одна поднимала с девяти лет. Муж мой, Пётр, ушёл рано, сердце. Я тогда работала в школе учителем биологии и ещё брала уроки на дому, чтобы хватало. Так и жили. Андрей вырос тихим, послушным, немного закрытым. Я думала, это хорошо. Оказалось, что тихость и послушность, если их не разбавить хоть каплей характера, потом вырастают в другое. В привычку молчать там, где надо говорить.
Катерину я приняла хорошо. Первые недели она была вежливой, улыбалась, предлагала помочь с посудой. Я была рада. Думала, вот, хорошая девочка, просто с характером. С характером это не плохо, это даже нужно. Только бы знала меру.
Меры она не знала.
Сначала пропала скатёрть. Потом в один вечер я пришла с работы и увидела, что в коридоре нет фотографии Петра. Там висела большая фотография в рамке, мы с ним сфотографировались на море, в восемьдесят девятом году, ещё молодые, смеёмся. Я эту фотографию перевешивала с квартиры на квартиру уже столько лет, она для меня как живая.
Я спросила у Андрея.
— Мам, Катя говорит, что в коридоре надо освободить место для крючков. Она новые купила, красивые.
— А куда фотографию дели?
— Она в нашей комнате, на полке стоит.
— Андрей, эта фотография должна висеть в коридоре. Она там висела двадцать лет.
— Ну мам, ну что ты, — он говорил тихо, смотрел в пол. — Она же не выбросила, просто переставила.
Я пошла к ним в комнату. Фотография стояла за книжками на полке, лицом к стене. Лицом к стене. Я взяла её, отнесла обратно в коридор и повесила на прежнее место. Крючки Катерины остались лежать в пакете на тумбочке.
Катерина увидела это вечером. Ничего не сказала. Но посмотрела на меня так, что я поняла, что просто так это не кончится.
Примерно через месяц пропало кресло. Старое, коричневое, немного продавленное. Оно стояло у окна в гостиной с тех пор, как мы с Петром его купили. Он любил в нём сидеть по вечерам, читать газету. После него сидел Андрей, делал уроки. Потом я. Это кресло было просто частью квартиры, я о нём не думала как о вещи, оно было как воздух, всегда на месте.
Однажды прихожу, кресла нет. На его месте стоит какой-то пуфик, круглый, оранжевый.
— Катерина, где кресло?
Она сидела за столом с телефоном, не подняла головы.
— В кладовке. Оно место занимало. Мы пуфик купили, смотрите, как симпатично.
— Я тебя не спрашивала про пуфик, — сказала я. — Я спросила про кресло.
— Надежда Петровна, ну нельзя же жить в музее. Вещи надо обновлять.
— Это не музей. Это моя квартира.
Она наконец подняла голову. Посмотрела на меня с таким выражением, будто я сказала что-то смешное.
— Ну да, ваша. И что с того?
Я не стала продолжать. Пошла в кладовку, вытащила кресло, поставила обратно. Оранжевый пуфик отнесла в их комнату. Больше про кресло никто не говорил, оно осталось стоять у окна. Но что-то после этого разговора изменилось. Я это почувствовала сразу. Не в воздухе, не в атмосфере, просто вот знаешь, когда человек на тебя смотрит иначе. Не враждебно ещё, но уже без уважения.
Хуже всего было при чужих людях.
Пришла как-то соседка Тамара Ивановна, просто так зашла, по-соседски, чаю попить. Мы с ней дружим лет пятнадцать. Я поставила чайник, достала печенье. Катерина вышла из комнаты, поздоровалась с Тамарой, и как-то сразу разговор зашёл про кухню.
— Вот хочу переклеить обои, — сказала Катерина, — а то здесь всё такое старое, давно не обновлялось.
— Ну, обои и правда давно, — согласилась Тамара. — Лет десять, наверное?
— Да больше, — Катерина засмеялась. — Вы бы видели, что здесь было, когда мы приехали. Я такие обои видела только у бабушки в деревне. Надежда Петровна, вы не обижайтесь, но это же правда.
Я молча налила чай. Тамара покосилась на меня.
— Ну обои что, обои можно переклеить, — сказала она осторожно.
— Вот именно, — Катерина кивнула. — И мебель бы поменять. Это же не жизнь, это какой-то советский музей.
Она говорила легко, без злобы, как будто делилась мнением с подругой. Тамара смотрела в чашку. Я пила чай и думала о том, что этот разговор слышат мои стены. Стены, которые я красила своими руками. Мебель, которую я выбирала по кусочку, копила деньги, откладывала с двух зарплат. Советский музей. Ну и пусть.
После того вечера я долго сидела на кухне одна. Думала о конфликте с невесткой, который вроде бы ещё не случился в открытую, но уже шёл вовсю, просто тихо, как трещина под штукатуркой.
Андрей в тот вечер пришёл ко мне перед сном.
— Мам, ты не спишь?
— Нет.
— Ты не обижайся на Катю. Она просто такая, говорит что думает.
— Андрей, она при Тамаре Ивановне назвала мою квартиру советским музеем.
Он помолчал.
— Ну она не со зла.
— А с чего?
— Ну, она привыкла по-другому. У её родителей квартира хорошая, евроремонт. Она просто к другому привыкла.
— Я понимаю, — сказала я. — Но ты мог бы ей объяснить, что так нельзя говорить. Особенно при чужих людях. Особенно про чужой дом.
Он кивнул. Поцеловал меня в лоб, как в детстве.
— Поговорю, мам.
Я не знала, говорил ли он. Видимо, не говорил. Или говорил, но так, что это ни на что не повлияло.
Был день в апреле, я помню его отдельно. Пришли друзья Катерины, две подруги её с работы. Молодые девочки, накрашенные, в коротких куртках. Я как раз шла из магазина с сумками. Катерина открыла им дверь в прихожей, и пока я раздевалась и ставила пакеты, она говорила что-то своим подружкам, смеялась. Потом кивнула в мою сторону и сказала, не понижая голоса:
— Это свекровь моя. Она у нас домохозяйничает.
Подружки покосились на меня. Я поставила сумки, выпрямилась.
— Здравствуйте, девочки.
— Здравствуйте, — сказали они хором и быстро прошли в комнату.
Домохозяйничает. Я работала тогда на полставки в школе и ещё вела кружок в доме культуры. Каждый день что-то готовила, убирала, стирала. Не для них. Для себя, для своего дома. Но Катерина представляла это как будто я при ней прислуживаю. Это было неприятно. Не больно даже, а именно неприятно, как когда наступишь на что-то скользкое и едва удержишь равновесие.
Я тогда подумала, что надо поговорить. Нормально, по-человечески. Без скандала, без слёз. Просто сесть и объяснить. Я ведь человек спокойный, я умею говорить. Тридцать лет в школе работала, умею разговаривать с людьми.
Выбрала вечер, когда Андрей был дома. Думала, пусть тоже слышит.
— Катерина, давай поговорим.
Она подняла голову от телефона.
— Давайте.
— Ты здесь живёшь уже три месяца. Я рада, что вы здесь. Но мне важно, чтобы ты понимала. Это мой дом. Я живу здесь больше двадцати лет. Здесь мои вещи, мои привычки, моя жизнь. Я не прошу тебя любить эти вещи. Я прошу уважать.
Катерина молчала. Потом сказала ровно:
— Надежда Петровна, я вас уважаю.
— Тогда не называй мои вещи рухлядью и тряпками. Не говори при чужих людях, что у меня советский музей. И не переставляй мои вещи без разрешения.
Она посмотрела на Андрея. Он сидел рядом и смотрел в стол.
— Андрей, ну скажи ей. Я что, что-то не то делаю?
— Кать, ну мам права, — сказал он тихо. — Ну не надо так.
Она встала, взяла телефон.
— Ясно. Значит, я всем мешаю.
— Никто этого не говорил, — начала я.
— Нет, всё понятно. Я тут лишняя.
И ушла в комнату. Андрей посмотрел на меня с таким видом, будто я его ударила.
— Мам, зачем ты так?
— Андрей, я что-то не так сказала?
— Она обиделась.
— Я тоже обижалась. Несколько раз. И ничего, справлялась.
Он вздохнул и пошёл за ней. Через дверь я слышала её голос, не слова, только интонацию. Она плакала или делала вид. Его голос был тихим, успокаивающим.
Вот тогда я поняла, что этот конфликт с невесткой не решить разговором. Не потому что она плохая. Не потому что я плохая. А потому что мой сын выбрал её сторону. Не со зла, не намеренно. Просто он всегда шёл по пути наименьшего сопротивления. Такой характер. Я знала это и раньше, только не думала, что это когда-нибудь будет направлено против меня.
Лето прошло тихо. Внешне. Катерина держалась, я держалась. Мы здоровались, иногда вместе ужинали. Она перестала переставлять мои вещи. Я перестала делать замечания. Мы жили как соседи, которые вынуждены делить одну кухню и стараются не мешать друг другу.
Я иногда доставала из шкафа голубую скатерть, держала в руках, клала обратно. Думала о Петре. Он бы знал, что делать. Он был твёрдым человеком, не злым, но умел говорить чётко. При нём такого бы не было. Но его не было уже двадцать три года. И я привыкла сама. На двух работах, одна, с мальчиком на руках, привыкла решать всё сама. Думала, это значит, что я справлюсь.
Справилась. Только иначе, чем думала.
В сентябре, в пятницу вечером, я пришла домой раньше обычного. Кружок в доме культуры отменили, дети не пришли из-за какого-то праздника в школе. Я открыла дверь, разулась, прошла в коридор. В квартире было тихо, я решила, что никого нет. Пошла на кухню поставить чайник.
Они были на кухне. Говорили тихо, не кричали. Я остановилась в коридоре. Не специально. Просто услышала голос Катерины, услышала своё имя и остановилась.
— …нельзя так дальше, Андрей. Нам нужна детская. Мы не можем вечно в одной комнате.
— Кать, ну пока нет ребёнка…
— Он будет. Мы же планируем. Надо заранее думать.
— Ну подождём…
— Чего ждать? Надежда Петровна вполне могла бы жить на даче. Там три комнаты освобождаются, нам места хватит.
Я прислонилась к стене в коридоре. На даче. Старая дача, три остановки на электричке. Там нет горячей воды, там печное отопление, зимой не натопишься, летом хорошо, а осенью и зимой там жить невозможно.
— Кать, ну там же неудобно, — сказал Андрей. — Там дровяное отопление.
— Ну и что? Она справится. Она же сильная, сама всегда говорит.
— Зимой там холодно.
— Значит, переедет весной. Или пусть деньги на съём даёт, мы сами найдём. Но здесь что-то надо менять. Мне уже дышать тяжело, честно тебе говорю.
Пауза.
— Андрей. Ты слышишь меня?
— Слышу.
— И что?
— Ну…я поговорю с мамой.
— Нет, не ну. Или ты решаешь, или я решаю сама. Мне эта ситуация надоела. Я устала жить как в коммуналке.
Я стояла в коридоре и дышала ровно. Вот так. Значит, переезд на дачу. Значит, меня надо убрать, освободить комнату. Под детскую, которой нет и пока не планируется, это я сразу поняла. Это просто удобный повод.
И сын согласился. Не сразу, не с радостью, но согласился.
Я тихо прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать. Смотрела на окно, на серое сентябрьское небо. Думала. Не о том, как им отомстить, нет, такого у меня не было. Думала просто о том, что делать дальше.
Квартира приватизирована на меня. Только на меня. Андрей здесь прописан, Катерина нет. Она вообще здесь не прописана, она живёт здесь просто так, потому что я разрешила. Потому что я думала, что это моя семья и мой дом, и всем тут хорошо.
Я лежала потом долго в темноте и думала о том, что материнская жертвенность, о которой все так хорошо говорят, имеет одно неприятное свойство. Её принимают как должное. Как воздух, как воду. Никто не благодарит за воздух. Никто не думает, что воздух может кончиться.
Утром в субботу они объявили, что едут на три дня на турбазу «Сосновый бор». Андрей сказал это за завтраком, не глядя на меня.
— Мы с Катей решили отдохнуть немного. До вторника.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты не против?
— Езжайте.
Катерина пила кофе и смотрела в телефон. Андрей покосился на меня, наверное ждал вопросов или возражений. Их не было. Я дожевала бутерброд, сказала, что иду на прогулку, и вышла.
Гуляла долго. Прошла через весь двор, потом через парк, потом зашла в хозяйственный магазин. Купила хлеб, молоко. Постояла у стенда с замками. Долго смотрела на один, простой, накладной, китайской марки «ЛокМан». Взяла в руки, повертела. Положила в корзину. Взяла ещё один, для второго замка.
Шла домой и думала только об одном. Не о том, правильно ли это. Не о том, что скажут соседи. Думала о том, что эта квартира куплена на деньги, которые я зарабатывала на двух работах. Что Пётр ещё успел вложить в приватизацию последние силы, оформил на меня. Что я здесь жила, пока Андрей рос, пока ходил в школу, пока поступал в институт, пока работал, пока нашёл Катерину. Что я пустила их сюда бесплатно, со всей душой, потому что хотела помочь. И что в ответ меня собираются переселить на старую дачу, где нет горячей воды и где зимой топят дровами.
Дома я разделась, прошла на кухню, поставила чайник. Потом достала замки из пакета и положила на стол. Посмотрела на них. Позвонила слесарю, номер которого у меня был записан в телефоне уже года три, с тех пор как менялась ручка на входной двери. Он пришёл через час. Пожилой мужчина, молчаливый, работал быстро.
— Оба менять? — спросил он.
— Оба.
— Старые куда?
— Оставьте.
Он поменял оба замка за сорок минут, взял деньги, ушёл. Я держала в руках два новых ключа от «ЛокМана». Один комплект. Только один.
Потом я пошла в их комнату. Достала с антресолей большие чёрные мусорные мешки, те самые, для крупного мусора. Начала аккуратно складывать вещи. Её платья, его рубашки, её косметику с туалетного столика, его книги, её тапочки, его спортивную сумку. Укладывала аккуратно, не бросала, не комкала. Завязала четыре мешка. Вынесла в подъезд, поставила у стены.
Потом вернулась, взяла телефон и набрала участкового. Сержант Иван Степанович жил в нашем же доме, я его знала в лицо, несколько раз здоровались в лифте. Нашла его номер в чате нашего дома.
— Иван Степанович, добрый день. Это Надежда Петровна из сорок второй квартиры. Извините, что беспокою. У меня вопрос по жилищному делу. Не могли бы вы зайти?
Он пришёл через полчаса. Невысокий, в форме, с блокнотом. Я провела его на кухню, предложила чай. Он отказался.
— Слушаю вас.
— Иван Степанович, я хочу объяснить ситуацию. Квартира приватизирована на меня. Сын прописан, невестка нет. Они проживали здесь с февраля. Сейчас я приняла решение, что они здесь жить больше не будут. Сын прописан, я понимаю, что для выписки нужен суд, если он не согласится добровольно. Но невестка не прописана, правильно я понимаю?
Он полистал блокнот, хотя ничего туда не записывал.
— Правильно. Если она не прописана, юридически она здесь не проживает.
— То есть я не обязана её пускать?
— Вы хозяйка квартиры. Если замки поменяли, то да. Её присутствие здесь только с вашего согласия.
— Замки я уже поменяла.
Он посмотрел на меня внимательно. Не осуждающе, просто внимательно.
— Вещи их где?
— В подъезде. Собрала аккуратно, ничего не испортила.
— Понятно. А сын?
— Сын прописан. Я его не выгоняю юридически. Но пока не объясню ему ситуацию, пусть побудет в другом месте. Потом поговорим про добровольную выписку.
— Надежда Петровна, у вас есть право поменять замки, это ваша собственность. Но если сын захочет войти, вы обязаны будете его пустить, он прописан.
— Я знаю. Я позвоню ему сама, когда они вернутся, и всё объясню. Просто хочу, чтобы вы были в курсе ситуации. На всякий случай. Если будет шум в подъезде.
Он кивнул. Записал что-то всё-таки в блокнот. Встал.
— Вы подумали хорошо? Это же сын всё-таки.
— Я думала трое суток, — сказала я. — Этого хватило.
Он ушёл. Я осталась одна в квартире. Тихой, просторной квартире. Прошла по комнатам. В гостиной у окна стояло кресло. Коричневое, немного продавленное. Я погладила спинку рукой, потом села. Смотрела в окно. Во дворе играли дети, лаяла чья-то собака. Обычный день.
Они вернулись во вторник вечером. Я знала, что они вернутся поздно, так и получилось. Сидела в гостиной с книгой, читала, точнее, смотрела в страницы. Услышала, как внизу хлопнула машина, потом шаги в подъезде, потом голоса. Потом звонок в дверь.
Я не торопилась. Встала, поправила кофту, пошла к двери. Посмотрела в глазок. Андрей и Катерина, оба с рюкзаками. Андрей с ключами в руках, смотрит на замок. Снова звонок.
Я открыла дверь.
— Мам, — Андрей смотрел на меня растерянно, — замок не открывается. Я подумал, сломался.
— Замок не сломался. Я поменяла.
Пауза. Катерина смотрела на меня.
— Как поменяла? — спросила она.
— Обычно. Вызвала слесаря, поставила новые. Замки «ЛокМан», хорошие, говорят, надёжные.
— Надежда Петровна, вы что, нас не пускаете? — в её голосе появилось что-то острое.
— Катерина, проходи, пожалуйста, разговор лучше вести не в подъезде.
Они вошли. Андрей сразу увидел пустую вешалку, где раньше висели их куртки. Катерина пошла к их комнате, открыла дверь, остановилась. Комната была пустой. Кровать на месте, шкаф пустой, стол пустой. Всё чисто.
— Где наши вещи? — спросила она, оборачиваясь.
— В подъезде стояли. Если уже нет, значит, сосед мог убрать в сторону. Я выставила в субботу, аккуратно, в мешках.
— Вы выставили наши вещи в мешках в подъезд? — она говорила медленно, как будто проверяла, правильно ли слышит.
— Да.
Андрей стоял в коридоре. Лицо у него было белым.
— Мам, что происходит?
— Я объясню. Пройдите на кухню, сядьте.
Они прошли. Катерина не садилась, стояла у стены. Андрей сел. Я тоже села, напротив.
— Катерина здесь не прописана. Она проживала здесь с моего разрешения. Разрешение я отзываю. Квартира приватизирована на меня, это моя собственность. Андрей прописан, и я прошу тебя, Андрей, в течение месяца оформить добровольную выписку. Если не оформишь, я буду делать через суд. Как выписать из квартиры через суд, я уже узнала, это возможно, если человек не проживает фактически.
Катерина смотрела на меня, и я видела, как в ней что-то меняется. Сначала была растерянность, потом злость.
— Вы серьёзно? Вы нас выгоняете?
— Я прошу вас найти другое жильё. Съёмная квартира для молодых, это нормально. Вы оба работаете, справитесь.
— Надежда Петровна, — она говорила уже громко, — вы понимаете, что это незаконно? Мы можем полицию вызвать!
— Можете. Я уже сама с участковым поговорила. Иван Степанович всё знает.
Она повернулась к Андрею.
— Андрей! Ну скажи ей что-нибудь! Это твоя мать! Она нас на улицу выгоняет!
Андрей смотрел на меня. В глазах у него было что-то такое, что мне было тяжело видеть. Не злость, нет. Растерянность и что-то похожее на стыд. Может, он понял, что я слышала их разговор. Может, просто понял что-то другое.
— Мам, за что?
— Не за что. Просто так лучше. Вам лучше отдельно жить. Молодая семья должна жить самостоятельно.
— Мам, я прописан здесь.
— Я знаю. Я прошу тебя выписаться добровольно. Это проще и быстрее для всех. Но решение за тобой.
Катерина снова заговорила. Теперь голос у неё стал другим, тише.
— Надежда Петровна, вы знаете, что я беременна?
Я посмотрела на неё. Спокойно.
— Нет, не знала.
— Вот. Я жду ребёнка. И вы нас выгоняете на улицу.
— Катерина, если ты беременна, то от этого только рада буду. Но это не меняет ситуацию с квартирой. Снять жильё вы можете. Работаете оба, значит, потянете.
Она смотрела на меня, и я видела, что ожидала другой реакции. Ожидала, что я испугаюсь, начну извиняться, скажу, ладно, оставайтесь. Не дождалась.
— Вы бессердечная женщина, — сказала она тихо.
— Возможно.
— Андрей, мне плохо, — она положила руку на живот.
Андрей встал, взял её за плечи. Посмотрел на меня.
— Мам, давай не сегодня. Катя устала.
— Хорошо. Ключи от нового замка я дам тебе. Ненадолго, переночевать. Но с утра прошу съехать.
Я дала ему ключ. Они ушли в комнату, закрыли дверь. Я сидела на кухне и пила чай. Слышала их голоса, не слова. Потом стало тихо.
Ночью я почти не спала. Не от переживаний, нет. Просто так бывает, когда сделал что-то важное, и голова крутит это по кругу, проверяет каждый шаг. Я проверяла. Всё было правильно.
Утром, когда я вышла на кухню, их уже не было. Ключ лежал на столе. Рядом записка от Андрея, несколько слов, мелким почерком. «Мама, ты сделала это специально. Я не знаю за что. Позвони, когда захочешь поговорить.» Я сложила записку, убрала в ящик стола. Поставила чайник.
В тот же день позвонила в ЖЭК, узнала про процедуру выписки. Там мне объяснили, что пока Андрей прописан, юридически он имеет право проживать. Но если фактически не проживает, то через суд можно. Я записала всё, спросила, какие документы нужны. Мне дали список. Я его переписала в блокнот аккуратно, как всегда записываю важные вещи.
Ещё через неделю Андрей позвонил сам.
— Мам.
— Слушаю.
— Мы сняли квартиру. На Садовой улице. Однокомнатная, но ничего.
— Хорошо.
— Мам, ты понимаешь, что мы были там законно? Что ты могла просто поговорить?
— Андрей, я много раз говорила. С тобой говорила. Ты слышал, но не слушал.
— Мама…
— Сынок, я тебя люблю. Это не изменилось. Но вы будете жить отдельно. Так правильно.
— А выписка?
— Жду от тебя. Лучше добровольно, это проще.
Он помолчал.
— Ладно. Я приеду в конце месяца, поговорим.
Он приехал в конце месяца, один, без Катерины. Мы сели на кухне. Я поставила чай, достала баранки. Он смотрел на меня и, по-моему, искал в моём лице что-то, какой-то знак, что я передумала, смягчилась, сейчас скажу, ладно, возвращайтесь. Не нашёл.
Мы поговорили про выписку. Он согласился сделать добровольно. Спросил только один вопрос.
— Мам, ты слышала наш разговор тогда? Про дачу?
— Слышала.
Он кивнул. Не стал оправдываться, не сказал, что это не так, не переложил всё на Катерину. Просто кивнул. За это я была ему благодарна.
— Катя беременна? — спросила я.
Он помолчал секунду.
— Нет. Она говорила так, чтобы ты… ну, ты понимаешь.
— Понимаю.
Мы пили чай молча. Потом он ушёл. На пороге обнял меня, быстро, как в детстве. Я прижала его на секунду, отпустила.
Зима прошла спокойно. Я жила одна. Убирала, готовила, ходила на работу. Иногда по вечерам доставала голубую скатёрть, расстилала на тумбочке в коридоре. Смотрела на неё. Вешала фотографию Петра обратно в коридор, на её место. Протирала рамку, говорила ему что-нибудь вполголоса. Про день, про соседей, про то, как у нас во дворе убрали старую горку и поставили новую.
В феврале Андрей позвонил и сказал, что Катерина от него ушла. Сказал это просто, без подробностей.
— Ушла к другому. Руслан, из автосервиса. Она давно его знала.
— Прости, сынок.
— Ничего. Так бывает.
Помолчал.
— Мам, можно я приеду?
— Приезжай.
Он приехал в субботу. Принёс гвоздики, розовые, пять штук. Стоял в дверях, протягивал, смотрел на меня немного виновато.
— Мам, это тебе.
— Спасибо. Заходи.
Я поставила гвоздики в вазу. Нашла вазу ту самую, зелёную, которую Пётр привёз когда-то из командировки. Поставила на стол. Включила чайник. Достала баранки.
Мы сидели на кухне и пили чай. Он рассказывал про работу, про то, что хочет поменять должность, что есть предложение из другого города. Я слушала. Иногда что-то спрашивала. Мы разговаривали нормально, спокойно, как раньше, давно.
Потом он посмотрел на меня и спросил осторожно:
— Мам, ну, может, я временно…
— Нет, Андрей.
— Я бы помог по хозяйству.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты уже взрослый человек. Тебе тридцать два года. Тебе надо жить отдельно. Это правильно.
— Но я же…
— Нет. Пей чай.
Он пил чай. Ел баранки. Потом взял телефон, полистал что-то, убрал. Мы помолчали.
— Мам, ты не одинока?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Это была правда. Я не чувствовала себя одинокой. Может, это странно, но после того, как они уехали, в квартире стало не пусто, а просторно. Это разные вещи. Пустота, она давит. А простор, он даёт дышать.
Я записалась в марте на курсы. Не на танцы, нет, я давно думала про танцы, но всё откладывала, а пока записалась на акварель. Каждый вторник хожу в дом культуры, сижу за мольбертом, рисую. Получается пока не очень. Но мне нравится сам процесс, нравится, что надо думать только о цвете и о линии, больше ни о чём.
В апреле я сделала ремонт. Не весь, только прихожую и кухню. Поклеила обои, называются «Светлая сирень», светло-сиреневые с мелкими белыми ромашками. Мне понравились сразу, как увидела в магазине. Андрей помог клеить, приехал на выходные, мы провозились весь день, заляпали пол, смеялись. Было хорошо.
Потом я купила путёвку. В санаторий «Уральские зори», на двенадцать дней в июне. Физиотерапия, лечебные ванны, сосновый воздух. Тамара Ивановна сказала, что была там три года назад и очень хвалила столовую.
Путёвка лежала у меня в ящике стола, в конверте. Иногда доставала, смотрела. Двенадцать дней только для себя. Не для кого-то, не ради кого-то. Просто для себя.
Жить для себя после пятидесяти пяти, это, говорят, эгоизм. Может, и так. Я всю жизнь жила не для себя. Сначала для Петра, потом для Андрея. Работала на двух работах, чтобы сын ни в чём не нуждался. Пустила их в свой дом, потому что хотела помочь. Помогала. И знаете что, можно помогать из любви, а можно помогать из страха. Из страха, что не поможешь, и тебя за это перестанут любить. Я долго не понимала, из чего помогаю. Теперь понимаю.
Майский вечер был тёплым. Я сидела на балконе в старом плетёном кресле, которое вытащила из кладовки ещё в апреле. Пила чай с мятой. Мяту посадила в горшке прямо здесь, на балконе, она уже пошла в рост, зелёная, пахучая. Внизу во дворе играли дети, где-то сигналила машина. Кто-то из соседей разговаривал на соседнем балконе, я слышала голоса, не слова.
Я думала об Андрее. Думала, позвонит ли он сегодня. В прошлые выходные звонил, рассказывал про работу. Про то предложение из другого города пока молчит. Может, передумал, а может, просто не решил ещё.
Думала о том, как в июне поеду в «Уральские зори». Взяла с собой книгу, давно хотела перечитать одну. Ещё хотела взять акварельный набор, попробовать рисовать пейзаж с натуры. Говорят, там красивые виды.
На балконе было тихо. Мята пахла хорошо. Чай был горячим.
Телефон лежал на столике рядом. Молчал. Я не стала брать его в руки. Если позвонит, услышу.
Солнце уходило за крышу соседнего дома. На небе появились первые розовые полосы, такие бледные, почти незаметные. Я смотрела на них и не думала ни о чём особенном. Просто смотрела.
Налила себе ещё чаю.
В доме было тихо. Обои «Светлая сирень» в прихожей выглядели хорошо, мне нравилось каждый раз, когда я проходила мимо. Голубая скатёрть лежала на тумбочке в коридоре. Фотография Петра висела на своём месте, он смеялся на том снимке, весёлый, молодой, с морем за спиной.
Я не чувствовала вины. Искала её в себе, проверяла, как проверяешь карман, куда что-то положила. Пусто. Не было её.
Может, это плохо. Может, хорошо. Я не знала. Я просто сидела на балконе, пила чай с мятой и смотрела, как темнеет небо над городом.
