— Мам, давай без истерики, это всего лишь квадратные метры.
Олег говорил спокойно, как говорят с человеком, который заранее не прав. Он даже вилку не отложил. Тянулся к тарелке с заливным, подцеплял кусок, жевал. Будто речь шла о чём-то обыденном, вроде покупки новых штор.
Елена Петровна сидела во главе стола. На ней было бордовое платье, которое она купила два месяца назад специально к шестидесятилетию. Она примеряла его пять раз. Крутилась у зеркала. Думала, что выглядит хорошо.
— Я тебя не понимаю, — сказала она тихо.
— Всё ты понимаешь, — вступила Татьяна. Она сидела напротив брата, накрашенная, в бежевом пиджаке, с аккуратной стрижкой. Татьяна всегда выглядела так, будто сейчас выйдет на переговоры. — Четыре комнаты на одного человека. Ты одна живёшь. Это нерационально.
— Нерационально, — повторила Елена Петровна. Слово прокатилось по языку, как камешек. — Я в этой квартире тридцать лет.
— Вот именно, — сказал Олег. — Тридцать лет. И ещё столько же будешь там сидеть? Мам, я сейчас открываю новое направление. Мне нужны живые деньги. Ты понимаешь, что такое живые деньги?
Елена понимала. Живые деньги. Это когда твоя мать продаёт квартиру.
— А куда я пойду? — спросила она. Очень просто спросила. Без надрыва.
— Есть хороший пансионат, — сказала Татьяна. Она открыла телефон, нашла что-то, протянула матери. На экране была фотография аккуратного здания с зеленью. — «Тихая гавань». Я уже смотрела. Там свой врач, питание, прогулки. Тебе будет хорошо.
Елена смотрела на фотографию. Потом подняла глаза на дочь.
— Тебе сорок лет почти, Таня.
— Тридцать семь.
— Тридцать семь, — кивнула Елена. — Я тебя рожала в двадцать три года. Я тогда уже год одна с Олегом была. Отец ваш только вернулся. И мы жили втроём в однушке, ты помнишь?
— Мам, мы не за этим собрались.
— А за чем? — Голос Елены Петровны не дрогнул. Только в груди что-то сжалось, как бывает, когда резко встаёшь. — За тем, чтобы мой юбилей отметить или за тем, чтобы квартиру мою поделить?
Олег отложил вилку. Посмотрел на сестру. Та чуть дёрнула плечом.
— Мам, ты драматизируешь.
— Я сижу в своём бордовом платье, — сказала Елена. — У меня на столе торт, который я сама пекла три часа. У меня шестьдесят лет сегодня. И мои дети говорят мне: езжай в пансионат, отдай квартиру.
— Не отдай, а продай, — поправил Олег. — Разница большая.
— Для тебя разница. Для меня нет.
За столом стало тихо. В тарелках остывало заливное. Торт стоял нетронутый, шестьдесят свечей на нём так и не зажгли. Елена Петровна смотрела на скатерть. Белую, накрахмаленную, с вышитыми по углам синими цветочками. Эту скатерть она вышивала сама, ещё молодой, когда ждала Олега. Сидела вечерами, когда муж уходил на ночную смену, и вышивала цветочки. Думала: вот будет семья, будет праздничный стол, будут дети.
Дети были.
— Значит, нет, — сказала она.
— Мам.
— Нет, Олег. Это моя квартира. Там папины вещи. Там его книги. Там…
— Папы нет уже восемь лет, — перебила Татьяна. Не грубо. Просто как факт. — Книги можно сдать в библиотеку. Или выкинуть.
Елена Петровна посмотрела на дочь. Долго смотрела.
— Выкинуть, — повторила она.
— Ну, я имею в виду…
— Я поняла, что ты имеешь в виду.
Она встала. Очень медленно, держась за край стола. Пошла на кухню. Там, у плиты, она остановилась и прислонилась лбом к холодному кафелю. Кафель был старый, бежевый, немного потрескавшийся у плинтуса. Андрей клал этот кафель сам, летом девяносто второго, ругался, что плитка неровная, а она смеялась и подавала ему раствор.
Из комнаты слышались голоса детей. Они разговаривали вполголоса. Она не вслушивалась.
Потом вернулась.
— Я подумаю, — сказала она, садясь.
Олег кивнул. Татьяна улыбнулась, и в этой улыбке было что-то облегчённое, будто главное уже сделано.
Они ещё посидели немного. Съели по куску торта, торопливо, без удовольствия. Олег посмотрел на часы. Татьяна убрала телефон. Они уходили уже через час после начала праздника, и Елена стояла в прихожей, смотрела, как они обуваются.
— Ты подумай хорошенько, — сказал Олег, надевая пальто. — Это разумный выход.
— Угу.
— Мам, не дуйся. Это жизнь.
— Угу.
Татьяна чмокнула её в щёку. От неё пахло дорогими духами. Чужими духами, подумала Елена. Она не знала, как называется этот запах. Раньше знала всё про свою дочь. Какой шампунь, какая любимая конфета из коробки «Любимые», где щекотно.
Дверь закрылась.
Елена Петровна стояла в прихожей. Перед ней висело зеркало. В зеркале стояла женщина в бордовом платье с немного размазанной помадой.
Шестьдесят лет.
Она вернулась в комнату. Посмотрела на стол, на остатки еды, на нетронутые почти свечи на торте. Взяла одну свечку. Поставила в держатель. Чиркнула спичкой.
Загадала что-то. Сама не знала что. Или знала, но не хотела формулировать вслух даже для себя.
Свечка горела недолго и погасла сама.
Потом она долго лежала на диване и думала о том, как всё это получилось. Как выросли эти двое, которых она любила больше всего на свете, и стали людьми, которых она не узнаёт.
Олег родился, когда ей был двадцать один год. Муж тогда работал на заводе, она только-только вышла из декрета с первой беременностью, которая закончилась неудачей, и вот, наконец, мальчик. Живой, розовый, орущий. Она плакала от счастья прямо в роддоме, держа его на руках. Думала, что теперь всё будет хорошо.
Андрей был хорошим. Добрым. Только слабым немного, таким, который теряется, когда становится трудно. Когда завод закрылся в девяносто четвёртом, он два года искал работу. А она устроилась в бухгалтерию, потом на две работы, тянула детей, платила за садик, потом за школу. Андрей злился на себя, злился тихо, внутрь, и это его подтачивало. Но она не жалела. Никогда не жалела.
Олег рос умным. В школе решал задачи быстрее всех, в университет поступил сам, без репетиторов. Она гордилась. Когда он открыл первый бизнес, она дала ему все свои накопления, которые копила семь лет. Восемнадцать тысяч рублей, тогда это были большие деньги. Он взял, сказал «спасибо, мам, я верну». Не вернул. Она не напоминала.
Татьяна появилась через два года после Олега. Маленькая, упрямая, всегда знала, чего хочет. Красила ногти с девяти лет. В двадцать семь открыла свой салон красоты, попросила у матери деньги на первый взнос за аренду. Елена взяла кредит. Выплачивала три года. Татьяна вернула половину.
Потом умер Андрей. Это было восемь лет назад. Сердце. Быстро и без предупреждения. Сидел в кресле, читал газету, и всё.
Елена осталась одна в четырёхкомнатной квартире в центре большого города.
Дети приходили. Сначала часто. Потом реже. Потом звонили. Потом писали сообщения на праздники.
Она не жаловалась. Она вообще не умела жаловаться. Всю жизнь умела только делать и терпеть.
Но сегодня что-то треснуло.
Она лежала и чувствовала, как в висках стучит. Нехорошо стучит, плотно, как будто кто-то изнутри давит на черепную кость. Она знала этот стук. Давление.
Встала, пошла на кухню, выпила таблетку. Постояла у окна. За окном горели фонари, шёл редкий апрельский дождь. Очень красиво, подумала она механически.
Потом ноги как-то сами понесли её обратно. Она успела дойти до дивана и почти сесть.
Почти.
В больницу она попала ночью. Это она уже узнала потом. Гипертонический криз, сказали ей врачи. Давление двести на сто десять. Хорошо, что соседи вызвали.
Она не помнила, как упала. Помнила только стук в висках, и белую скатерть с синими цветочками перед глазами, и потом ничего.
Палата была на четыре кровати, но рядом с ней лежала только одна женщина, пожилая, спящая тихо и ровно. В окно светило утреннее солнце. Елена лежала и смотрела в потолок.
Она попросила медсестру принести телефон. Медсестра принесла, сказала, что телефон нашли рядом с ней на полу, он немного треснул, но работает.
Елена позвонила Олегу.
Он не взял трубку. Перезвонил через двадцать минут, коротко: всё в порядке, мам? Командировка, Екатеринбург, не мог говорить. Она сказала: я в больнице. Он помолчал. Сказал: это серьёзно? Она сказала: гипертонический криз. Он сказал: ну, это лечится, ты держись. Сказал, что постарается заехать на следующей неделе.
Татьяне она писала сообщение. Татьяна ответила через час. Написала, что она на ретрите, духовная практика, телефон сдала организаторам, читает сообщения тайком. Написала: «Мам, ты главное лежи, не нервничай». Прислала смайлик с сердечком.
Елена положила телефон на тумбочку. Смотрела в потолок.
Настоящая пустота, думала она, это не когда один человек ушёл. Это когда понимаешь, что звать некого. Что звонишь людям, которые тебя родили в душе своей давно уже отпустили, и они живут дальше, и им хорошо, и это не злые люди. Просто чужие.
Она не плакала. Слёз уже не было. Вчера, наверное, все вышли.
Дмитрий пришёл на третий день.
Она его сразу узнала. Хотя не видела лет пять, а до этого виделись редко и без радости. Высокий, немного сутулый, как его отец. Тёмные волосы с сединой на висках. Лет сорок пять ему было, может, чуть больше. Вошёл в палату осторожно, как входят туда, где не уверены, что рады.
— Здравствуйте, Елена Петровна.
Она смотрела на него. Сын Андрея от первого брака. Который был до неё. Которого она всегда немного боялась, не знала, как с ним быть. Он жил с матерью, потом далеко. Андрей видел его редко, и она в этом, если честно, не слишком мешала. Было как-то неловко, непонятно, зачем этот чужой мальчик в её семье.
— Дима? — сказала она.
— Я. Извините, что без звонка. Не знал, как…
Он остановился у кровати. В руках держал небольшой пакет. Там оказались апельсины и домашнее печенье в коробочке.
— Садитесь, — сказала она.
Он сел на стул рядом. Они немного помолчали. За окном шумел город.
— Это вы меня нашли? — спросила она.
— Я.
— Как?
— Я приехал вас поздравить, — сказал он. Немного опустил голову. — С днём рождения. Знал, что шестьдесят лет. Отец говорил как-то, что это большая дата. Я думал, у вас гости, неловко будет. Но всё равно поехал. Позвонил в домофон, никто не открыл. Подождал. Позвонил ещё раз. Соседи как раз выходили, я зашёл. Позвонил в дверь. Тишина. Мне что-то не понравилось. Попросил соседку с вами позвонить… Она позвонила по телефону соседей напротив, те открыли дверь запасным ключом.
Он замолчал.
— Вы лежали у дивана, — сказал он тихо. — Я вызвал скорую.
Елена смотрела на него. Этот человек, которого она в мыслях всегда называла «чужой», приехал поздравить её с юбилеем. Один. Без звонка, потому что не знал, как. И нашёл её на полу.
— Спасибо, — сказала она.
Слово вышло тихое, но тяжёлое. Как будто за ним стояло много всего, чего она не умела сказать.
— Олег знает? — спросил Дмитрий. — Татьяна?
— Знают.
— Они приедут?
Она помолчала.
— Олег в командировке. Татьяна на ретрите.
Дмитрий кивнул. Больше не спрашивал. Она была благодарна ему за это молчание. За то, что не стал делать вид, что всё понятно, и не стал делать вид, что ничего не понял.
— Вы давно в городе? — спросила она, чтобы что-то говорить.
— Вчера приехал. Специально. Живу в Подмосковье, у меня там дом. Небольшой, но с участком. Я там… — Он чуть улыбнулся. Улыбка была похожа на отцовскую. Осторожная такая. — Яблони посадил. Пять штук. Это долгое дело, яблони.
— Долгое, — согласилась она.
— Я бы раньше приехал, но… Не знал, как вы к этому отнесётесь. После отца прошло время. Вы как будто… Мне казалось, что я вам лишний.
Она не ответила сразу. Потому что это было правдой, и они оба это знали.
— Ты не был лишним, Дима, — сказала она наконец. Не с теплотой, не с раскаянием, просто честно. — Ты был непонятным. Для меня. Я не знала, что с тобой делать.
— Я знаю.
Они снова помолчали. В соседней кровати женщина пошевелилась, вздохнула.
— Расскажи мне про яблони, — сказала Елена Петровна.
И Дмитрий рассказывал. Про то, как купил участок пять лет назад, когда развёлся. Как строил дом сам, с помощью двух рабочих и огромного количества ошибок. Как яблони посадил по совету соседа, старика Семёна, который сказал, что без яблонь дом не дом. Как во флигеле в саду жила до прошлого лета его тёща, потом уехала к сестре в другой город. Как теперь флигель стоит пустой, и он там хранит садовый инструмент, но место жалко.
Елена слушала. Это было странно, слушать его. Он говорил спокойно, без пауз, но и без спешки. Как человек, которому не нужно произвести впечатление.
На следующий день он пришёл снова. Принёс домашний суп в термосе.
— Жена готовила? — спросила она.
— Нет, я сам. Я неплохо готовлю. Это от необходимости.
— Развёлся?
— Шесть лет назад. Есть дочь, Катя. Она в другом городе живёт, но приезжает часто. И внучка у неё маленькая. Машенька. Ей три года. Она меня называет дедуля.
Он говорил это с той особенной интонацией, которая бывает у людей, когда они говорят о самом важном, без украшений.
— Дедуля, — повторила Елена. — Тебе сколько лет?
— Сорок шесть.
— Рановато для дедули.
— Катя рано родила. В двадцать один. Вышла замуж быстро, хорошо вышла. Муж толковый, работает.
— А Машенька приезжает к тебе?
— Каждый месяц на несколько дней. Я для неё сделал качели в саду. Любит очень.
На третий день он снова пришёл. И она вдруг поняла, что ждёт его. Что смотрит на дверь в половине одиннадцатого, потому что он приходит в районе одиннадцати.
— Дима, — сказала она, когда он сел. — Олег и Таня не приедут. Ты это понял?
— Я понял.
— Не осуди их.
Он посмотрел на неё. В его взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только что-то очень прямое.
— Я их не осуждаю, — сказал он. — Я просто здесь.
Именно эти слова. «Просто здесь». Она потом много раз вспоминала их.
Когда она выписалась, он ждал внизу. С машиной. Старая «Волга-24» цвета топлёного молока, ухоженная, блестящая.
— Куда? — спросила она.
— Я бы хотел, чтобы вы поехали ко мне, — сказал он. — На несколько дней. Пока не окрепнете. У меня флигель пустой. Там тепло, тихо. Сад. Воздух.
Она стояла у машины. Апрельский воздух, холодный ещё, пах мокрой землёй. Надо было ехать к себе, в квартиру. Туда, где бордовое платье висит на спинке стула и нетронутый торт в холодильнике.
— Поедем, — сказала она.
Они ехали молча почти час. За городом открылись поля, лес, серое небо с просветами. Она смотрела в окно. Думала о том, что последний раз была за городом лет восемь назад, когда Андрей был жив и они ездили на дачу к его сестре.
— Дима, — сказала она.
— Да.
— Ты не обязан.
— Я знаю.
— Я тебе не родная.
Он чуть помолчал. Потом сказал:
— Отец вас любил. Очень. Он мне говорил. Говорил, что вы сильная. Что с вами он чувствовал себя… как дома.
Она смотрела в окно. Что-то подступило к горлу, тупое и тёплое одновременно.
— Он тебе говорил про меня?
— Много говорил. Мы звонили друг другу каждое воскресенье, последние лет десять перед… Каждое воскресенье. Он рассказывал про вас. Про вашу жизнь. Я знаю, как вы любите пить чай с мёдом. И что вы не переносите чабрец. И что у вас в детстве была собака по имени Мухтар.
Она засмеялась. Неожиданно для себя засмеялась, коротко.
— Мухтар. Надо же, он помнил.
— Он всё про вас помнил, Елена Петровна.
Она отвернулась к окну. Потому что слёзы, которых не было три дня в больнице, вдруг появились. Без истерики, тихо. Просто потекли, и она не стала их вытирать.
Дом у Дмитрия был деревянный, крепкий, с большим участком. Яблони стояли ещё голые, без листьев, только набухали почки. В саду пахло прелой листвой и чем-то влажным, весенним.
Флигель был небольшой: одна комната, маленькая кухонька, душ. Всё чистое, простое. Стол, кровать с белым бельём, окно в сад.
— Ключ вот, — сказал Дмитрий. — Дверь в дом всегда открыта. Ходите, когда хотите. Хотите побыть одна, никто не мешает.
Она стояла посередине маленькой комнаты. Смотрела на белую занавеску на окне.
— Мне стыдно, Дима, — сказала она вдруг.
— За что?
— За то, что я тебя всегда держала на расстоянии. Ты приезжал к отцу, а я… Я делала вид, что в другой комнате дела. Или уходила в магазин. Я думала, что ты чужой. Что ты из другой жизни Андрея. И эту жизнь я не хотела видеть.
— Понимаю, — сказал он просто.
— Это нехорошо было.
— Это было человечески, — сказал он. — Вы не злой человек, Елена Петровна. Просто у каждого свои границы, за которые страшно пустить.
Она посмотрела на него.
— Ты на него похож. Голосом особенно.
— Говорят.
— И терпеливый так же. Андрей тоже никогда не давил.
— Это от него и взял.
Первый вечер она провела одна во флигеле. Дмитрий принёс ужин: гречневую кашу с грибами и хлеб. Постучал, оставил у порога, ушёл. Она поела. Потом долго сидела у окна. В темноте сада что-то шуршало, птицы устраивались на ночь. За домом светились окна, и в одном из них двигался силуэт Дмитрия. Он что-то делал на кухне. Просто жил своей жизнью, не ожидая от неё ничего.
Это было странно. И хорошо.
Среди ночи она проснулась от того, что думала об Олеге. Вспомнила, как он был маленький. Как боялся грозы и прибегал к ней в постель. Как она обнимала его, тёплого, пахнущего детским мылом, и он сразу засыпал. Лежала и думала: куда он делся, тот мальчик? Вырос и стал кем-то другим, кто смотрит на четыре комнаты и считает квадратные метры.
Утром она вышла в сад. Воздух был холодный, но солнечный. Дмитрий уже возился у яблонь, что-то подрезал.
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе. Спали?
— Так, урывками.
— Чай готов. Заходите.
За чаем она сказала:
— Дима, я хочу поговорить про квартиру.
Он поднял голову.
— Дети правы в одном, — сказала она. — Одной мне там делать нечего. Четыре комнаты. Я хожу по ним, как… Как гость.
— И что?
— Я хочу переписать квартиру на тебя.
Он поставил кружку на стол.
— Елена Петровна.
— Дай договорю. Ты единственный человек, который… — Она остановилась, подбирая слово. — Который пришёл. Не потому что надо. Просто пришёл. Я всю жизнь давала своим детям, и это правильно. Мать должна давать. Но в этот раз я хочу дать тебе. Не из жалости к себе. Из справедливости.
Он долго молчал.
— Вы понимаете, что они рассердятся?
— Понимаю.
— Очень рассердятся.
— Я знаю, Дима. Но квартира моя. И я решаю, кому.
— Я не возьму её просто так, — сказал он. — Это не…
— Тогда за рубль. Юридически это законно. Я узнавала.
Он смотрел на неё. В его взгляде смешалось несколько вещей сразу.
— Вы точно этого хотите?
— Точно.
— Дайте мне подумать до завтра.
— Хорошо.
На следующий день он сказал: да. Но с условием. Она живёт в флигеле столько, сколько захочет. Без разговоров, без сроков. Это её дом тоже.
Юридические дела заняли почти два месяца. Нотариус, документы, оформление. Дмитрий возил её в город, ждал под конторой, потом они заходили в кафе и пили кофе, и она рассказывала ему про то, как Андрей первый раз привёл её в эту квартиру. Как они въезжали, как она клеила обои, синие, в белую полоску, а Андрей говорил, что синие обои это плохая примета, а она смеялась.
Телефон она сменила в мае. Просто пошла в магазин, купила новую «Ладу» модели попроще, вставила новую карточку. Старый телефон оставила в ящике стола во флигеле. Новый номер знал только Дмитрий и его дочь Катя.
Это было странное ощущение. Тишина. Настоящая, плотная, как вата. Никаких сообщений. Никаких звонков.
Первую неделю она ждала чего-то. Потом перестала ждать.
Через соседку Нину, которая жила напротив в старой квартире и изредка звонила Дмитрию, он узнавал, что происходит. Нина звонила сама: говорила, что Олег приехал, стучал в дверь, потом ругался по телефону с кем-то. Что Татьяна прислала письмо. Что снова приехал Олег, уже с женщиной, наверное, с юристом, и долго разговаривал в подъезде с Ниной, спрашивал, где мать.
— Нина сказала, что она не знает, — говорил Дмитрий, пересказывая. — Нина молодец, держится.
— Что Олег говорил?
— Говорил, что вы поступили несправедливо. Что это его наследство. Что он будет судиться.
Елена слушала. Она в этот момент чистила картошку. Руки двигались ровно, без дрожи.
— Пусть судится, — сказала она. — Квартира была моя. Я в полном уме её оформила. Нотариус это подтвердит.
— Я знаю. Но неприятно, наверное.
— Неприятно, — согласилась она. — Но не так, как было на юбилее.
Татьяна, по словам Нины, написала письмо. Бумажное, что удивительно. Нина нашла его в почтовом ящике, позвонила Дмитрию, он сказал: прочитайте ей. Нина прочитала по телефону.
Татьяна писала, что мать поступила эгоистично. Что Дмитрий воспользовался её состоянием. Что она в разных выражениях не считает это родство настоящим и что мать предала свою семью.
Елена слушала. За окном шумел тёплый июньский дождь.
— Прочитала, — сказала Нина в трубку. — Что передать, если напишут ещё?
— Ничего не надо передавать, Нина, — сказала Елена. — Просто скажи, что не знаешь, где я.
Она положила трубку и пошла в сад.
Яблони уже цвели, запоздало, в конце мая. Белые цветы, мелкие, с розоватым, пахнут нежно и недолго. Она встала под одной яблоней и просто дышала.
Думала о Татьяне. О письме. О слове «предала».
Я предала? Или это называется как-то иначе, когда человек наконец перестаёт давать туда, где не ждут?
Она не нашла ответа. Яблони пахли.
Лето выдалось тёплым. Елена обустроила флигель по-своему. Повесила занавески, которые купила сама, льняные, в мелкую клетку. Поставила на подоконник горшок с геранью. Принесла из дома Дмитрия старую скамеечку и поставила у двери флигеля. Сидела по вечерам, пила чай, смотрела на сад.
Дмитрий не мешал. Он вообще умел не мешать. Утром здоровались, иногда вместе пили кофе, иногда нет. Он работал удалённо, что-то связанное с проектами по строительству, она не вникала. По вечерам он возился в саду.
Иногда они разговаривали. По-настоящему, не о делах. Он рассказывал про отца, про вещи, которых она не знала. Как Андрей в молодости хотел быть художником. Как он умел рисовать, но стыдился этого, считал, что мужчина должен делать что-то серьёзное. Как в последние годы снова взял карандаш и рисовал в блокноте, просто для себя.
— Он мне показывал иногда, — говорил Дмитрий. — Рисовал пейзажи. Очень точно. Детали все на месте.
— Я не знала, — говорила Елена.
— Не хотел, наверное, чтобы знали. Или не умел рассказывать.
— Не умел. Он вообще многого не умел говорить. Делал, но не говорил.
— Это семейное, — усмехался Дмитрий.
Она улыбалась. И думала, что вот ведь странность. Этот человек, которого она не пускала в жизнь двадцать лет, оказался последним кусочком Андрея. Живым кусочком. Который помнит вещи, которых она сама не знала.
В июле приехала Катя с Машенькой.
Катя была невысокая, темноволосая, шустрая. Она сразу понравилась Елене своей прямотой. Зашла, представилась, пожала руку и сказала:
— Папа мне про вас рассказал. Я рада, что вы здесь.
Без лишнего. Просто, прямо.
А Машенька. Машенька была маленькая, рыжеватая, с огромными серыми глазами и такой серьёзностью во взгляде, которая бывает только у маленьких детей, когда они встречают нового человека и изучают его целиком.
Она подошла к Елене, остановилась в двух шагах, смотрела.
— Это баба Аня, — говорила ей Катя. Потому что Аня была имя Дмитриевой тёщи, которая жила во флигеле раньше, и Машенька привыкла, что флигель, это «баба Аня».
— Баба Аня ушла, — объяснял ей Дмитрий. — Теперь здесь живёт Елена Петровна.
Но Машенька смотрела на Елену и говорила:
— Баба Аня.
И тянула к ней руку.
Катя смеялась и объясняла, что она перепутала. Елена опускалась на корточки и смотрела девочке в глаза.
— Баба Аня так баба Аня, — сказала она. — Меня можно так называть.
Катя смотрела на неё чуть удивлённо.
— Вы не против?
— Нет.
Машенька взяла её руку маленькой тёплой ладошкой. Просто взяла и держала. Смотрела со своей серьёзностью.
Вот тут у Елены Петровны что-то случилось внутри. Что-то сдвинулось. Тихо, без слов, без объяснений. Просто маленькая тёплая рука в её ладони.
В августе она первый раз испекла блинчики с корицей.
Это произошло потому, что Машенька, которая осталась с дедулей на три дня пока Катя была по делам, нашла на полке во флигеле старую банку корицы. Понюхала, сморщила нос, потом ещё раз понюхала и сказала:
— Вкусно пахнет.
Елена взяла банку, открыла, поднесла к носу.
Корица. Запах детства. Запах зимних вечеров, когда она пекла блины Олегу и Татьяне, а они крутились на кухне и мешали, и она ругала их нарочито сердито, а сама была счастлива. Тогда они были маленькими и любили её безусловно. Тогда никто не считал квадратные метры.
— Будем печь блинчики, — сказала она Машеньке.
— С этим? — Машенька ткнула пальцем в банку.
— С этим.
Они пошли к Дмитрию на кухню. Он уступил без лишних слов, только поставил два стула к столу. Сам ушёл в сад.
Машенька стояла рядом на стуле и мешала тесто. Серьёзно, со всем вниманием. Высовывала язык от усердия.
— Баба Аня, а зачем мешать?
— Чтобы не было комочков.
— А если комочки?
— Тогда невкусно.
— Понятно, — говорила Машенька и мешала ещё тщательнее.
Когда блинчики были готовы, посыпанные корицей и сахаром, они ели прямо на кухне. Машенька ела аккуратно, маленькими кусочками, и на щеке у неё осталась полоска сахара.
— Вкусно? — спросила Елена.
— Очень, — ответила Машенька. И добавила: — Ты моя баба Аня.
Елена вытерла ей щёку полотенцем.
— Твоя, — согласилась она.
Потом пришёл Дмитрий, съел три блинчика и сказал, что это лучшее, что он ел в этом году. Она отмахнулась, но была довольна. Тихо довольна, как бывает, когда хорошо и не нужно это объяснять.
К осени она завела привычку. Каждое утро выходить в сад с кружкой чая. Смотреть, как яблони меняются. Сначала осыпались цветы, потом налились маленькие зелёные яблочки, потом яблоки стали крупнее, краснее. Дмитрий говорил, что в этом году хороший урожай.
Однажды она сама, без его помощи, собрала упавшие яблоки. Сложила в корзину. Потом сварила варенье. Поставила на полку во флигеле семь банок. Смотрела на них долго.
Семь банок яблочного варенья. Она сделала это. Сама, для себя, для флигеля, для кухни Дмитрия. Не потому что кто-то попросил. Просто потому что хотела.
Это было такое маленькое, но настоящее.
Олег написал ей письмо через нотариуса. Официальное, с печатями. Она получила его в сентябре. Нотариус зачитал. Олег оспаривал передачу квартиры, утверждал, что его мать находилась в нестабильном состоянии и не могла принимать взвешенные решения. Нотариус сказал, что это стандартная процедура и, скорее всего, ничем не кончится, потому что при оформлении была справка от врача о её полной дееспособности.
Она выслушала. Кивнула. Вышла из конторы.
Дмитрий ждал на улице, у машины.
— Как?
— Судится, — сказала она.
— Я ожидал.
— Я тоже.
— И?
— И ничего, Дима. Пусть. Правда на нашей стороне. А он пусть делает, что считает нужным.
Он посмотрел на неё.
— Вы держитесь хорошо.
— Я не держусь, — сказала она. — Просто у меня больше нет сил на то, что меня разрушает. Кончились силы. Это не стойкость. Это просто конец одного и начало другого.
Они поехали домой. Она смотрела в окно. За окном осень, рыжая и настоящая. Листья летели медленно. Красиво, подумала она. Просто красиво.
Татьяна не писала больше писем. Нина, которая изредка звонила Дмитрию, сказала, что в квартире теперь тишина, замок сменён, и новые жильцы въедут в ноябре. Дмитрий передал ей это осторожно.
Елена слушала.
— Пусть живут, — сказала она. — Хорошие пусть попадутся люди.
Она не сказала это горько. Сказала так, как говорят про что-то, что уже закончилось и болеть перестало. Не совсем перестало. Но почти.
По ночам она иногда думала об Олеге. О том мальчике, который боялся грозы. Он до сих пор жил где-то внутри неё, этот мальчик. Она не могла его вычеркнуть. Не хотела.
Но между тем мальчиком и сегодняшним Олегом, который прислал письмо через нотариуса, было такое расстояние, что она не знала, как его измерить.
Может, он ещё вернётся. Позвонит. Скажет что-то. Может, нет. Она не строила планов в эту сторону.
В ноябре Машенька приехала снова. Теперь уже на неделю. Катя привезла её и уехала по делам. Машенька жила у дедули, но большую часть времени проводила во флигеле, у «бабы Ани».
Они читали книжки. Лепили из пластилина. Рисовали кривые дома с большими жёлтыми окнами. Машенька рисовала людей без шеи, с круглыми руками, и подписывала каждого. Один человечек был «баба Аня», другой «дедуля», третий «Катя».
— А это кто? — Елена указала на четвёртого, самого маленького.
— Это я, — серьёзно ответила Машенька.
— Вся семья.
— Ага, — согласилась Машенька. И подумала. И добавила: — И кошка. Кошки нет, но я хочу.
— Скажи дедуле.
— Он говорит, некому ухаживать.
— Когда будешь приезжать, ты будешь ухаживать.
— Точно, — обрадовалась Машенька. Совершенно серьёзно обрадовалась, как будто решён важный вопрос.
Елена смотрела на неё и думала о том, что вот это, вот прямо это, и есть то, о чём она не умела мечтать. Просто ребёнок рядом. Тёплый, живой, который называет тебя «баба Аня» и хочет кошку.
Не кровь. Не родство по документам. Просто человек, который тянется к тебе, и ты к нему, и это нельзя объяснить по паспорту.
Зима прошла тихо. Они с Дмитрием научились жить рядом, не мешая друг другу и не теряя друг друга. Это отдельное умение, как оказалось, жить рядом с человеком и не требовать от него лишнего.
Она читала много. Днём гуляла в саду. Иногда помогала Дмитрию готовить. Он учил её класть дрова в камин правильно, чтобы горело долго. Она учила его делать правильное тесто для блинчиков. Всё это было без торжественности, без громких слов. Просто жизнь.
Однажды в феврале она нашла в ящике стола старый телефон. Тот, с разбитым экраном. Взяла в руки. Долго держала. Потом включила.
Там было восемьдесят семь пропущенных звонков от Олега. Двадцать один от Татьяны. И несколько голосовых.
Она не стала их слушать.
Выключила. Положила обратно в ящик.
Это не было жестокостью. Это было бережностью. К себе.
К весне она уже знала сад наизусть. Знала, какая яблоня зацветает первой, а какая последней. Знала, где под забором появляются первые подснежники. Знала, что дорожка к флигелю чуть западает вправо и там надо шагать осторожно.
Она знала, что Дмитрий пьёт кофе без сахара, но любит сладкое к нему. Знала, что по вечерам он слушает старые радиопередачи. Знала, что он скучает по Кате и Машеньке, когда они уезжают, но не говорит об этом прямо, просто становится чуть тише.
Она знала, что это и называется жить рядом с человеком. Не громко. Тихо, по-настоящему.
Суд Олег проиграл. Дмитрий сообщил ей об этом спокойно, без торжества. Она кивнула. Сказала: хорошо. И больше к этому не возвращалась.
Апрель принёс тепло резко, за несколько дней. Яблони снова собирались цвести. Елена вышла утром в сад, поставила складной стул у любимой яблони, которую про себя называла «старшей», потому что она была больше и толще остальных. Налила чай из термоса.
Хороший майский день, хотя ещё апрель. Солнце грело по-настоящему.
За забором была соседская дача. Там семья жила с ранней весны. Женщина, её муж, молчаливый, её мать, пожилая. И взрослая дочь, которая приезжала по выходным.
Сейчас дочь приехала. Елена слышала голоса. Сначала ровные, потом один голос стал громче.
— Мам, ты не понимаешь, я не могу каждые выходные сюда ездить, у меня своя жизнь!
Потом голос матери, тихий, виноватый.
— Ну, Юленька, я не требую, просто скучаю…
— Вот и скучай, я не обязана отчитываться!
Елена сидела и слушала. Не вмешивалась. Не осуждала вслух. Просто слушала.
Перед ней стояла кружка с чаем и один блинчик с корицей, который она испекла утром для себя. Один. Не на семью, не на гостей. Просто один, для себя, потому что хотелось.
Она ела его медленно. Корица пахла так же, как всегда, тепло и немного сладко.
Голоса за забором ещё какое-то время шумели, потом утихли. Хлопнула дверца машины. Кто-то уехал.
Елена допила чай. Посидела ещё немного. Птица где-то в яблонях пела коротко и повторяла одну и ту же фразу снова и снова, как будто напоминала что-то важное.
Она не ждала никого с тревогой. Просто сидела. Это было новое ощущение, к которому она привыкла не сразу. Раньше тишина была тревожной. Раньше она всегда ждала: звонка, приезда, какого-нибудь события снаружи, которое скажет ей, что всё в порядке, что она нужна.
Теперь тишина была просто тишиной. Тёплой, апрельской, пахнущей землёй и скорыми яблонями.
Калитка скрипнула.
Дмитрий входил в сад с Машенькой на руках. Машенька была в красном комбинезоне и держала в руках что-то, завёрнутое в бумагу.
— Баба Аня! — закричала она, увидев Елену. Так, что птица взлетела с яблони.
Дмитрий опустил её на землю, и она побежала маленькими шагами, серьёзная и быстрая. Подбежала, ткнулась в колени Елены.
— Баба Аня, мы тебе принесли!
— Что принесли?
— Вот, — Машенька развернула бумагу. Там была пачка корицы. Большая. — Дедуля говорит, что у тебя кончается. Я сама взяла.
— Сама?
— Ну, я дедуле сказала, он взял, а я держала.
Дмитрий подошёл, поставил рядом складной стул, сел. Улыбался.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо, — сказала Елена. И это было правдой, простой и без украшений.
Машенька устроилась у неё на коленях, хотя уже большая для этого была по её собственному мнению, сказала как-то, что она теперь большая и на руках не ездит. Но сейчас устроилась и смотрела на яблони.
— Баба Аня, — сказала она вдруг, — а почему твои другие дети не приезжают?
В саду было тихо. Птица снова вернулась на яблоню и снова повторяла свою фразу.
Елена погладила Машеньку по голове. По рыжеватым мягким волосам.
— Потому что настоящие дети, Машенька, это не те, кого родила. Это те, кто своё сердце не пожалел.
Машенька думала секунду.
— А ты пожалела?
Елена посмотрела на неё. Потом на Дмитрия. Потом на яблони, которые через несколько дней зацветут.
— Ой, старая я, — сказала она и чуть махнула рукой. — Философствую тут
