— Лена, ты опять взяла мои ключи от машины? Они лежали вот здесь, на полке, я точно помню.
— Нет, Серёжа, я к твоим ключам не прикасалась. Я вообще сегодня никуда не выходила.
— Странно. Очень странно. Ты точно не брала?
— Говорю же, нет.
— Ладно. Наверное, я сам куда-то засунул. Последнее время у меня всё из головы вылетает.
Он нашёл ключи через двадцать минут. Они лежали в кармане его же пиджака, который он сам и повесил на вешалку. Я не стала ничего говорить. Просто порадовалась, что нашлись, и пошла готовить ужин. Тогда это казалось обычной мелочью, одной из тех, что случаются в любой семье. Теперь я понимаю, что именно с этого начался целый год, который я потом долго называла про себя «годом, когда я разучилась себе доверять».
Меня зовут Елена Михайловна Карасёва. Мне пятьдесят два года. Я живу в Екатеринбурге, в доме, который купила сама, уже после всего. Небольшой, двухэтажный, с садом, где у меня растут яблони и смородина. Я управляю небольшим агентством по организации корпоративных мероприятий. У меня две сотрудницы, постоянные клиенты и полная свобода распоряжаться своим временем так, как я считаю нужным. Это сейчас. А тогда, восемь лет назад, я выходила замуж за Сергея Карасёва, была уверена, что наконец нашла человека, рядом с которым можно дышать спокойно, и даже представить не могла, что именно этот человек почти уничтожит меня.
Мы познакомились, когда мне было сорок три, ему сорок восемь. Оба уже с опытом, оба прошли через неудачные первые браки, оба, казалось, знали, чего хотят. Сергей был архитектором, работал в крупном проектном бюро, умел говорить красиво и убедительно, умел слушать, был внимательным. Первые два года я просто наслаждалась. Мне казалось, что так и должно быть, когда двое взрослых людей выбирают друг друга осознанно, без юношеской спешки и розовых иллюзий.
Потом что-то начало меняться. Не резко, не сразу. Очень медленно, почти незаметно, как когда вода подтачивает берег, а ты смотришь на реку и думаешь, что она всегда так выглядела.
Первый раз я почувствовала что-то похожее на настороженность в ноябре, на пятом году нашей совместной жизни. Сергей вернулся с какого-то рабочего совещания позже обычного, и я, обнимая его в прихожей, уловила запах. Не очень сильный, но отчётливый. Незнакомые духи. Цветочные, немного сладкие, совершенно не те, которые я когда-либо покупала.
— Серёж, это что за запах?
— Какой запах? — он снял пальто и повесил его на крючок.
— Духи. На тебе духи. Чужие.
Он повернулся и посмотрел на меня с таким выражением, как смотрят на ребёнка, который говорит что-то несуразное.
— Лен, мы весь день сидели в переговорной, нас там было человек двенадцать. Наверное, от кого-то из коллег осталось. Или от Натальи, она всегда себя обливает какой-то дрянью.
— Может быть, — сказала я.
— Ты пахнешь? — он наклонился к своей же рубашке и понюхал. — Я вообще ничего не чувствую. Тебе показалось.
Мне не показалось. Но спорить я не стала. Переговорная, коллеги, двенадцать человек. Всё звучало логично. Я убедила себя, что да, наверное, просто показалось.
Через месяц пропали деньги. Не большая сумма, шесть тысяч рублей, которые я откладывала в ящике тумбочки на подарок подруге Тане. Я была абсолютно уверена, что положила их туда в пятницу. В понедельник ящик оказался пустым.
— Серёжа, ты не видел деньги в тумбочке? В моём ящике?
— Нет. А что там было?
— Шесть тысяч. Я копила на подарок.
Он пожал плечами.
— Может, ты их уже потратила и забыла? У тебя сейчас такой ритм, Лен. Ты вечно что-то путаешь.
— Я не путаю. Я точно помню, что положила в пятницу.
— Ну ладно, ладно. Я возьму из нашего счёта, куплю Тане что надо. Не переживай так.
Он взял деньги из общего счёта, подарок купили, Таня была рада. Но у меня осталось это ощущение, как заноза. «Ты вечно что-то путаешь». Я начала думать, а правда ли я путаю? Может, я и правда забыла, что потратила? Нет. Нет, я не тратила. Я помнила совершенно точно.
Таня, моя подруга, с которой мы дружим с института, как-то раз заехала ко мне на чай. Мы сидели на кухне, и я осторожно, стараясь не звучать параноидально, рассказала ей про деньги и про духи.
— Лен, ну ты сама как думаешь? — она обхватила кружку обеими руками.
— Думаю, что это неспроста.
— А может, просто совпадение? Серёжа такой… он всегда такой внимательный, такой спокойный. Я не могу представить, чтобы он…
— Да я тоже не могу. Поэтому и не знаю, что думать.
— Может, переутомилась? У тебя же квартал закрывался, три мероприятия подряд?
— Может, — сказала я.
«Переутомилась» стало моим внутренним словом того периода. Я произносила его себе всякий раз, когда замечала что-то странное. Переутомилась. Забыла. Показалось. Это звучало как оправдание, но постепенно начало звучать как приговор.
Зимой, в феврале, Сергей стал часто задерживаться. Не каждый день, но раз или два в неделю точно. Объяснения были разными: то срочный проект, то встреча с заказчиком, то коллеги позвали поужинать. Я не устраивала сцен. Я ждала, разогревала еду, ложилась читать. Но внутри что-то медленно накапливалось.
Однажды вечером я взяла его пальто, чтобы отнести в химчистку. В кармане оказался чек из ресторана. Ужин на двоих, бутылка вина, дата, которую я запомнила, потому что в тот вечер он сказал мне, что едет на презентацию к заказчику и вернётся поздно. Чек был на сумму, на которую вдвоём ходят в ресторан, а не обсуждают строительные проекты.
— Сергей, что это? — я положила чек на стол перед ним.
Он взглянул и не изменился в лице.
— А, это. Помнишь, я говорил, что после презентации Миша Орлов предложил посидеть? Мы зашли в ресторан. Я заплатил за двоих, он потом вернул наличными.
— Ты не говорил мне ни про какого Мишу Орлова.
— Говорил, Лена. В воскресенье утром, пока ты завтракала. Ты просто не слушала, ты была в телефоне.
Я не была в телефоне в воскресенье утром. Я читала журнал. Но я уже начинала в себе сомневаться. А вдруг и правда он говорил? Вдруг я просто не запомнила?
— Лен, я понимаю, что ты устала. Но у нас всё хорошо. Ты просто себя накручиваешь.
— Я не накручиваю.
— Ну вот видишь? Ты сейчас злишься. Хотя злиться абсолютно не на что. Это немного странно, правда?
Я замолчала. Потому что он произнёс это так спокойно, так разумно, что я и правда почувствовала себя странной. Я стояла с чеком в руке и злилась на мужа, который ужинал с коллегой, и это я странная?
Постепенно схема стала повторяться. Я замечала что-то, я говорила, он спокойно и терпеливо объяснял. Объяснения всегда звучали убедительно. Всегда находился человек, встреча, обстоятельство, о котором он якобы уже говорил мне, а я якобы забыла. Или я видела что-то неправильно. Или слишком остро реагировала. Он никогда не кричал, не грубил. Он говорил тихо, участливо, слегка озабоченно, как говорят с человеком, которому нужна помощь.
К весне я начала сомневаться буквально во всём. В своей памяти, в своих наблюдениях, в своих чувствах. Я перестала доверять тому, что вижу и слышу. Это было странное состояние, какая-то внутренняя размытость. Я смотрела на свои руки и думала, а правильно ли я вижу цвет лака на ногтях? Может, он не бордовый, а просто тёмный? Может, я и это путаю?
В апреле на нас был приглашён на день рождения к общим друзьям. Дима и Нина Фоминых, мы знали их уже лет шесть. Там собралась компания, человек пятнадцать. Я выпила бокал вина, мне было хорошо, я смеялась и разговаривала. Потом что-то Нина спросила про наши планы на лето, и я сказала, что мы, наверное, поедем к морю, Сергей говорил про Черноморское побережье.
— Да? — удивилась Нина. — А Серёжа нам говорил, что вы ещё не решили.
— Ну, может, ещё не окончательно.
— Лена, ты не обижайся, но у тебя такой усталый вид последнее время. Всё в порядке?
Я хотела сказать, что в порядке. Но Сергей, стоявший неподалёку, подошёл ближе и обнял меня за плечи.
— Она очень много работает, — сказал он Нине. — И немного нервничает в последнее время. Я уговариваю её сходить к врачу, но ты же знаешь Лену.
— Серёжа, я не нервничаю.
— Лен, ну вот буквально полчаса назад ты расстроилась из-за того, что Дима пошутил про твою сумку.
— Я не расстроилась, я просто сказала, что шутка была не очень удачная.
— Ну вот видишь, — он улыбнулся Нине, мягко, немного извиняющимся образом.
Нина посмотрела на меня с сочувствием. Именно с сочувствием, не с пониманием. Как смотрят на человека, которому не очень хорошо. После того вечера я ехала домой и думала только об одном: а что, если он прав? Что, если я и правда в каком-то странном состоянии, и не замечаю этого?
Летом стало хуже. Я начала вести себя осторожнее, взвешивать каждое слово перед тем, как его произнести. Потому что любое моё наблюдение могло оказаться ошибкой, любая реакция, чрезмерной. Я стала меньше говорить, меньше спрашивать. Мне казалось, что если я молчу, то меньше рискую снова оказаться той, кто «накручивает» и «путает».
Таня позвонила мне в июле.
— Лен, ты как? Мы давно не виделись.
— Нормально. Работаю.
— Ты голос у тебя странный.
— Устала просто.
— Приезжай ко мне в воскресенье. Я пирог испеку.
Я приехала. Мы сидели у неё на кухне, она пекла яблочный пирог, пахло корицей и жизнью. И я вдруг начала говорить. Сначала осторожно, потом всё больше. Рассказала про чеки, про духи, про то, как он каждый раз объясняет, и я каждый раз верю, и перестаю верить себе. Таня слушала, не перебивала. Пирог подгорел немного с одной стороны, она его вытащила, поставила остывать и сказала:
— Лен, я хочу тебе кое-что сказать. Только ты не обижайся.
— Говори.
— Я боюсь, что ты… что тебе нужно поговорить с кем-то. Со специалистом.
— Ты тоже думаешь, что я схожу с ума?
— Нет. Совсем нет. Я думаю, что то, что ты описываешь, это не то, с чем надо разбираться в одиночку. Есть такой психотерапевт, Ирина Юрьевна Белова. Мне её рекомендовала Оксана с работы. Она очень хорошо работает именно с такими вещами. С отношениями, с доверием к себе.
— Таня, если я пойду к психотерапевту, это значит, что он был прав. Что я и правда ненормальная.
— Или это значит, что ты умный человек, который понимает, что одна не справляется. Это разные вещи.
Я записалась к Ирине Юрьевне через неделю. Её кабинет располагался в обычном жилом доме, на третьем этаже, в квартире, переоборудованной под приём. Небольшая комната, два удобных кресла, цветы на подоконнике. Никакого казённого духа. Ирина Юрьевна оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, невысокой, с короткой стрижкой и внимательными светлыми глазами. Она говорила тихо и не торопила.
На первой встрече я рассказала всё. Про ключи в пиджаке, про исчезнувшие деньги, про чек, про вечер у Фоминых, про то, как он говорит «ты накручиваешь», и я начинаю думать, что так и есть.
Ирина Юрьевна слушала, изредка что-то записывала. Потом спросила:
— Когда он говорит, что вы что-то путаете или забываете, как вы себя чувствуете?
— Растерянно. Как будто земля немного уходит из-под ног.
— А потом? После разговора?
— Потом думаю, что надо было промолчать. Что, может, он и прав. И злюсь на себя за то, что вообще подняла тему.
— Хорошо. Скажите мне, Елена: вы часто ошибаетесь в обычной жизни? На работе, например?
— Нет. На работе у меня всё чётко. Три мероприятия одновременно могу держать в голове без записок.
— А до этого брака с памятью были проблемы?
— Никаких.
— Значит, память у вас хорошая. И профессиональные решения вы принимаете уверенно. Почему же именно в отношениях с мужем вы постоянно в себе сомневаетесь?
Я не сразу ответила. Это был правильный вопрос, и я понимала это, но ответ никак не хотел складываться в слова.
— Потому что он всегда так спокойно объясняет. А я начинаю думать, что если он такой спокойный, значит, он прав, а я нет.
— Елена, я хочу рассказать вам об одном явлении. Оно называется газлайтинг. Это когда один человек систематически убеждает другого в том, что тот неправильно воспринимает реальность. Не обязательно грубо, не обязательно через конфликты. Часто, наоборот, очень тихо, очень терпеливо, очень убедительно. Именно спокойствие манипулятора и делает его таким эффективным. Потому что если человек кричит, мы защищаемся. Если человек говорит ровно и с заботой в голосе, мы расслабляемся и начинаем сомневаться в себе.
Я молчала. Слово «газлайтинг» я слышала раньше, читала где-то вскользь. Но сейчас оно прозвучало не как термин из статьи в интернете, а как описание чего-то, что происходит у меня дома каждый день.
— То есть вы думаете, что он это делает намеренно?
— Я не знаю, намеренно ли это конкретно в вашем случае. Бывает по-разному. Но я знаю, что результат один и тот же: вы перестали доверять своим ощущениям. А это очень серьёзно, Елена.
Я вышла от неё и долго сидела в машине. Смотрела в лобовое стекло и думала. Потом достала телефон и написала Тане: «Спасибо за Ирину Юрьевну». Таня прислала в ответ сердечко и яблоко. Видимо, вспомнила свой пирог.
К Ирине Юрьевне я стала ходить раз в неделю. Постепенно я начала понимать схему, которую она объясняла не в лоб, не через готовые ответы, а через вопросы. Каждую сессию я приходила с новым случаем, она спрашивала, что я думаю, что чувствую, что делаю потом. И постепенно сама начинала видеть повторяющийся рисунок. Он замечает что-то, что может вызвать у меня вопросы. Перехватывает инициативу. Превращает мою наблюдательность в мою же проблему. Уходит ненаказанным. Я остаюсь виноватой или сумасшедшей.
На одной из сессий Ирина Юрьевна сказала осторожно:
— Елена, если вас беспокоит конкретная ситуация с изменой, вы можете попробовать получить достоверную информацию. Не чтобы устроить скандал, а чтобы вернуть себе твёрдую почву. Знание, пусть даже неприятное, лучше, чем бесконечное сомнение.
— Вы имеете в виду следить за ним?
— Я имею в виду внимательно наблюдать и фиксировать то, что вы и так наблюдаете. Только не в голове, где это можно потом поставить под сомнение, а в записях, на диктофон, на фото. Реальность документируется. Это не слежка, это возвращение себе собственного восприятия.
Я подумала об этом несколько дней. Потом купила небольшой диктофон, маленький, размером с зажигалку. Начала включать его во время наших разговоров дома. Просто клала в карман фартука, когда готовила, или на полку рядом с собой, когда мы сидели в гостиной. Слушала записи потом, ночью, в наушниках, пока он спал.
На записях был хорошо слышен его голос. Ровный, терпеливый, немного усталый. «Лена, я тебе об этом говорил». «Лена, ты снова всё переворачиваешь». «Лена, ты была в таком состоянии последнее время, тебе не кажется, что тебе нужно отдохнуть?» Я слушала и думала, как иначе всё звучит, когда слышишь это не своими воспоминаниями, а через запись. Живые слова, которые никуда не исчезнут и не изменятся.
Потом я занялась телефоном. Не его, я не знала пароля. Но у меня был доступ к нашему общему облачному хранилищу, которое мы подключили несколько лет назад для общих фотографий. Он, видимо, забыл, что я туда тоже захожу. Или не думал, что я буду. В хранилище синхронизировались его геоданные. Я начала смотреть.
В дни, когда он говорил, что задерживается на объекте в Верх-Исетском районе, телефон показывал совершенно другой адрес. Центр города, жилой дом на улице Розы Люксембург. Я записала адрес. Потом ещё раз. Потом ещё. Один и тот же адрес, с интервалом в несколько дней.
Я не поехала туда сразу. Мне было страшно. Не в том смысле, что опасно, а в том, что это будет точка, после которой уже нельзя сделать вид, что ничего не было. Я понимала, что знание изменит всё. И я ещё несколько недель ходила на сессии к Ирине Юрьевне, готовилась, укреплялась.
— Вы боитесь, что увидите правду? — спросила она однажды.
— Я боюсь, что увижу правду и не буду знать, что с ней делать.
— А что вы хотите делать с вашей жизнью?
Это был вопрос не про Сергея. Это был вопрос про меня. И я поняла, что ответ знаю.
— Хочу жить своей головой. Не проверять каждое утро, правильно ли я помню вчерашний день. Просто жить нормально.
— Тогда начните с того, чтобы дать себе информацию. Не ради мести, не ради скандала. Просто чтобы знать.
В октябре я поехала на улицу Розы Люксембург. Поставила машину в двух кварталах, дошла пешком. Дождалась у подъезда около часа. Он вышел вместе с девушкой, молодой, лет тридцати с небольшим. Высокая, светлые волосы убраны в хвост, через плечо планшет в чехле. Они разговаривали, она что-то показывала ему на экране. Он смеялся. Я видела его лицо. Он был расслаблен, доволен, живее, чем дома. Я сфотографировала их с расстояния, несколько снимков. Потом повернулась и пошла к машине.
В машине я сидела долго. Потом позвонила Тане.
— Таня.
— Что случилось? Ты где?
— Я в машине. Таня, я только что видела их вместе.
Несколько секунд тишины.
— Ты в порядке?
— Да. Я в порядке. Я просто хотела, чтобы кто-то знал.
— Я еду к тебе. Назови адрес.
— Не надо. Я сама доеду. Можно я к тебе приеду?
— Конечно. Прямо сейчас.
Я приехала к Тане, мы сидели до полуночи. Она не говорила лишнего, не давала советов. Просто слушала, когда я говорила, и молчала рядом, когда я молчала. Это было именно то, что нужно.
Потом я начала собирать всё методично. Распечатала геоданные за три месяца. Сохранила фотографии. Записала несколько разговоров дома, в которых он снова и снова говорил, что я что-то путаю, что-то выдумываю. Потом Таня, которая работала бухгалтером и разбиралась в финансах лучше меня, помогла мне разобраться в нашем общем счёте.
— Лен, смотри сюда, — она положила распечатку на стол. — Вот эти переводы. Видишь? Регулярные, раз в месяц, суммы от тридцати до пятидесяти тысяч. На счёт, который не наш совместный. Это что-то личное.
— Куда?
— Счёт на физическое лицо. Я не знаю, кто это, но это не коммунальные платежи и не страховка. Это кто-то конкретный.
Я попросила Таню помочь мне разобраться. Мы нашли юриста по семейным делам, Марину Сергеевну Горбунову, которую порекомендовала наша общая знакомая. Она оказалась небольшой, быстрой женщиной с цепким взглядом, которая сразу сказала: давайте по делу.
— Документы о совместно нажитом имуществе у вас есть?
— Квартира наша общая. Есть загородный участок, машина, счёт в банке.
— Переводы с совместного счёта на посторонний счёт, это важно. Это может быть квалифицировано как растрата совместного имущества. У вас есть выписки?
— Есть.
— Очень хорошо. Фотографии, геоданные, записи разговоров. Вы молодец, что это собирали. Не каждый додумывается.
— Мне объяснили.
— Кто объяснил, тому тоже спасибо. Значит, работаем так…
Она объяснила схему. Я слушала и записывала. Нужно было ещё несколько вещей: официальная выписка из банка, заверенная нотариусом, документы о регистрации имущества, и если возможно, что-то, подтверждающее личность девушки. Имя мне удалось выяснить через социальные сети. Ольга Демченко, дизайнер интерьеров, работала в небольшой студии. На её странице были фотографии проектов, была и она сама. Та самая девушка с планшетом.
Ещё один факт я узнала случайно. Разговаривала по телефону с Мишей Орловым, тем самым, которого Сергей называл коллегой с ужина. Миша позвонил по какому-то мелкому общему делу, и в конце разговора я спросила между делом, как их совместный ужин прошёл, тот, в феврале, после презентации.
— Какой ужин? — удивился Миша. — Мы с Серёжей зимой почти не пересекались. У него был отдельный проект, мы вообще разными заказчиками занимались.
— А, ну ладно. Я, наверное, что-то перепутала.
— Бывает. Передавай Серёже привет.
Я передала себе. И добавила разговор с Мишей в свой список доказательств.
К ноябрю у меня было всё. Геоданные, фотографии, распечатки переводов, выписки со счёта, записи разговоров. Марина Сергеевна подготовила проект соглашения о разделе имущества. Условия были жёсткими, но справедливыми: квартира оставалась за мной, как основному владельцу по первоначальному взносу, участок делился пополам, машина оставалась мне, деньги со счёта делились с учётом уже выведенных сумм.
В пятницу вечером, когда Сергей вернулся домой, я попросила его сесть за стол. Он посмотрел на меня с привычным лёгким беспокойством, тем самым «что опять».
— Лена, ты нормально?
— Абсолютно. Сядь, пожалуйста.
Он сел. Я положила перед ним папку с документами.
— Это что?
— Посмотри.
Он открыл. Помолчал. Перелистнул несколько страниц. Я видела, как меняется его лицо. Не сразу, медленно, как свет в комнате, когда туча закрывает солнце.
— Где ты это взяла?
— Не важно. Там достаточно. Геоданные за три месяца. Фотографии. Переводы. Разговор с Мишей Орловым, который не помнит никакого совместного ужина в феврале.
Он закрыл папку.
— Лена, я могу объяснить.
— Можешь, — сказала я. — Только я тебя не прошу. Там в конце папки соглашение о разделе имущества. Прочитай и подпиши.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
Он встал, прошёлся по кухне. Потом остановился и повернулся ко мне с выражением, которое я знала. Тем самым выражением, с которым он объяснял мне, что я что-то путаю или преувеличиваю.
— Лен, ты понимаешь, что ты это всё собрала как какой-то… Это же ненормально. Записывать разговоры в собственном доме, следить.
— Я возвращала себе собственную память, — сказала я. — Ты несколько лет убеждал меня, что я всё выдумываю. Теперь у меня есть записи. Они ничего не выдумывают.
Он долго молчал.
— И что теперь?
— Теперь ты читаешь соглашение и решаешь, подписываешь добровольно или мы идём в суд с этими документами.
— В суде тебе никто не поверит. Это частные записи.
— Марина Сергеевна считает иначе. Можем проверить.
Он прочитал соглашение той же ночью. Позвонил какому-то своему знакомому юристу. На следующий день вернулся с поправками, мы торговались ещё неделю через посредников. В итоге соглашение подписали в том виде, который устроил меня. Развод оформили в январе. Без суда, без публичного скандала. Он забрал свои вещи в конце ноября, уехал. Я закрыла дверь и постояла в прихожей несколько минут. Тихо.
Квартиру я продала следующей весной. Слишком много в ней было всего, что не хотела держать рядом. Купила дом. Небольшой, двухэтажный, с садом. Яблони там уже были, смородину посадила сама.
Бизнес я начала раньше, ещё в разгар всех этих событий, почти как противовес, как что-то, что принадлежало только мне. Агентство по организации корпоративных мероприятий. Скромно, поначалу два заказа в месяц, но моё. Сейчас у меня двое постоянных сотрудников, Катя и Вера, обе толковые, обе умеют работать самостоятельно. Мы делаем конференции, юбилеи компаний, тимбилдинги. Мне это нравится: каждый раз другая задача, другие люди, никакой рутины.
Через два года после развода, в начале октября, Таня приехала ко мне в гости. Первый раз она видела мой дом. Мы сидели в саду, пили чай, яблони давно отцвели, листья уже начали желтеть. Таня смотрела на всё это и молчала. Потом сказала:
— Хорошо тут у тебя.
— Да, — согласилась я.
— Ты довольна?
Я подумала честно, не спеша.
— Почти. Иногда просыпаюсь ночью и начинаю прокручивать всё сначала. Думаю, можно ли было раньше понять? Раньше остановить? Это, наверное, долго ещё будет.
— Наверное. Но ты же видишь, куда вышла.
— Вижу.
Мы помолчали. Откуда-то сверху упало яблоко и стукнулось о траву.
— Таня, ты знаешь, что я до сих пор не понимаю одну вещь.
— Какую?
— Он знал, что делает? Намеренно? Или просто… привычка такая сложилась, и он сам не замечал?
Таня подержала кружку в руках.
— А это меняет что-то для тебя?
— Не знаю. Наверное, нет. Наверное, это не важно. Просто иногда думаю.
— Ну и думай. Это тоже можно. Главное, что ты теперь думаешь своей головой.
— Это да, — сказала я.
Яблоня качнулась от ветра, и ещё несколько листьев полетели вниз. Осень была тёплой, тихой, такой, что хотелось, чтобы она не заканчивалась. Я не знала, чем всё это закончится в итоге. Что будет с Ольгой Демченко, я не знала. Осталась ли она с ним или нет, мне никто не говорил, и я не спрашивала. Что с ним самим, тоже не знала. Мы не виделись с ноября того года. Один раз только пришло сообщение, поздравление с Новым годом, коротко и без подписи. Я не ответила.
Ирина Юрьевна ещё вела меня почти год после развода. На последней сессии она сказала:
— Елена, мне кажется, вы готовы.
— К чему?
— Ко всему, что будет дальше.
Я улыбнулась. Это была не та улыбка, которой я встречала его у двери восемь лет назад, осторожная, немного заискивающая, как будто я всё время немного виновата. Это была другая. Моя.
— Лен, — позвала вдруг Таня. — Смотри.
На ветку яблони уселась птица, маленькая, серая, с рыжеватым хвостом. Посидела секунду, повертела головой и улетела.
— Что это было? — спросила Таня.
— Не знаю, — сказала я. — Но красиво.
