— Тётя Таня, это я, Кирилл. Открой, пожалуйста.
Я узнала его голос не сразу. Прошло, наверное, три года с тех пор, как он последний раз появлялся у нас. Стояла на кухне, резала лук для супа. Нож замер в руке.
— Подожди, — крикнула я в сторону прихожей.
Вытерла руки о полотенце. Кирилл стоял на пороге в новой куртке, чуть мятой, с рюкзаком за плечом. Тридцать два года, а лицо всё такое же незрелое, как в двадцать. Улыбался, но глаза смотрели куда-то в сторону коридора за моей спиной.
— Игорь дома? — спросил он.
— Нет. Он на заводе до шести.
— Хорошо. Значит, успею.
Вот это «успею» я и запомнила. Не само слово, а то, как он его произнёс. Спокойно, по-деловому, будто речь шла о поезде, который нужно не пропустить.
— Проходи, — сказала я.
Он прошёл на кухню, сел, не дожидаясь приглашения, снял рюкзак, положил его на стол рядом с разделочной доской. Вынул листок бумаги, сложенный вчетверо.
— Тётя Таня, я хотел сказать лично, не через маму и не через телефон. Бабушка оформила дом в «Берёзовой Роще» на меня. Вот выписка из реестра.
Я взяла листок. Развернула. Читала медленно. Государственная регистрация права собственности. Объект: жилой дом, земельный участок, 12 соток. Посёлок «Берёзовая Роща». Правообладатель: Буров Кирилл Андреевич.
Числа на листке были мелкими. Я пошла за очками.
— Дата регистрации, — сказала я, надев очки. — Три месяца назад.
— Да.
— Три месяца назад ты уже знал об этом?
Он немного помолчал. Переложил рюкзак с правой стороны на левую.
— Бабушка сказала, что сделает это тихо, — сказал он. — Она не хотела скандала.
— Конечно, — ответила я. — Именно поэтому и тихо.
Я положила выписку на стол. Вернулась к луку, взяла нож и снова начала резать. Кирилл молчал. Наверное, ждал слёз, крика, чего угодно, только не того, что я молча дорезаю лук для супа.
— Тётя Таня…
— Подожди, — сказала я. — Дай мне закончить.
Он ждал. Я опустила лук в кастрюлю, убавила огонь, вымыла руки, перевернула полотенце чистой стороной и только потом повернулась к нему.
— Кирилл, у тебя есть работа?
— Сейчас не работаю. Ищу.
— Ищешь уже два года, я знаю.
Он не ответил.
— Хорошо, — сказала я. — Ты сказал. Я услышала.
— И всё?
— И всё. Спасибо, что приехал лично. Это было вежливо.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо, почти деликатно. Я постояла на кухне, слушая, как пузырится суп. Потом пошла в спальню, открыла нижний ящик комода и вытащила синюю папку с резинкой.
***
Эту папку я завела в первый же год, как мы с Игорем начали заниматься дачей. Тогда ещё никакого дома не было, был старый сарай из бруса и заросший малинник. Валентина Петровна позвала нас в первый раз весной, показала участок, махнула рукой: делайте что хотите, мне уже не поднять.
Ей тогда было шестьдесят семь. Бодрая, решительная, с папиросой в зубах. Говорила быстро, без оглядки.
— Всё равно участок пропадёт. Кириллу не надо, он в городе. А вы молодые, у вас руки есть.
Игорю тогда было сорок пять. Мне сорок три. «Молодые», надо же.
Папка сначала была тонкой. Первый договор с бригадой, чеки из «СтройМаркета» на доски и шифер. Потом становилась толще. Фундамент, коммуникации, сруб, потом уже другое. Я всегда брала чеки. Игорь смеялся.
— Зачем тебе эти бумажки? На помойку выбросишь через год.
— Не выброшу, — говорила я.
Сорок три года, главный бухгалтер со стажем. Привычка хранить документы въелась в меня глубже, чем любые слова. Каждый чек, каждый договор, каждая накладная. Папка менялась на более толстую. Потом появилась вторая.
Я вытащила обе папки, положила их на кровать и раскрыла первую.
Три года назад, когда мы решали, строить настоящий дом или нет, я поехала к нотариусу вместе с Валентиной Петровной. Специально. Игорь не ехал, сказал, ни к чему.
— Мама же слово дала. Чего ты усложняешь.
— Слово к делу не подошьёшь, — ответила я тогда.
Мы с Валентиной Петровной сидели у нотариуса. Она подписала согласие на реконструкцию, на возведение капитального объекта, на неотделимые улучшения земельного участка. Всё честно, всё подтверждено печатью.
Я нашла этот документ в папке. Он лежал в отдельном файлике, прозрачном, с кнопкой.
Потом достала телефон и набрала номер, который мне когда-то давно дала коллега по работе.
***
Адвокат Марина Сергеевна принимала в небольшом офисе на Советской улице, второй этаж, деревянная лестница. Ей было лет пятьдесят, может, чуть больше. Короткая стрижка, очки в тонкой оправе, на столе стопки папок, похожие на мои.
Я пришла с двумя синими папками и третьей, красной, которую собрала накануне ночью, разложив по ней банковские выписки.
— Рассказывайте, — сказала она.
Я рассказала. Не торопилась, не плакала, говорила по существу. Она слушала, изредка останавливала меня, просила уточнить. Когда я дошла до выписки из реестра, протянула ей листок. Она изучила его, положила перед собой.
— Договор дарения, — сказала Марина Сергеевна.
— Да.
— Свекровь дееспособна? Не было опеки, попечительства?
— Дееспособна. Восемьдесят два года, но голова работает.
— Оспорить дарение сложно, — сказала она. — Практически невозможно, если не доказать, что она действовала под принуждением или не понимала значения своих действий. Судя по тому, как это оформлено, всё чисто.
Я кивнула. Марина Сергеевна посмотрела на мои папки.
— Но вы сказали, что строили дом на собственные деньги.
— На деньги от продажи моей квартиры. Добрачной. Я продала её в две тысячи десятом году за семь с половиной миллионов рублей. Деньги шли на строительство. Чеки, договоры, банковские переводы бригаде, всё есть.
— И нотариальное согласие на реконструкцию?
— Есть. Вот.
Я открыла папку, нашла файлик, протянула ей. Она читала долго. Потом подняла голову.
— Это хорошо, — сказала она. — Это очень хорошо. Потому что мы будем говорить не об оспаривании дарения. Мы будем говорить об ином.
— О неосновательном обогащении.
Она, кажется, немного удивилась. Посмотрела на меня внимательнее.
— Вы знакомы с этим понятием.
— Я пятнадцать лет была главным бухгалтером на предприятии. Кое-что читала.
— Тогда вам объяснять проще. Суть вот в чём: ваши вложения в объект недвижимости, который принадлежит другому лицу, это и есть неосновательное обогащение. Новый собственник, Кирилл, получил имущество, стоимость которого существенно увеличена за ваш счёт. Он не платил. Вы платили. Значит, он обязан вернуть вам стоимость этих улучшений.
— Неотделимых улучшений, — добавила я.
— Именно. Дом из газобетона снести нельзя и с собой не унести. Это неотделимые улучшения. Нам нужна оценка. Независимая строительная экспертиза. И полный перечень ваших расходов.
Я открыла красную папку с банковскими выписками.
— Вот перечень, — сказала я. — Я уже считала. Вместе с индексацией на сегодняшний день получается около девяти миллионов двухсот тысяч рублей.
Марина Сергеевна снова посмотрела на меня. На этот раз дольше.
— Хорошо, — сказала она. — Работаем.
***
Игорь узнал вечером того же дня, когда приехал с завода. Я поставила перед ним тарелку с супом, сама налила себе, села напротив.
— Был Кирилл, — сказала я.
— Знаю. Мама позвонила.
Я отложила ложку.
— Ты знал?
— Не знал. Мама сказала только сегодня. Утром.
— Сегодня утром ты уже знал и не позвонил мне.
Он молчал. Смотрел в тарелку.
— Игорь, я спрашиваю.
— Таня, это мамин дом. Её земля. Она вправе делать с ним что угодно.
— На этом участке стоит дом, который я построила на деньги от своей квартиры. Моей квартиры, не нашей. Я купила её ещё до того, как мы познакомились. Семь с половиной миллионов.
— Мама не знала о таких суммах.
— Мама отлично знала. Она сидела на веранде и смотрела, как рабочие кладут газобетон. Я привозила её на каждый этап. Показывала чеки.
— Таня, она старый человек. Она решила, что Кирилл один, без семьи, без жилья…
— Мне тоже интересно, как вернуть деньги за строительство на чужой земле, — сказала я.
Он поднял взгляд.
— Что?
— Это не риторический вопрос. Я уже записала его для адвоката.
Игорь опустил ложку. Встал, подошёл к окну, постоял спиной ко мне.
— Ты хочешь судиться с матерью?
— С матерью мне судиться не за что. Она своё право использовала. Я подам иск на Кирилла. Он получил имущество, в которое вложено девять с лишним миллионов моих денег. Это называется неосновательное обогащение. Есть такое понятие в гражданском праве.
— Таня…
— Ешь суп. Он остынет.
Он не ел. Стоял у окна долго. Потом сказал тихо:
— Ты понимаешь, что это разрушит семью?
Я подняла взгляд на его спину. На сутулые плечи, которые я знала вот уже двадцать лет.
— Игорь, семья разрушилась тогда, когда ты три месяца знал, что происходит, и молчал. Или когда ты в две тысячи десятом сказал, что не нужны никакие бумаги, мама слово дала. Ты уже выбрал. Я просто не заметила вовремя.
Он ушёл в другую комнату. Я доела суп одна.
***
Оценщик приехал в «Берёзовую Рощу» в конце октября. Молодой человек с лазерной рулеткой и ноутбуком. Ходил по дому, записывал, фотографировал, постукивал по стенам. Дом к тому времени стоял полностью готовый: газобетонные блоки, металлочерепица, веранда с застеклёнными окнами, погреб, все коммуникации. Двенадцать соток ухоженной земли, яблони, грядки, беседка.
Я ходила за оценщиком и молча показывала, что где.
— Вы сами строили? — спросил он.
— Нанимала рабочих. Бригада была, несколько человек. Все расходы подтверждены документами.
— Хорошая стройка, — сказал он, осматривая кровлю. — Металлочерепица правильно уложена. Газобетон качественный. Не все так аккуратно строят.
— Я каждую субботу приезжала и контролировала.
Пятнадцать лет суббот. Это, если считать, больше семисот раз. Я не считала. Просто ездила, привозила обеды рабочим в судках, проверяла работу, сверяла с планом.
Кирилл за эти пятнадцать лет появился на участке трижды. Один раз летом, когда ему было около двадцати пяти, привёз с собой какого-то приятеля, они попросили ключи от беседки, посидели с часок и уехали. Больше я его здесь не видела.
Заключение оценщика пришло через две недели. Рыночная стоимость неотделимых улучшений, то есть непосредственно дома со всеми коммуникациями, в текущих ценах составляла чуть более восьми миллионов. Вместе с моими документально подтверждёнными расходами, проиндексированными на инфляцию, Марина Сергеевна сформировала сумму иска.
Девять миллионов двести тридцать восемь тысяч рублей.
Я написала эту цифру на листке и долго смотрела на неё.
Кирилл получил в дар участок с домом стоимостью около двенадцати миллионов рублей. Из них девять с лишним, по сути, мои. Те самые, которые когда-то превратились из квартиры в центре города в газобетонные стены, металлическую крышу и яблони в саду.
***
Исковое заявление мы подали в ноябре. Я сидела в приёмной суда, ждала, пока сотрудница проверит документы. Женщина лет сорока пяти, в очках, неторопливо листала нашу подшивку.
— Здесь оригиналы нотариально заверенных копий?
— Да, — сказала Марина Сергеевна. — И оригинал согласия на реконструкцию.
— Хорошо. Ждите назначения заседания.
Мы вышли на улицу. Было холодно, ветер гнал листья вдоль тротуара.
— Долго ждать? — спросила я.
— По-разному. Может, месяц, может, два. Ответчика нужно уведомить. Он может попробовать оспорить или затянуть.
— Он безработный тридцатидвухлетний мужчина, у которого нет адвоката.
— Это не значит, что у него не появится адвокат. — Марина Сергеевна застегнула пальто. — Или что бабушка не наймёт ему адвоката.
Я подумала о Валентине Петровне. Восемьдесят два года. Ясная голова, твёрдая рука при подписании документов. Умеет делать всё тихо и точно.
— Посмотрим, — сказала я.
***
Первое заседание состоялось в январе. Кирилл пришёл без адвоката. Сел на скамью ответчика в том же мятом пиджаке, смотрел на меня исподлобья. Я не отвела взгляда.
Судья, пожилая женщина с очень прямой спиной, зачитала суть иска. Спросила ответчика, признаёт ли он исковые требования.
Кирилл встал.
— Нет. Дом бабушкин. Она им распорядилась как хотела.
— Суть иска не в праве вашей бабушки распоряжаться имуществом, — сказал судья. — Суть иска в том, что в данное имущество были вложены средства истицы. Вы с этим согласны или нет?
— Я не знаю, сколько там было вложено.
— Вот для этого мы здесь и собрались, — сказала судья.
Я слушала и смотрела на него. Кирилл нервничал. Теребил ручку, переступал с ноги на ногу. Ему, наверное, казалось, что тётя Таня поплачет и забудет. Как плачут и забывают. Как делают многие.
Я не из тех.
После первого заседания мы с Мариной Сергеевной вышли в коридор.
— Как вам? — спросила она.
— Нормально. Что дальше?
— Назначат экспертизу. Суд захочет проверить нашу оценку. Это хорошо. Наши документы крепкие.
— Я знаю.
Она слегка улыбнулась.
— Вы очень спокойный человек, Татьяна Ивановна.
— Я двадцать лет сводила годовые балансы. Это учит не паниковать до закрытия отчётного периода.
***
Игорь к тому времени стал приходить домой позже. Иногда звонил вечером, говорил, что задержится. Я не спрашивала где. Мы жили как два человека в одной квартире, которые случайно пользуются одной кухней.
Однажды он сел напротив меня за ужином и спросил:
— Мама плохо себя чувствует. Можно, она поживёт у нас?
Я подняла взгляд.
— Нет.
Он не ожидал такого короткого ответа. Помолчал.
— Таня, она пожилой человек, ей нужен уход…
— Игорь, твоя мать подарила дом, который я построила. Я не держу зла, она имела право. Но жить под одной крышей с ней сейчас не смогу. Найди другой вариант.
— Значит, важнее суд, чем живой человек.
— Важнее моё здравомыслие. А суд здесь ни при чём.
Он помолчал, убрал тарелку в раковину, ушёл в комнату. Через неделю стал привозить свои вещи к матери. Сначала по немного. Свитер, смену белья. Потом чемодан. Я не спрашивала. Он не объяснял.
Однажды утром квартира оказалась такой тихой, что я услышала, как за окном кричит воробей. Давно не слышала такого. Заварила чай, села у окна, смотрела на улицу.
Двадцать лет. Двадцать лет совместного быта, совместного молчания и совместных суббот в «Берёзовой Роще». Наверное, я должна была чувствовать что-то острое. Но чувствовала только тишину. И то, что в тишине легче думать.
***
Судебная экспертиза состоялась в марте. Эксперт, назначенный судом, осмотрел дом в «Берёзовой Роще» отдельно от нашего оценщика. Я присутствовала. Кирилл тоже приехал, стоял поодаль, засунув руки в карманы.
Когда эксперт закончил обмеры и уехал, Кирилл подошёл ко мне.
— Тётя Таня, может, поговорим?
— Мы говорим уже несколько месяцев. В суде.
— Нет, по-человечески.
Я посмотрела на дом. Металлочерепица поблёскивала на мартовском солнце. Голубые ели у крыльца, которые я посадила в позапрошлом году. Веранда с новыми оконными рамами.
— Кирилл, ты когда последний раз был здесь до дарения?
Он помолчал.
— Давно.
— Три года назад. Приезжал с приятелем. Посидел в беседке.
— Ну и что.
— Ничего. Просто факт. Говори, если хочешь что-то сказать.
— Можно договориться. Я продам дом, тебе отдам часть.
— Сколько?
— Ну… три миллиона.
Я посмотрела на него внимательно. Он смотрел куда-то в сторону забора.
— Кирилл, в иске стоит девять миллионов двести тридцать восемь тысяч рублей. Ты предлагаешь три.
— Ну, у меня же нет таких денег.
— Именно поэтому я и обратилась в суд, а не к тебе лично. Ты бы всё равно не отдал.
— Это нечестно.
— Что именно нечестно?
Он не ответил. Снова засунул руки в карманы, повернулся и пошёл к своей машине. Старая машина, мятый бампер. Я смотрела, как он уезжает по грунтовой дороге между берёзами.
***
Заключение судебного эксперта совпало с нашей оценкой почти точно. Разница была в сорок тысяч рублей. В нашу пользу.
Второе заседание прошло быстро. Кирилл снова пришёл без адвоката. На вопросы судьи отвечал невнятно. Когда судья попросила его пояснить, какие именно вложения в дом он считает своими или бабушкиными, он сказал:
— Бабушка сама по себе что-то делала.
— Что именно? — спросила судья.
— Не знаю. Она там жила.
— Она жила в старом доме, пока истица строила новый, — сказала Марина Сергеевна. — Это подтверждается документами.
Судья посмотрела на Кирилла.
— Вам есть что возразить по существу?
Он молчал.
Через три недели пришло решение. Суд взыскал с Кирилла Бурова в пользу Татьяны Ивановны Буровой девять миллионов двести тридцать восемь тысяч рублей.
Я прочитала решение дважды. Потом положила в синюю папку.
***
Конечно, у Кирилла не было девяти миллионов. Не было даже девяноста тысяч. Это я понимала ещё до суда. Но решение суда, это уже инструмент. И этот инструмент я передала судебным приставам.
Марина Сергеевна объяснила, что будет дальше.
— Приставы откроют исполнительное производство. Проверят счета, имущество. Если денег нет, а у него их нет, единственный актив, это дом. Арестуют дом. Выставят на торги.
— На публичные торги? — спросила я.
— Да. Два раунда. На первых торгах цена выставляется по рыночной оценке. Если покупателей нет, цену снижают. Если и после этого никто не покупает, кредитор, то есть вы, вправе принять имущество в счёт долга.
— По какой цене?
— По цене второго раунда. Примерно на двадцать пять процентов ниже рыночной.
Я помолчала, считая в уме.
— Значит, если никто не купит, я получу дом стоимостью двенадцать миллионов примерно за девять.
— Грубо говоря, да. Минус расходы на приставов и оценку. Но суть верна.
— И всё это законно.
— Абсолютно. Это стандартная процедура взыскания.
Я кивнула.
Приставы возбудили исполнительное производство в апреле. В мае арестовали дом в «Берёзовой Роще». Кирилл позвонил мне с незнакомого номера.
— Тётя Таня, ты понимаешь, что ты делаешь?
— Да, — ответила я. — Понимаю.
— Ты забираешь единственное, что у меня есть.
— Кирилл, у тебя было то, что принадлежало мне. Это немного другое.
— Бабушка не отдаст тебе этот дом.
— Бабушка уже распорядилась домом. Теперь распоряжается суд.
Он помолчал. Потом сказал совсем тихо:
— Я не думал, что ты такая.
— Я такая ровно столько лет, сколько ты меня знаешь, — ответила я. — Просто раньше это тебя не касалось.
Он отключился.
***
Первые торги были назначены на июнь. Начальная цена, двенадцать с половиной миллионов. Я знала, что никто не придёт. Дом в «Берёзовой Роще» хорошо, но не настолько, чтобы платить полную рыночную стоимость на публичных торгах, где нельзя нормально осмотреть объект и где история права собственности, мягко говоря, непростая.
Торги не состоялись. Ни одного претендента.
Вторые торги в августе. Цена снижена до девяти миллионов трёхсот тысяч. Тоже никого.
Я позвонила Марине Сергеевне в тот же вечер.
— Что теперь?
— Теперь вы подаёте заявление о принятии имущества в счёт долга. Заявление в службу приставов, они уведомляют Кирилла, если нет возражений, дом переходит к вам. По закону у него есть пять дней на возражение, но возразить ему нечем, долг больше, чем остаточная стоимость.
— А разница? Дом будет оценён ниже долга.
— Остаток долга будет списан. Вы получаете имущество, он освобождается от остатка. Все квиты.
Я написала заявление сама, Марина Сергеевна только проверила. Отнесла приставам. Молодая женщина в форме приняла документы, поставила штамп, посмотрела на меня.
— Вы в курсе, что принимаете на себя обязательства по оплате имущественного налога?
— В курсе.
— Хорошо. Ждите уведомления.
***
Уведомление пришло в начале сентября.
Я прочитала его на кухне, стоя у окна. За окном начинался дождь, мелкий, осенний. Жилой дом, земельный участок двенадцать соток, посёлок «Берёзовая Роща». Правообладатель: Бурова Татьяна Ивановна.
Я поставила чайник.
Позвонила Марине Сергеевне.
— Пришло.
— Видела уже, система обновилась. — В её голосе была сдержанная радость, профессиональная, без лишнего. — Поздравляю, Татьяна Ивановна. Вы сделали всё правильно.
— Спасибо вам.
— Это ваши документы сделали. Я только составляла бумаги.
Когда чайник закипел, я заварила чай. Старый фаянсовый заварник, который достался мне от мамы. Налила в кружку, добавила ломтик лимона.
Подумала позвонить Игорю. Он жил у матери уже несколько месяцев. Мы иногда переписывались по хозяйственным вопросам: где лежат документы на машину, нужно ли продлять страховку. Коротко, по делу.
Не стала звонить. Просто допила чай.
***
В «Берёзовую Рощу» я поехала в ту же субботу. Первый раз за несколько месяцев. Арест не запрещал мне там бывать, просто не хотелось. Пока шёл суд, пока шли торги, дом казался мне не домом, а делом. Папкой с документами, которая ещё не закрыта.
Теперь закрылась.
Я открыла ворота своим ключом. Прошла по дорожке мимо яблонь. Яблоки в этом году уродились, никто не убирал, несколько упало и лежало в траве. Подняла одно, обтёрла о рукав, откусила. Кислое, крепкое.
Дом стоял тихий. Всё на месте. Металлочерепица поблёскивала после вчерашнего дождя. Голубые ели у крыльца немного подросли за лето.
Я открыла дверь, прошла внутрь. Прохладно, пахло нежилым. Подняла все жалюзи, открыла окна. Прошлась по комнатам. Потом вышла на веранду.
Вот здесь всегда было хорошо. Застеклённая веранда, выходящая на сад. Я сама выбирала эти рамы, долго выбирала, ездила в три магазина, считала и высчитывала. Деревянные, крашеные в белый. Через них сад выглядит как картина в рамке, в зависимости от сезона разная.
Сейчас сад был осенним. Жёлтым, немного растрёпанным. Яблони стояли с облетающими листьями, только несколько тёмно-красных яблок ещё держались на ветках.
Я поставила воду на плитку, нашла в буфете чай. Пачка стояла с прошлого года, но заварка ещё была в порядке. Дождалась, пока закипит, налила, взяла кружку двумя руками.
Вышла на веранду, села в кресло.
Снаружи за стеклом тихо падали яблоки. Один, потом другой. Трава была мокрая от ночного дождя. Вдали между берёзами стоял туман.
Я сидела и пила чай.
Думала ли я о Валентине Петровне? Да. Она лежала в городе, у Игоря, после того как ей стало плохо в начале лета. Игорь написал мне тогда: мама слегла, приедешь? Я не ответила сразу. Долго думала над этим сообщением. Потом написала: это твоя мама, ты рядом. Он больше не спрашивал.
Восемьдесят два года. Характер железный. Она дожила до этого возраста именно потому, что умела делать всё по-своему. Наверное, она и сейчас считала, что поступила правильно. Кириллу нужна была поддержка. Кирилл одинок, безработный, без жилья.
Только вот дом, который она ему подарила, был не её.
Вернее, её. По документам. До тех пор, пока другие документы не сказали иного.
Я подумала об Игоре. Как он сейчас. Наверное, трудно между двух огней. Мать, которую надо кормить и беречь. Жена, которая подала в суд. Племянник, которому не повезло.
Игорь всегда был человеком без углов. Мягкий, без острых решений, без резких движений. Я когда-то думала, что это хорошее качество. Спокойный, не скандалит, не давит. Потом поняла, что в мягкости такого рода нет поддержки. Просто нет.
Он не поддержал меня ни разу за эти пятнадцать лет. Не поехал к нотариусу, не проверил документы, не сказал матери ни слова, когда та тихо переписала дом. Просто был рядом, как мягкая мебель.
Я не злилась. Злиться было бы неточно. Было что-то другое. Как будто смотришь на старый чек в папке и понимаешь, что сумма там стоит, а товара давно нет.
***
На следующей неделе я приехала в «Берёзовую Рощу» снова. Привезла ведро и перчатки, убрала упавшие яблоки. Нашла в сарае грабли, собрала листья в кучи. Работала часа три, медленно, без спешки.
Потом снова сидела на веранде.
Позвонила Марина Сергеевна.
— Как вы там?
— Хорошо. Убираю в саду.
— Дом уже как ваш?
— Дом уже как мой.
— Татьяна Ивановна, у меня к вам небольшое дело. Кирилл подал апелляцию.
Я помолчала.
— Ожидаемо.
— Да. Апелляция слабая. Он пишет, что не был уведомлён должным образом о некоторых заседаниях. Это неправда, у нас все подтверждения. Скорее всего, апелляцию отклонят.
— Скорее всего или точно?
— Восемьдесят пять процентов из ста, что отклонят. Но нужно готовить отзыв.
— Готовьте. Что нужно с моей стороны?
— Я пришлю список документов завтра.
— Хорошо.
Я убрала телефон. Выпила чай, который успел остыть. Посмотрела в окно на сад.
Апелляция. Что ж. Папка с документами ещё не закрылась окончательно. Я привыкла к незакрытым папкам. Не люблю, но привыкла. Главное, что документы в порядке.
Синяя папка с резинкой лежала у меня дома в нижнем ящике. Теперь в неё добавилось свидетельство о регистрации права собственности. Небольшой лист с гербовой печатью. Я положила его в отдельный файлик, прозрачный, с кнопкой. Рядом с нотариальным согласием Валентины Петровны на реконструкцию.
Хорошее соседство для двух документов.
***
В октябре я стала оставаться в «Берёзовой Роще» на выходные. Взяла из квартиры несколько вещей, постельное бельё, кофеварку, книги. В доме было тепло, я затопила камин в гостиной, первый раз за всё время. Камин клали хорошие мастера, он сразу взялся, без дыма.
Соседка по даче, Нина Васильевна, семьдесят лет, пенсионерка, увидела меня через забор.
— Татьяна! Ты что, совсем сюда переезжаешь?
— Пока на выходные. — Я перевесила через забор яблоки в пакете. — Возьми, много, одна не съем.
— Спасибо, родная. — Нина Васильевна взяла пакет, покачала головой. — Слышала я про твои дела. Правда, что судилась?
— Правда.
— Выиграла?
— Выиграла.
Она помолчала. Потом сказала неожиданно твёрдо:
— Правильно. Нельзя так с людьми. Нельзя.
Я не стала ничего добавлять. Кивнула, вернулась к своим делам.
В тот вечер сидела на веранде дольше обычного. Уже стемнело, я зажгла настольную лампу, которую привезла из города. Читала книгу, которую откладывала несколько лет, всё не было времени.
За стеклом шёл дождь. Мелкий, ровный. Сад шумел тихо, как будто разговаривал сам с собой.
Я думала о том, что пятнадцать лет я строила это место. Не только дом. Вот этот вид из веранды, вот этот шум дождя, вот эти яблони, которые я сажала, пересаживала, обрезала каждую весну. Всё это было сделано моими руками, моими деньгами, моими субботами.
Когда-то я думала, что это для семьи. Потом поняла, что, может, это было для меня. Просто я долго не знала об этом.
***
Игорь позвонил в ноябре.
— Таня, нам нужно поговорить.
— Говори.
— Лично. Можно, я приеду?
— Можешь приехать.
Он приехал в воскресенье, в «Берёзовую Рощу». Я встретила его на крыльце. Он выглядел устало, постарел немного за эти месяцы. Шестьдесят лет, и это было видно.
— Заходи.
Мы сидели на кухне. Я налила чай. Он сидел, держал кружку в руках, молчал долго.
— Мама плохо, — сказал он наконец.
— Знаю.
— Она не понимала, что так выйдет. С судом, с приставами.
— Игорь, твоя мама понимала всё отлично. Она умный человек. Просто не ожидала, что у меня документы в порядке.
Он покачал головой.
— Ты не злишься на неё?
— Нет. Злость бесполезна. Она сделала свой выбор. Я сделала свой.
— А на меня?
Я посмотрела на него. На его руки, которые держали кружку. Знакомые руки, я знала их двадцать лет.
— Нет, Игорь. Не злюсь. Просто устала.
Он кивнул.
— Я тоже устал, — сказал он тихо.
— Знаю.
Мы допили чай в тишине. Он встал, начал надевать куртку.
— Таня, ты одна здесь. Это правильно, как ты думаешь?
— Не знаю. Пока это лучшее, что у меня есть.
Он открыл дверь, остановился на пороге.
— Может, ещё поговорим. Не сегодня.
— Может, — сказала я.
Он ушёл. Я постояла у двери, прислушиваясь, как стихает звук его машины. Потом вернулась на кухню, вымыла две кружки, поставила на сушку.
Вышла на веранду. Ноябрь, сад стоял голый, берёзы за забором светлели в сумерках. Я не зажигала лампу. Просто стояла у стекла и смотрела на сад.
Где-то у Кирилла шла апелляция. Марина Сергеевна работала, я знала. Пятнадцатого числа она пришлёт мне проект отзыва. Я проверю, подпишу.
Где-то Валентина Петровна лежала в городской квартире у сына. Восемьдесят два года. Характер железный.
Где-то Игорь ехал обратно в город по мокрой дороге между берёзами.
Я стояла на веранде своего дома и смотрела на свой сад.
Яблони стояли тёмными силуэтами. Последнее яблоко, которое я не успела снять, всё ещё держалось на ветке. Красное, круглое. Завтра, наверное, упадёт.
Я вернулась в дом, закрыла дверь. Включила свет. Поставила воду на плитку. В доме было тепло, пахло деревом и немного яблоками, осталось от вчерашней уборки.
На столе лежала синяя папка с резинкой. Я открыла её, нашла последний документ, свидетельство о праве собственности. Провела пальцем по гербовой печати.
Закрыла папку.
Убрала в ящик.
Пошла наливать чай.
