— Ты точно готова? — спросил Андрей, притормаживая у ворот. — Они не кусаются, честно.
— Готова, — ответила Марина и поправила воротник пальто. — Просто тихо. Думаю.
— Ты всегда так говоришь, когда не готова.
Она посмотрела на него и почти улыбнулась. Почти. Потому что за воротами стоял двухэтажный дом с широкими окнами, за которыми горел свет, и этот свет казался ей сейчас чужим, как свет в чужом городе, куда приехал без билета обратно.
— Андрей, а твой отец… он строгий?
— Папа? — Андрей засмеялся негромко. — Нет. Он деловой. Это разные вещи. Он просто привык, что всё идёт по его плану. Но ты ему понравишься. Я знаю.
Марина кивнула. Вышла из машины. Холодный октябрьский воздух ударил в лицо, и она подумала, что надо было надеть что-то другое. Не это платье. Слишком нарядное. Слишком похожее на попытку.
Ей было тридцать два года. За эти тридцать два она научилась многому. Научилась не ждать от жизни подарков. Научилась не верить, что всё само наладится. Научилась держать спину прямо даже тогда, когда внутри всё сжималось в комок. Детский дом учит этому хорошо. Лучше, чем любая школа.
Андрей взял её за руку. Его рука была тёплой, и Марина на секунду закрыла глаза. Вот это. Вот это она и любила в нём. Простую человеческую теплоту без условий.
Дверь открыла мать. Элегантная женщина лет шестидесяти, в бежевом, с аккуратной стрижкой и очень внимательными глазами.
— Андрюша, — сказала она и обняла сына. Потом посмотрела на Марину. — А вы Марина. Я Галина Сергеевна. Проходите, не стойте на пороге.
В доме пахло едой и чем-то дорогим. Не духами. Просто так пахнут дома, в которых давно живут с достатком. Марина знала этот запах. Она убирала такие дома в двадцать лет, когда только вышла из интерната и пыталась встать на ноги.
Гостиная была большой. Камин, полки с книгами, которые явно не читали, широкий стол уже накрыт. Свечи. Хрустальные бокалы. Марина подумала, что здесь, наверное, всегда так. Что здесь так бывает каждый день, а не только когда приходят гости.
— Папа сейчас спустится, — сказал Андрей. — Он звонил по делам, ты же знаешь его.
— Знаю, — вздохнула Галина Сергеевна, но без обиды. С привычкой.
Марина присела на край дивана и сложила руки на коленях. Она умела ждать. Этому тоже научил интернат. Там всё время чего-нибудь ждёшь. Еды. Тихого часа. Воскресенья. Когда тебя наконец заберут. Марину не забрали ни разу, но она всё равно ждала. Долго.
Она познакомилась с Андреем год назад. В очереди в аптеке, что само по себе звучит прозаично. Он стоял за ней и что-то уронил. Она подняла. Разговорились. Оказалось, живут в соседних кварталах. Оказалось, оба любят одну и ту же пекарню на Садовой. Оказалось, у него есть привычка смеяться раньше, чем шутка закончилась. Марина поначалу не понимала, как к этому относиться. Потом привыкла. Потом полюбила.
Андрей не знал про детский дом долго. Она не скрывала, просто не торопилась. Когда рассказала, он помолчал минуту, а потом сказал: «Ты сильная». Она чуть не поправила его. Хотела сказать: нет, не сильная, просто другого выхода не было. Но промолчала. Иногда лучше промолчать.
Она уже почти расслабилась. Уже почти начала думать, что всё будет нормально, что сейчас спустится какой-нибудь грузный добродушный мужчина, они поговорят о погоде и работе, и она поедет домой с ощущением, что сделала что-то правильное.
Он вошёл с лестницы.
Марина услышала шаги раньше, чем увидела его. Уверенные, тяжёлые шаги человека, который привык, что его слышат. Потом увидела руку на перилах. Потом лицо.
И бокал выскользнул у неё из пальцев.
Он упал не на стол. На ковёр. Не разбился, просто глухо стукнул и лёг набок, и красное вино медленно потекло по ворсу, как что-то живое.
— Ой, — сказала Галина Сергеевна и уже шла за салфеткой.
— Марина, ты в порядке? — Андрей наклонился к ней.
— Да, — сказала она. — Извините. Выскользнул.
Но она смотрела не на бокал. Она смотрела на мужчину, который стоял у лестницы и улыбался. Виктор Павлович Соколов. Шестьдесят лет. Широкие плечи. Седина на висках. Глаза, которые умеют смотреть так, будто они одни знают правду.
Марина видела эти глаза один раз в жизни. Ей тогда было восемь лет, и она стояла за дверью кабинета и слышала, как её отец говорит: «Соколов, ты понимаешь, что это конец? Ты понимаешь, что у меня семья?»
И слышала ответ. Короткий. Спокойный. «Понимаю. Но ничего не могу сделать. Так получилось».
Через три месяца после того разговора отца обвинили в растрате, которой не было. Мама слегла. Потом их не стало. Не сразу. Но достаточно быстро, чтобы Марина в свои девять лет оказалась в государственном учреждении с казёнными простынями и запахом столовой.
— Виктор Павлович, — сказал Андрей, — это Марина. Я тебе рассказывал.
— Знаю, знаю, — Соколов шёл к столу, протянул руку. — Слышал только хорошее. Марина, вы уж простите, что заставил ждать. Дела.
Она пожала руку. Она не знала, как это сделала. Может, потому что в тридцать два года умеешь держать себя в руках лучше, чем в восемь. Может, потому что тело иногда действует само, пока голова ещё не решила, что делать.
— Ничего, — сказала она. — Всё хорошо.
Ужин длился два часа. Марина почти не ела. Она отвечала на вопросы. Где работает? В архитектурном бюро, менеджер проектов. Давно в городе? Лет десять уже. Откуда приехала? Из Саратова. Это была правда. Детский дом был в Саратове.
Соколов говорил мало. Больше слушал. Смотрел. Марина чувствовала его взгляд каждый раз, когда отворачивалась. Он ничего не узнал. Откуда ему узнать? Он видел её один раз в жизни, и ей было восемь лет, и она стояла за дверью. Он вообще не знал, что она была там, за дверью.
Но что-то в нём насторожилось. Она видела это. Он был умным человеком. Умные люди чувствуют, когда рядом что-то не так.
— Марина, вы занимались спортом? — спросил он вдруг.
— Немного. В детстве.
— Осанка хорошая. Сразу видно.
Андрей улыбнулся. Галина Сергеевна разлила чай. Где-то за окном проехала машина. Марина смотрела в свою чашку и думала только об одном. О том, что надо дождаться конца ужина, сесть в машину, доехать домой и там уже решить, что со всем этим делать.
Она дождалась.
В машине Андрей держал её за руку и рассказывал, как хорошо прошёл вечер, как папа явно проникся и что мама вообще потом шепнула ему на кухне что-то хорошее. Марина слушала. Кивала. Смотрела в окно на ночной город.
Дома она долго стояла под горячим душем. Потом сидела на кухне в темноте и пила воду. Маленькими глотками. Медленно.
Она вспоминала отца. Геннадий Иванович Кравцов, инженер-проектировщик. Сорок один год. Он пах табаком и чертежами. Он умел делать из бумаги кораблики, которые действительно плыли. Он называл её «Маринка-картинка» и говорил, что она вырастет и построит самый красивый мост в мире. Она потом выучилась на архитектора. Не мост, но всё равно.
Мама. Нина Алексеевна. Она пела по утрам. Не громко. Себе под нос, пока варила кашу. Марина помнила это так ясно, будто это было вчера. Пение и запах каши. Потом всего этого не стало.
Соколов был партнёром отца по одному проекту. Крупный городской объект. Деньги пропали. Отца обвинили. Потом выяснилось, что схема была сложнее, что там были и другие люди, но к тому времени их семья уже рассыпалась. Марина узнала подробности намного позже, когда стала взрослой и начала искать. Нашла документы. Нашла людей, которые помнили. Нашла имя.
Соколов.
Она не знала тогда, что когда-нибудь встретит его вот так. За праздничным столом. С хрусталём и свечами. Она вообще не думала о встрече. Она просто жила. Работала. Строила себя заново, как строят дом на месте, которое долго пустовало.
Андрей написал ночью: «Ты молодец. Я горжусь тобой».
Она долго смотрела на это сообщение. Потом написала: «Спокойной ночи». И больше не отвечала.
Утром она решила уйти.
Не сказав ничего. Просто уйти. Тихо. Написать Андрею, что она много думала и что всё сложно и что, наверное, им не стоит продолжать. Что-нибудь такое, без правды. Правда разрушила бы его отношения с отцом. А у Андрея не было других близких. Мать. Отец. Всё. И ещё она, но она уйдёт, и это будет больно, но не смертельно.
Это был самый честный план, который она могла придумать. Самый справедливый. По отношению к Андрею.
По отношению к себе.
Она открыла телефон. Начала набирать. «Андрей, мне нужно тебе сказать…»
Телефон зазвонил.
Незнакомый номер.
— Марина Геннадьевна, — сказал голос в трубке. — Это Соколов. Виктор Павлович. Могли бы вы заехать ко мне в офис сегодня? Скажем, в двенадцать?
Она молчала три секунды.
— Зачем?
— Поговорить. Это недолго. Адрес я пришлю.
Значит, он всё-таки что-то почувствовал. Что именно, она не понимала. Но он позвонил. Сам. И это уже было ответом на какой-то вопрос, который она ещё не успела задать.
— Хорошо, — сказала она. — В двенадцать.
Офис был в центре. Восьмой этаж. Приёмная с молчаливой секретаршей. Марина прождала семь минут, хотя пришла точно в срок. Это тоже был сигнал. Маленький. Но она умела читать маленькие сигналы.
Кабинет был большим. Соколов стоял у окна, когда она вошла. Повернулся. Жестом показал на кресло.
— Садитесь, Марина Геннадьевна.
Она села. Он сел напротив, через стол.
— Андрей вас любит, — сказал он без предисловий. — Это хорошо. Он добрый мальчик. Всегда был. Это, наверное, от матери.
— Он хороший человек, — согласилась она ровно.
— Да. — Соколов помолчал. Взял ручку. Покрутил в пальцах. Положил. — Я буду честным. Андрей наследует мой бизнес. Это большая ответственность. И мне важно, кто будет рядом с ним. Рядом с нашей семьёй.
— Понятно.
— Я навёл справки. — Он смотрел прямо. — У вас хорошая репутация на работе. Но ваше прошлое… скажем так, не то, что я ожидал бы для человека рядом с моим сыном. Детский дом. Никаких родственников. Никаких корней. Вы сами себя сделали, я понимаю. Это уважаемо. Но…
— Но, — повторила она.
— Но я хочу предложить вам кое-что. — Он раскрыл ящик стола. Достал чековую книжку. Написал. Протянул через стол. — Это поможет вам начать новую жизнь. Уехать. Открыть своё дело. Где угодно. Сумма достаточная, чтобы не думать о деньгах несколько лет.
Марина взяла чек. Посмотрела на цифры. Хорошая сумма. Очень хорошая. Она знала цену деньгам, потому что долго знала их отсутствие.
— И вы думаете, — сказала она тихо, — что я возьму это и уйду?
— Я думаю, что вы умная женщина. И понимаете, что значит быть в мире с теми, у кого есть возможности. — Он чуть наклонился вперёд. — Авантюристкам с улицы не место в моей семье. Это не оскорбление. Это просто факт.
Она смотрела на него долго. Он не отводил взгляда. Он никогда не отводил взгляда, она в этом была уверена. Такие люди не отводят. Им не нужно.
Потом она медленно разорвала чек.
Не пополам. На четыре части. Аккуратно, почти бережно. Положила на стол.
— Моего отца звали Геннадий Иванович Кравцов, — сказала она. — Инженер. Вы работали с ним двадцать три года назад. Проект городской инфраструктуры. Вы помните?
Что-то в лице Соколова изменилось. Совсем чуть-чуть. Только человек, который умеет смотреть, заметил бы. Марина умела.
— Я работал с разными людьми, — сказал он осторожно.
— Кравцов. Геннадий. Его обвинили в растрате. Деньги исчезли. Он пытался доказать свою правоту два года. Не смог. Потерял всё. Работу. Здоровье. Жену. — Она говорила ровно. Без повышения голоса. Без слёз. — У него была дочь. Восемь лет. Её звали Марина.
Тишина в кабинете стала другой. Плотной. Как будто в ней можно запутаться.
— Я не понимаю, к чему вы ведёте, — произнёс он наконец. Но голос уже был не таким уверенным.
— Вы всё понимаете, — сказала она просто. — Та девочка выросла. Окончила институт. Работает. Строит жизнь. И год назад случайно полюбила вашего сына. Это я. Я та девочка.
Соколов отвёл взгляд. Первый раз. Посмотрел в окно. Долго. Потом вернулся к ней.
— Что вы хотите? — спросил он. И в этом вопросе было что-то, что она не ожидала. Не злость. Не угроза. Почти усталость.
— Ничего от вас. Я пришла, потому что вы позвали. Но теперь, раз уж мы говорим честно, вы должны знать, кто я такая. Не авантюристка. Дочь человека, которого вы сломали.
— Я никого не ломал, — сказал он тихо. — Там были обстоятельства. Там был давление. Там были другие люди, которые…
— Которые что? — Она чуть наклонила голову. — Которые заставили вас? Или просто так получилось? Вы ведь уже говорили это когда-то. Он мне рассказывал. «Так получилось». Это именно те слова?
Он молчал.
— Я не прошу вас каяться, — сказала она. — Это не мой суд. Но я скажу Андрею. Не из мести. Из уважения к нему. Он должен знать, с кем живёт. И что за бизнес принимает. Это его право.
Соколов встал. Подошёл к окну снова. Стоял так с минуту.
— Вы понимаете, что это разрушит семью? — спросил он, не оборачиваясь.
— Я понимаю, что правда иногда разрушает то, что держалось не на том, на чём надо.
— Красивые слова.
— Может быть, — согласилась она. — Но это всё, что у меня есть. Красивых слов и не очень красивой памяти.
Она встала. Взяла сумку.
— Виктор Павлович, — сказала она уже у двери. — Я не хочу вам зла. Правда. Это не то, с чем я живу. Но у вашего сына есть право знать правду о деньгах, которые он однажды получит. Это только моё мнение. Я могу ошибаться.
Она вышла.
В лифте стояла неподвижно. Смотрела в своё отражение в металлической двери. Бледная. Прямая спина. Глаза спокойные. Внутри всё дрожало, но снаружи этого не было видно. Снаружи была просто женщина, которая едет вниз.
Андрей позвонил в три часа.
— Ты что-то хотела мне написать утром. Я видел, что ты начала и не отправила.
Она остановилась посреди тротуара. Люди обходили её.
— Да, — сказала она. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Не по телефону.
— Ты меня пугаешь.
— Не хочу пугать. Просто есть вещи, которые надо говорить лично.
— Я освобожусь в шесть. Приедешь ко мне?
— Приеду.
Она провела три часа дома. Сидела на полу в комнате, прислонившись спиной к дивану. Это была её старая привычка. В интернате, когда было совсем трудно, она сидела на полу. Почему-то пол был честнее, чем кровать или стул. Он просто был, и всё. Твёрдый. Надёжный. Никуда не девался.
Она думала о том, как расскажет. Не о том, расскажет ли. Это она решила. Только о том, как. Какими словами. Где начать. Как не превратить это в обвинение против его отца, потому что это был разговор не про отца. Это был разговор про них. Про то, можно ли строить что-то на земле, где под ногами лежит что-то, о чём один из вас не знает.
В шесть она позвонила в дверь его квартиры.
Он открыл. Увидел её лицо. Отступил.
— Заходи.
Они сели на кухне. Андрей налил чай. Поставил перед ней чашку. Сел напротив. Сложил руки на столе. Смотрел.
— Говори, — сказал он тихо.
И она рассказала.
Всё. С начала. С отца, с проекта, с того разговора за дверью кабинета, который она подслушала в восемь лет. С детского дома, с казённого запаха, с ожидания, которое всегда было и никогда не заканчивалось тем, чем должно было. С того, как росла. С того, как искала правду. С того, как нашла имя.
Потом рассказала про ужин. Про бокал. Про то, как узнала его отца. Про сегодняшний разговор в офисе. Про чек. Про разорванную бумагу.
Андрей не перебивал. Ни разу. Он сидел и смотрел на неё, и она не могла читать его лицо. Это было непривычно. Она всегда умела читать его лицо.
Когда она замолчала, он долго не говорил.
Потом встал. Подошёл к окну. Постоял. Вернулся. Сел.
— Ты хотела уйти, — сказал он. — Не рассказывать. Просто уйти.
— Да.
— Почему не ушла?
Она подумала.
— Потому что это было бы нечестно. По отношению к тебе.
— А по отношению к себе?
— Я привыкла к нечестности по отношению к себе. — Она чуть улыбнулась, горько, одними губами. — Это легче, чем кажется.
Андрей смотрел на неё. Долго. Потом протянул руку через стол. Накрыл её ладонь своей.
— Мариш, — сказал он. Это слово он впервые так сказал. Раньше только Марина. — Мне нужно время, чтобы это осмыслить. Не потому что я тебе не верю. А потому что… это большое. Понимаешь?
— Понимаю.
— Ты не уйдёшь сегодня ночью?
— Куда ты меня гонишь, — сказала она. Голос чуть дрогнул.
— Никуда, — ответил он. — Я просто хочу, чтобы ты осталась.
Она осталась. Они почти не разговаривали до утра. Он лежал рядом и думал. Она чувствовала, как он думает. Его мысли были как тяжёлые предметы, которые перекладывают с места на место, проверяя, куда лучше поставить.
Утром он уехал рано. Написал только: «Нужно кое-что сделать».
Она ждала. Снова. Но это ожидание было другим. Не то детское, холодное и безнадёжное. Другое. Тёплое. Страшноватое. Живое.
Он вернулся к обеду.
— Я был у отца, — сказал он с порога.
Марина не ответила. Только смотрела.
— Мы говорили три часа. — Андрей снял куртку. Повесил. Медленно. — Он не отрицал. Почти ничего не отрицал. Он говорил про обстоятельства, про время, про то, что тогда всё было иначе. Про то, что он не хотел такого конца. Но что деньги нужно было спасать, и что твой отец оказался… неудобен.
Последнее слово он произнёс с усилием. Как будто оно было тяжёлым.
— Он сказал «неудобен»? — спросила она тихо.
— Не дословно. Но смысл такой.
Андрей подошёл к столу. Сел. Она напротив.
— Я сказал ему, что выхожу из бизнеса, — произнёс он ровно. — Что отказываюсь от наследства. Что найду другую работу и начну сам. Он сказал, что я сумасшедший. Что я разрушаю своё будущее из-за женщины. Я сказал, что, может, это первое правильное решение в моей жизни. Мы расстались плохо.
Марина чувствовала, как горло сжимается.
— Андрей, — начала она.
— Не надо, — перебил он. Не грубо. Просто твёрдо. — Не говори, что это лишнее. Не говори, что я не должен был. Я взрослый человек и сам решаю, что мне важно. — Он помолчал. — Мне важна правда. И мне важна ты. Всё остальное можно построить заново.
— Это не так просто, как звучит, — сказала она. — Я знаю, как это. Строить с нуля. Это долго. Это иногда больно.
— Ты же построила.
— Я.
— Значит, знаешь, как. Научишь.
Она смотрела на него и думала, что не заслуживает такого человека. Потом подумала, что это вообще глупая мысль. Что никто никому ничего не заслуживает или незаслуживает. Что люди просто встречаются и решают, оставаться рядом или нет. Это всё.
— Я люблю тебя, — сказала она. Первый раз. Именно так, без обиняков.
— Я знаю, — ответил он. — Я тоже.
Галина Сергеевна позвонила ей через неделю. Сама. Марина не ожидала.
— Я хочу встретиться, — сказала она. — Без Андрея и без Виктора. Просто я и вы.
Они встретились в кафе. Галина Сергеевна пришла без украшений. В простом сером пальто. Без той элегантности, которая была на ужине. Она выглядела уставшей и меньше ростом.
— Вы знали? — спросила Марина прямо, когда принесли кофе.
— Нет, — ответила та. — Не знала подробностей. Знала, что в те годы были какие-то сложные дела. Что Витя принимал тяжёлые решения. Но не знала про вашего отца. — Она помолчала. — Я не оправдываю его. Просто говорю, что не знала.
— Хорошо.
— Андрей сделал свой выбор, — продолжила Галина Сергеевна. — Я на него не злюсь. Он правильный мальчик. Это моя заслуга, наверное. — Она чуть усмехнулась. — А может, вопреки всему. Кто знает. — Она подняла взгляд. — Я хочу сказать одно. Вы не виноваты в том, что так получилось. Ни тогда, ни сейчас. Это я просто хочу, чтобы вы знали. От меня.
Марина держала чашку двумя руками. Тепло от неё шло в ладони.
— Спасибо, — сказала она. Не больше. Иногда больше и не нужно.
Галина Сергеевна кивнула. Они допили кофе, поговорили ещё немного, ни о чём особенном. О погоде, об Андрее, о том, что он с детства боялся собак и до сих пор делает круг, если видит большую. Марина слушала и понимала, что эта женщина делится сыном. Не отдаёт. Именно делится. Это разные вещи.
Они не стали подругами. Но что-то между ними установилось. Что-то, у чего нет точного названия, но что существует и не мешает.
Виктор Павлович не позвонил больше ни разу. Андрей сказал, что они не разговаривают. Что отец зол и считает, что сын совершил ошибку. Что, может, пройдёт время и что-то изменится, а может, нет. Марина не знала, чего хотела бы. Примирения? Справедливости? Она думала об этом иногда, по ночам, когда не спалось. И не находила ответа. Наверное, потому что этот вопрос не имеет ответа. Есть вещи, которые остаются открытыми. Как старые раны, которые затянулись, но место помнишь.
Они с Андреем сняли маленькую студию на окраине города. Четвёртый этаж, без лифта. Вид на парк. Зимой голые деревья, весной всё расцветало так резко, что было похоже на что-то ненастоящее.
Андрей нашёл работу в небольшой строительной компании. Не та должность, к которой его готовили. Другая. Меньше денег. Больше своего времени. Он возвращался домой к восьми и учился готовить. Плохо, честно говоря, но с энтузиазмом. Марина иногда смотрела на него у плиты и думала, что вот так и выглядит что-то настоящее. Не в хрустале и свечах. В неудавшейся яичнице и смехе над собственными ошибками.
Прошёл год. Потом ещё один.
Они жили скромно. Не бедно, нет, но скромно. По-настоящему. Считали деньги. Откладывали. Мечтали о своей квартире. О маленьком доме где-нибудь, где есть земля и можно посадить хоть что-нибудь. Андрей говорил, что хочет яблоню. Марина смеялась и говорила, что яблоня это не быстро, лет пять ждать плодов. Он отвечал, что никуда не торопится.
Она думала иногда об отце. Не с болью уже. Просто думала. Что он, наверное, был бы рад. Не тому, как всё получилось. А тому, что она жива, что строит, что рядом есть человек, который остался, зная всё.
В октябре, ровно через два года после того ужина с упавшим бокалом, она сидела на маленькой кухне их студии. За окном шёл дождь. Андрей ещё не вернулся с работы. Она держала в руках небольшой белый тест. Смотрела на две полоски.
Долго смотрела. Так долго, что стало темно за окном.
Потом услышала, как щёлкает замок.
— Привет, — сказал он с порога. — Что-то случилось? Ты почему в темноте сидишь?
Она встала. Включила свет. Подошла к нему.
— Андрей, — сказала она.
И протянула тест.
Он взял. Посмотрел. Поднял на неё взгляд.
— Мариш, — произнёс он. Тихо и так, будто это слово весило что-то.
— Я не знаю, как ты к этому.
— Я, — начал он и остановился. Потом снова. — Я всё думал, когда мы сможем. Что сначала нужно денег больше, и квартиру побольше, и вообще. А потом думаю, нет. Не сначала. Просто. — Он положил тест на стол. Взял её руки в свои. — Просто вот теперь. Здесь. Пусть маленько и без яблони пока.
Она засмеялась. Неожиданно для себя. Просто смех вышел сам.
— Без яблони пока, — согласилась она. — Но посадим.
— Посадим, — сказал он. — Обязательно.
За окном шёл дождь. Они стояли посреди маленькой кухни, в маленькой студии на четвёртом этаже без лифта, с видом на парк, где весной всё расцветало почти ненастоящим образом. Она думала о том, что прошлое не исчезает. Оно просто перестаёт быть единственным, что есть.
Телефон у Андрея завибрировал. Он не посмотрел.
— Кто это? — спросила она.
Он взял трубку. Взглянул на экран. Помолчал секунду.
— Отец, — сказал он.
Марина не двигалась. Андрей смотрел на экран, потом на неё.
— Ты возьмёшь? — спросила она.
Он долго молчал. Дождь шуршал по стеклу.
— Я не знаю, — ответил он наконец. — Ты как?
