— Игорь, нам надо поговорить.
Она сказала это в воскресенье утром, когда он ещё сидел за столом с газетой и чашкой чая. Не повернул голову сразу. Перевернул страницу, отпил глоток, и только потом поднял глаза.
— Ну говори.
Нина поставила перед ним вторую чашку, которую принесла специально, чтобы занять руки. Села напротив. За тридцать два года она столько раз садилась вот так, напротив, и говорила что-то важное. Про детей, про деньги, про ремонт, про больную свекровь. Он всегда слушал так, будто делал одолжение.
— Я хочу развестись.
Игорь не отложил газету сразу. Он её ещё держал несколько секунд, потом медленно опустил на стол.
— Что?
— Я хочу развестись, — повторила Нина. Голос не дрогнул. Она готовилась к этому разговору давно, так долго, что страх успел перегореть во что-то другое. Не в злость, не в решимость даже. Просто в усталость, которая наконец нашла выход.
— Ты серьёзно сейчас?
— Серьёзно.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Или как будто она вдруг сказала что-то на чужом языке и он не уверен, правильно ли понял.
— С чего это вдруг?
— Не вдруг. Я думала об этом долго.
— Долго, — повторил он. — Это сколько?
— Несколько лет.
Игорь откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. Нина знала этот жест. Так он всегда делал, когда разговор шёл не туда, куда ему хотелось.
— И молчала.
— Да. Молчала.
— Почему сейчас?
Она посмотрела в окно. За окном был их двор, старые клёны, которые посадил ещё её отец, скамейка у забора. Всё знакомое до последней ветки.
— Потому что мне пятьдесят восемь лет, Игорь. И я не хочу прожить ещё столько же так, как жила последние годы.
— Как ты жила? — В голосе появилось что-то острое. — Я тебя обижал? Бил? Пил?
— Нет.
— Тогда что?
Нина взяла свою чашку. Чай был ещё тёплый.
— Ты никогда не спрашивал, как я. Не как дела на работе, не про здоровье. Просто как я. Что я чувствую. Что мне нужно. За тридцать два года, Игорь.
— Я что, обязан каждый день спрашивать?
— Не каждый день. Хотя бы иногда.
Он фыркнул.
— Вот это причина для развода? Что я не спрашиваю, как ты?
— Это часть причины.
— А что ещё?
Нина думала, как ответить. Не потому что не знала. Потому что знала слишком много, и всё это было невозможно уложить в один разговор за утренним чаем.
— Я устала быть невидимой в собственном доме.
Он молчал. Барабанил пальцами по столу.
— Невидимой. Хорошее слово. Это тебе дочка подсказала?
— Нет. Это я сама придумала.
— Где жить собираешься?
— Здесь.
— Здесь, — повторил он и усмехнулся как-то нехорошо. — А я где?
— Дом оформлен на меня, Игорь. Ты это знаешь. Я предлагаю тебе дачу и машину. Это честно.
Он встал резко, так что стул скрипнул по полу. Прошёл к окну, повернулся спиной. Нина смотрела на его плечи, которые напряглись под рубашкой.
— Значит, ты меня выгоняешь.
— Я предлагаю тебе то, что у нас есть, разделить по-человечески.
— По-человечески. — Он обернулся, и лицо у него было такое, какого она не видела давно. Не злое даже, а обиженное. Как у мальчишки, которому не дали то, что он считал своим. — Дача и машина. Я тридцать два года в этом доме прожил, а ты мне дачу и машину.
— Ты в нём жил. Он строился моими родителями, оформлен на меня. Ты это знал с самого начала.
— И поэтому ты выставляешь меня за дверь.
— Я не выставляю. Я прошу вывезти вещи и…
— Вывезти вещи. — Он засмеялся, но смех был нехороший. — Нина, ты понимаешь, что ты говоришь? Мы прожили вместе больше тридцати лет. У нас двое детей. И ты говоришь мне вывезти вещи, как будто я здесь квартирант.
— Игорь…
— Что?
— Я не хочу ссориться. Я просто хочу пожить для себя. Наконец. Мне пятьдесят восемь, и я хочу хоть немного пожить так, как мне нужно.
Он долго смотрел на неё. Потом взял со стола газету, скомкал, бросил обратно.
— Понятно, — сказал он и вышел из кухни.
Нина сидела ещё несколько минут. Прислушивалась к звукам в доме. Вот хлопнула дверь в спальню. Вот прошли шаги по коридору. Потом хлопнула входная дверь, и стало тихо.
Она допила чай. Он уже совсем остыл.
Позвонила Катя часа через два. Нина как раз складывала постиранное бельё, и телефон застал её посреди этого занятия.
— Мам, папа мне позвонил.
— Я так и думала.
— Что происходит?
— То, что и происходит. Мы разводимся.
— Мама. — Пауза. — Это серьёзно?
— Серьёзно, Катюш.
Старшая дочь замолчала. Нина слышала, как она дышит на той стороне провода. Кате было тридцать лет, она работала бухгалтером в строительной компании, жила с мужем и двумя детьми в соседнем районе. Хорошая дочь, внимательная, всегда рядом. Иногда даже слишком рядом.
— Ты можешь объяснить? Нормально, без этих… Просто объясни мне, что случилось.
— Ничего не случилось. Именно что ничего не случилось. За очень много лет.
— Это несерьёзная причина для развода.
— Для меня серьёзная.
— Мама, вам шестьдесят лет скоро. Обоим. Ты понимаешь, что ты будешь одна?
Нина положила полотенце на стопку. Подровняла края.
— Понимаю.
— И ты не боишься?
— Боюсь. Но я ещё больше боюсь прожить следующие двадцать лет так же, как последние.
— Как последние. — Катя говорила почти шёпотом. — Мама, вы с папой всегда нормально жили. Никто не орал, не скандалил. Что ты имеешь в виду?
— То и имею. Нормально жили. Вот именно. Нормально, без всего остального.
— Без чего?
Нина не знала, как объяснить дочери то, что, возможно, вообще сложно объяснить человеку в тридцать лет. Она и сама долго не могла назвать это словами. Пустота, которая не болит, не кричит, а просто тихо забирает что-то важное каждый день. По маленькому кусочку. Так незаметно, что начинаешь думать, что так и должно быть.
— Я объясню тебе потом, хорошо? Когда смогу нормально. Сейчас просто прими это как факт.
— Мама, может, надо поговорить? К кому-нибудь сходить?
— К кому?
— Ну, не знаю. К психологу, например.
— Катюша. Я ходила к психологу три года назад. Ты не знала.
— Что?
— Вот. Три года назад. Я ходила к специалисту почти полгода. Именно для того, чтобы понять, что мне делать дальше. Я не с бухты-барахты это решила.
Катя молчала долго.
— Папа не знает?
— Нет.
— Боже.
— Катя, не надо так. Это не трагедия. Это просто решение, которое я давно должна была принять.
— Легко говорить.
— Нет, — возразила Нина. — Совсем не легко. Но правильно.
Сын позвонил вечером. Антон жил в другом городе, работал на производстве, виделись они два-три раза в год. Ему было двадцать восемь, и он недавно сам пережил расставание с девушкой, с которой прожил четыре года.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Папа написал смс. Что-то про развод.
— Да, мы разводимся.
— Понял. Ты уверена?
— Уверена.
— Ладно, — сказал он просто. Без лишних вопросов.
Нина даже удивилась.
— И всё?
— А что ещё? Это ваше дело, мам. Ваше и папино. Я не буду лезть. Главное, что ты сама знаешь, чего хочешь.
— Знаю.
— Тогда всё нормально, — сказал он. — Если помощь нужна, скажи.
Она положила трубку и подумала, что Антон в свои двадцать восемь понял что-то важное. Что-то, чего не понимала Катя, хотя та была старше и по всем меркам мудрее.
Следующие дни прошли в каком-то подвешенном состоянии. Игорь не ночевал дома. Потом появился за вещами. Нина специально ушла к соседке, Вере Павловне, чтобы не быть дома в это время. Не потому что боялась, а потому что не хотела видеть, как он ходит по комнатам с сумками. Это было бы слишком. Для обоих.
Катя приезжала каждый день. Привозила еду, сидела на кухне, спрашивала одно и то же другими словами. Почему именно сейчас, мама. Вы ведь так долго прожили. Ты подумала о последствиях. Нина отвечала терпеливо, повторяла одно и то же, иногда просто молчала. Катя воспринимала молчание как согласие с её доводами и снова начинала говорить.
— Ты будешь одна в этом большом доме.
— Я и сейчас почти одна в нём.
— Мама, это не одно и то же. Когда совсем одна и когда просто… Ну ты понимаешь.
— Понимаю. Только не всегда присутствие человека рядом лучше, чем его отсутствие. Иногда одиночество вдвоём тяжелее, чем одиночество в одиночку.
Катя смотрела на неё с тревогой, которая с каждым днём становилась немного другой. Не тревогой за мать, а тревогой за что-то своё. Нина это чувствовала. Может, дочь примеряла эту ситуацию на себя. Может, боялась чего-то в своей жизни, о чём не говорила вслух. Нина не спрашивала. У каждого свои вопросы.
Однажды Катя приехала с мужем Сергеем. Тот был немногословный, рассудительный мужчина, которого Нина уважала за спокойствие. Он выпил чай, послушал их разговор и в какой-то момент сказал:
— Нина Сергеевна, вы правы, что решили сами. Это ваша жизнь.
Катя посмотрела на него так, что стало ясно: разговор у них продолжится дома.
Игорь позвонил через неделю. Нина как раз была в огороде, перебирала прошлогоднюю рассаду.
— Нина.
— Слушаю.
— Ты серьёзно думаешь, что так всё и останется?
— Да.
— Я документы не подпишу.
Она воткнула лопатку в землю. Выпрямилась.
— Подпишешь. Рано или поздно.
— Нина, я хочу знать правду. Есть кто-то другой?
— Нет.
— Не верю.
— Это твоё право.
— Значит, ты просто так. Из принципа.
— Не из принципа. Из желания наконец пожить для себя.
— Для себя. — Он помолчал. — Понятно. А я, значит, тридцать два года был обузой.
— Не обузой. Просто нас давно нет, Игорь. Как пары нет. Есть два человека, которые живут под одной крышей и делают вид, что всё нормально. Я устала делать вид.
— Ты готовишь дом для кого-то.
— Перестань.
— Нет, это же логично. Раз я мешаю.
— Ты мне не мешаешь. Ты мне просто больше не нужен. Прости, что так говорю, но это честно.
Он бросил трубку. Нина постояла немного, глядя на грядки. Потом взяла лопатку и продолжила работать.
Через несколько дней Катя позвонила встревоженным голосом.
— Мама, ты где?
— Дома. Почему?
— Я только что разговаривала с папой. Он говорит, что хочет приехать за какими-то документами. Я не поняла. Ты уже отдала ему всё?
— Я уезжаю к тебе на несколько дней, пока он вывезет оставшееся. Мы так договорились.
— Приедь сейчас. Пожалуйста.
— Хорошо.
Нина собрала небольшую сумку. Взяла кошку, которую Игорь никогда особо не любил. Рыжая Муська зафыркала в переноске, но смирилась. По дороге к Кате Нина смотрела на весенние улицы и думала, что давно не замечала, как выглядит город. Всегда куда-то торопилась, всегда что-то надо было сделать.
У Кати было хорошо. Шумно, по-домашнему. Внуки, восьмилетний Гриша и пятилетняя Маша, налетели сразу, потащили показывать какие-то рисунки, Муська была выпущена на волю и тут же забилась под диван. Нина пила чай, слушала детей и думала, что вот так и должно быть. Вот этого она хотела. Не тишины в пустом доме, а тишины внутри. Когда снаружи шумно и радостно, а внутри спокойно.
Она прожила у Кати четыре дня. На пятый позвонила соседка Вера Павловна.
— Нина, ты скоро приедешь?
— Планировала завтра. Что-то случилось?
— Ну… — Вера Павловна помолчала. — Ты приедь сначала. Поговорим.
Что-то в её голосе было не так. Нина почувствовала это сразу, но не стала расспрашивать. Поехала вечером того же дня.
Вера Павловна встретила её у калитки. Пожилая женщина, бодрая, всегда прямая, а тут стояла как-то иначе. Взяла Нину за руку.
— Ты только не пугайся сразу.
Нина открыла дверь своего дома и замерла на пороге.
Это был её дом. Она узнавала стены, потолок, окна. Но всё остальное было так, как будто здесь прошёл какой-то вихрь. Встроенная кухня, которую они делали восемь лет назад, которую она выбирала по каждому сантиметру, была вырвана. Прямо со стеной. Дыры в штукатурке зияли, как раны. Новый ламинат, который они положили два года назад, был поднят в нескольких местах. Диван в гостиной порезан. Не поврежден, не сломан, а именно порезан, аккуратными такими полосами, будто кто-то работал с умыслом.
Нина стояла и смотрела.
— Он был вчера, — сказала Вера Павловна тихо. — Я видела, как приехал. Потом слышала шум. Думала, вещи вывозит. Только сегодня утром заглянула в окно…
— Хорошо, — сказала Нина. Голос был ровный.
— Нина…
— Всё хорошо, Вера Павловна. Спасибо, что позвонила.
Она прошла по дому. Медленно, из комнаты в комнату. Спальня почти не тронута, только ящик с документами был открыт и что-то перерыто. Ванная целая. Но кухни не было. Просто не было кухни. И это маленькое обстоятельство почему-то дошло до неё острее всего. Кухня была местом, где она проводила половину своей жизни. Готовила завтраки, обеды, ужины. Закатывала варенье. Разговаривала с детьми за столом. Пила чай по утрам, когда дом ещё спал.
Нина села на пол посреди гостиной, на холодный ламинат рядом с порезанным диваном, и заплакала.
Она не плакала давно. Наверное, года три, если не больше. Даже у психолога не плакала, только говорила ровно и разбирала всё по полочкам. А тут просто сидела на полу и плакала. Не от того, что жалко мебель или кухню. Не от того, что нужны деньги на ремонт. А от того, что только сейчас, среди этого разгрома, она по-настоящему поняла, что имела дело с человеком, которому было всё равно. Не злым человеком, не плохим даже. Просто с тем, кому было всё равно.
Тридцать два года она жила рядом с человеком, которому было всё равно.
Вот почему она плакала.
Потом вытерла лицо. Позвонила Кате.
— Кать, приедешь?
— Уже еду. Сергей тоже. Что случилось?
— Папа был в доме.
Пауза.
— Что он сделал?
— Приедь, увидишь.
Катя приехала через сорок минут. С Сергеем и, неожиданно, с соседкой Людой с первого этажа их старого дома, которая оказалась рядом. За ними на её машине приехал Антон. Нина не ожидала сына, но тот, оказывается, взял отгул и сел в машину, как только услышал голос сестры.
Они стояли посреди кухни без кухни и молчали.
— Боже, — сказала Катя наконец.
— Он сказал, что я готовлю дом для кого-то, — произнесла Нина. — По телефону. Сказал, что не допустит этого.
— Он это сказал тебе?
— Да.
Антон сел на подоконник. Посмотрел в окно, потом на мать.
— Мам, ты в порядке?
— Да.
— Документы на дом?
— Целы.
— Хорошо. — Он помолчал. — Завтра займёмся.
Катя ходила по комнатам, и по её лицу было видно, как она работает с этим внутри себя. Злилась, это чувствовалось. Но злилась сдержанно, потому что была воспитана именно так.
— Мам, надо в полицию.
— Нет.
— Почему нет? Это порча имущества, это…
— Нет, Катя. Не надо.
— Мама, он не должен вот так просто…
— Катюша. — Нина посмотрела на дочь. — Ему не всё равно, понимаешь? Если бы было всё равно, он бы просто уехал. Он это сделал, потому что ему больно. Я не оправдываю. Но и судить через полицию не буду. Не хочу больше никакой войны с ним.
Катя долго смотрела на мать.
— Ты его ещё и жалеешь?
— Нет. Просто я устала воевать.
Сергей уже звонил кому-то. Через час привезли временную переносную плитку, чайник, несколько тарелок. Вера Павловна принесла суп в кастрюле. Антон с Сергеем прошлись по дому, фотографировали повреждения, составляли список. Деловито, без лишних слов.
Нина сидела за временным столом, который притащили с веранды, и смотрела, как её дом заполняется людьми. Хорошими людьми. Её людьми.
Игорь позвонил на следующий день. Нина ответила.
— Нина, я хочу объяснить.
— Объясняй.
— Ты готовишь дом для кого-то. Я знаю.
— Нет.
— Не ври.
— Игорь, я не вру. Там нет никакого другого человека. Никогда не было. Я ухожу от тебя, а не к кому-то.
— Ты просто хочешь меня унизить. Выгнать и оставить ни с чем.
— Я оставила тебе дачу и машину.
— Дачу и машину! — Он засмеялся этим своим нехорошим смехом. — Я тридцать два года работал, зарабатывал, вкладывал. А ты…
— А ты помнишь, — перебила его Нина спокойно, — кто тридцать два года готовил, убирал, стирал, ездил с детьми по врачам, делал уроки, варил варенье, ремонтировал твои вещи, ездил с тобой на дачу, которую ты забросил на пять лет и вспомнил только сейчас? Ты это помнишь?
Он молчал.
— Это тоже называется вкладывал, Игорь. Просто по-другому.
— Ты всегда умела так сказать, чтобы я был виноват.
— Я не говорю, что ты виноват. Я говорю, что мы оба вложили в эту жизнь. Только я вложила всё, а взамен не получила почти ничего. Ни внимания, ни тепла, ни разговора по душам. Ничего. И я не обвиняю тебя, потому что ты не умеешь иначе. Просто я больше не могу так. И не хочу.
Долгая пауза.
— Ты сломала дверь в кладовке, — сказал он вдруг. Почему-то именно это.
— Что?
— Дверь в кладовке. Я думал, ты починишь, а ты так и не починила. Два года.
Нина посмотрела в потолок.
— Дверь в кладовке. Это твоя претензия ко мне?
— Я говорю, что ты тоже не всегда…
— Всё, Игорь. Дверь в кладовке я починю. Пришли реквизиты для алиментов.
— Каких алиментов?
— Шучу. Прости. — Она помолчала. — Пришли данные нотариуса, к которому мы пойдём. Давай закончим это по-людски.
Она положила трубку и долго сидела с телефоном в руке.
Ремонт начался в мае. Катя взяла на себя поиск мастеров, Антон приехал на выходные и помогал с демонтажом того, что ещё осталось от кухонных шкафов. Сергей привёз со склада своей компании несколько мешков штукатурки по хорошей цене. Нина удивлялась, что они так собрались. Без лишних слов, без пафоса. Просто делали.
Кухню выбирали вместе с Катей. Не такую дорогую, как прежняя, но тоже хорошую. Светлую. Нина долго стояла перед образцами и думала, какую хочет она сама. Не какую удобнее разместить, не какую дешевле. Какую хочет именно она. Это было странное ощущение. Непривычное.
— Мам, эта тебе нравится? — Катя показала на угловую модель с деревянными ручками.
— Нравится. Только я хочу другой цвет. Вот этот. — Нина указала на образец. Спокойный серо-зелёный. — Не стандартный, понимаю.
— Нет, красиво. Бери.
В конце мая она разбирала вещи в спальне. Нашла коробку с фотографиями. Много старых, ещё плёночных. Молодые, незнакомые почти люди на снимках. Вот она в двадцать пять, тонкая, в клетчатой рубашке. Вот Игорь рядом. Смотрит куда-то в сторону, но улыбается. Вот дети маленькие, Катя в платье с рюшами, Антон с лопаткой на даче.
Нина долго сидела над этими карточками. Не с болью, не с сожалением. Просто смотрела, как смотришь на историю, которая уже стала историей. Была жизнь. Была семья. Были хорошие моменты. Никто не отменял этих моментов. Они просто закончились. А теперь начнётся что-то другое.
Она сложила фотографии обратно в коробку. Поставила на полку. Не выбросила.
Документы на развод подали в июне. Игорь пришёл молчаливый, постаревший как-то. Нина старалась не смотреть на него долго. Подписывала, что нужно. После всего они вышли на улицу, постояли у крыльца.
— Ну, — сказал он.
— Ну, — ответила она.
— Береги себя.
— И ты.
Он пошёл к машине. Нина смотрела, как он идёт, сутулясь немного. Ей не было плохо. Ей не было особенно хорошо. Просто было.
В июле Антон приехал на две недели. Помог установить новую кухню. Привёз старый диван из своей квартиры, диван был ещё крепкий, в хорошем состоянии. Нина сначала отказывалась, потом согласилась. В конце концов, почему нет.
По вечерам они сидели с сыном на веранде. Антон пил чай, Нина вязала что-то несложное, больше для рук, чем для дела. Разговаривали о разном. О его жизни, о работе. Иногда молчали.
Однажды он спросил:
— Мам, тебе не жалко?
— Чего?
— Ну, всего. Стольких лет.
Нина подумала.
— Жалко, — сказала она. — Не того, что ушла. Жалко, что столько лет ждала. Думала, что всё само собой изменится. Что он станет другим, или я перестану замечать, или пройдёт само. Не прошло. Вот это жалко.
— Ты должна была уйти раньше?
— Не знаю. Может, должна. Может, нет. Были причины оставаться. Вы с Катей, дом, привычка. Много всего.
— Нас с Катей не надо было держаться.
— Легко говорить сейчас.
Он помолчал.
— Пап позвонил на прошлой неделе.
— Знаю.
— Спрашивал про тебя.
— Что спрашивал?
— Ну, как ты. Одна ли.
— Одна.
— Я так и сказал.
Нина опустила вязание на колени. За забором шумели старые клёны. Темнело поздно, по-летнему.
— Антош, ты осуждаешь меня?
— За что?
— За развод. За то, что так вышло.
Он удивился, кажется, искренне.
— Нет. За что осуждать? Ты взрослый человек. Ты сама знаешь, что тебе нужно.
— Катя осуждает.
— Катя боится. Это другое.
— Чего боится?
— Сама знаешь чего. Что у неё тоже так может выйти. Что приходит момент, когда понимаешь, что живёшь не своей жизнью. — Он поднял кружку. — Это страшно осознавать. Проще тогда сказать, что мама сделала что-то не то.
Нина посмотрела на него. Этот молодой человек с её глазами и отцовской упрямой складкой у рта, который сидел рядом с ней на веранде и говорил такие правильные вещи. Она не знала, откуда он это взял. Может, из своей истории с расставанием. Может, просто умный.
— Откуда ты такой взялся, — сказала она.
Он усмехнулся.
— От тебя, мам. Откуда же ещё.
Осенью Нина записалась на курсы акварели. Давняя мечта, которую она откладывала лет двадцать. Всегда было некогда, всегда что-то важнее. Сначала маленькие дети, потом школа, потом работа, потом ремонт, потом дача. Потом ещё что-нибудь. Теперь некогда не было.
Первое занятие было в субботу утром. Нина пришла немного раньше, долго выбирала кисти в художественном магазине рядом с мастерской. Выбирала долго, несколько раз брала одну, откладывала, брала другую. Продавщица смотрела с лёгким любопытством.
— Вы первый раз?
— Почти. Я занималась когда-то. Очень давно.
— Пальцы помнят, — сказала продавщица просто. — Всё вернётся.
Нина купила три кисти и небольшой блокнот для набросков. Вышла на улицу. Было прохладное сентябрьское утро, листья уже начинали желтеть, пахло чем-то чистым и немного грустным. Она остановилась на тротуаре, подставила лицо солнцу.
Позвонила Катя.
— Мам, ты куда?
— На курсы акварели. Я говорила.
— Ах, это сегодня. Ладно. Вечером позвоню.
— Хорошо, Катюш.
— Мама.
— Да?
— Ты…- Катя помолчала. — Ты выглядишь лучше. Я хотела сказать. По телефону слышно, что лучше.
— Спасибо.
— Ладно, иди на занятие.
Нина убрала телефон в сумку. Пошла по улице. Сумка с кистями качалась на плече, светило неяркое осеннее солнце, и она думала о том, как будет рисовать клёны. Не потому что надо, не потому что кто-то просит. Просто потому что хочется.
В октябре она разобрала наконец ящик с ненужными вещами в кладовке. Там лежало много всего. Старые квитанции, сломанный термометр, какие-то его инструменты, которые он не забрал. Нина сложила инструменты в коробку, поставила в гараж. Может, заберёт когда. А может, нет. Это уже не её забота.
На полке в кладовке стояла банка с засохшей краской и рядом небольшая иконка, которую дала когда-то её мать. Нина взяла иконку, протёрла тряпочкой, отнесла в спальню. Поставила на прикроватную тумбочку. Там и место.
Катя приехала в эти выходные с детьми. Гриша сразу побежал к кошке, Маша потребовала печенья. Нина пекла печенье ещё с утра, знала, что приедут. Сидели втроём на новой кухне. Серо-зелёной, светлой. Катя поглаживала дверцы шкафчиков.
— Красиво получилось.
— Мне нравится.
— Необычный цвет.
— Именно поэтому и выбрала.
Катя посмотрела на мать. Долгим таким взглядом.
— Мам, ты счастлива?
Нина подумала. Не для того, чтобы придумать правильный ответ, а потому что действительно думала об этом.
— Не знаю, — сказала она. — Счастлива, наверное, громко сказано. Я спокойна. Я просыпаюсь утром и не думаю, что опять надо терпеть. Не думаю, что надо подстраиваться. Я думаю, что мне сделать сегодня для себя. Это другое. Это очень другое.
— Ты не жалеешь?
— О чём?
— Обо всём.
— О том, что развелась, нет. О том, что столько лет потеряла на ожидание, немного жалею. Но это уже не исправить. Можно только не тратить зря то, что осталось.
Катя отвернулась. Поправила чашку.
— Я переживала за тебя.
— Я знаю.
— Я думала, что без папы ты не справишься.
— Я сама так думала. Оказалось, справляюсь.
— Оказалось, — повторила Катя тихо. Не с укором, просто так. Задумчиво. И Нина вдруг подумала, что дочь сейчас думает о чём-то своём. О чём-то, о чём пока не говорит вслух.
Они не стали развивать эту тему. Допили чай, позвали детей, Гриша с Машей носились по дому, кошка спряталась под кроватью, осень за окном была тихая и жёлтая.
В ноябре Нина написала Игорю сообщение. Просто. Без лишнего.
«Игорь, ты здоров? Вот и хорошо».
Он ответил через день. «Нормально».
И всё.
Этого было достаточно.
Она стояла у окна кухни, смотрела на клёны. Листья почти все облетели, ветви торчали голые в серое небо. Некрасиво, если честно. Но в этой голости было что-то спокойное. Дерево не притворяется. Зима так зима. Стоит и ждёт.
Муська прыгнула на подоконник, потёрлась об руку.
— Да, — сказала ей Нина вслух. — Живём.
Рыжая кошка зажмурилась и замурлыкала.
Нина взяла чашку, сделала глоток. Тепло прошло по горлу. За окном начинал падать мелкий дождь. На плите стоял суп, которого хватит на два дня. В соседней комнате на мольберте стоял незаконченный этюд с кленовой веткой. На завтра была запись к врачу, потом обед с Катей, а ещё она хотела наконец починить ту самую дверь в кладовке. Давно собиралась.
Жизнь была её. Своя. Без оговорок.
Как это ощущается, когда понимаешь это впервые в пятьдесят восемь лет. Когда стоишь на кухне с чашкой чая, слушаешь дождь и думаешь: вот это моё. Стены мои, тишина моя, кошка моя, суп на плите мой. Никому не должна объяснять, почему закрыла дверь. Никому не должна оправдывать, почему выбрала этот цвет кухни. Никому не должна молчать о том, что важно, только потому что кто-то не хочет слышать.
Это не легко досталось. И до сих пор не до конца ясно, правильно ли всё вышло. Может, можно было как-то иначе. Может, раньше надо было что-то сказать, что-то сделать. Может, и его послушать больше. Эти мысли никуда не делись. Они просто стали тише.
— Ничего не должна, — сказала она кошке.
Муська открыла один глаз, посмотрела с безразличным достоинством и закрыла обратно.
Нина засмеялась.
Первый раз за долгое время засмеялась просто так. Сама себе. В пустой кухне под дождь.
