— Мама, ты в своём уме? — Катя стояла у порога кухни, и я видела, как у неё дрожит нижняя губа. Не от слёз. От злости. — Тебе сорок восемь лет. Ты понимаешь, что это значит?
Я стояла спиной к ней и смотрела в окно. Во дворе сосед выгуливал рыжего спаниеля, и тот тянул поводок к луже с таким азартом, будто она была ему важнее всего на свете.
— Понимаю, — сказала я.
— Нет, не понимаешь. — Катя вошла в кухню и села на табурет, который всегда скрипел на одну и ту же ноту. — Это риск. Это деньги. Это твоё здоровье, в конце концов. Ты одна, папа на вахтах по три месяца, я живу в Туле. Ты об этом подумала?
Я подумала. Я думала об этом каждую ночь последние две недели, с тех пор как тест показал две полосы, и я долго держала его в руке под светом ванной, не веря своим глазам. Потом пошла к врачу. Потом ещё к одному. Оба сказали одно и то же, только разными словами.
— Катя, — я наконец повернулась к ней. Она была красивая, моя дочь. Тридцать лет ей исполнится в феврале, и она уже успела выйти замуж, переехать, обустроить жизнь по своему плану, в котором всему было место и всё стояло на правильной полке. — Я оставлю ребёнка.
Она закрыла глаза. Медленно, как человек, которому только что сказали что-то непоправимое.
— Андрей знает?
— Я скажу ему вечером. Он звонит в восемь.
— Он будет против.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он нормальный человек, мама. Потому что вы уже вырастили одного ребёнка. Меня. И теперь, когда можно наконец выдохнуть, ты хочешь начать всё сначала? С нуля? В сорок восемь?
Спаниель во дворе наконец добрался до лужи и радостно в неё прыгнул. Сосед дёрнул поводок, но было уже поздно.
— Да, — сказала я. — Именно это я и хочу.
Катя встала, взяла сумку, которую не успела поставить на пол.
— Я не понимаю тебя, — сказала она. Не грубо. Почти тихо. И это было хуже всего.
Она ушла. А я долго стояла и смотрела, как сосед пытается отряхнуть мокрого пса, который крутится и не даётся.
Андрей узнал в восемь, как я и думала. Связь была плохая, его голос прерывался, и я не всегда понимала, что он говорит. Но главное я разобрала.
— Нина, это несерьёзно. Нам уже не двадцать лет.
— Мне сорок восемь, — сказала я. — Не восемьдесят.
— Ты понимаешь, что это значит для нас практически?
— Понимаю.
— Нина.
— Андрей, я оставлю ребёнка. Я уже решила. Я тебя не заставляю. Но я сама для себя всё решила.
Пауза была долгой. За окном уже стемнело, и я сидела в кресле с телефоном, и лампа на столе светила в угол, и в квартире было тихо так, что слышно было, как за стеной у Громовых работает телевизор.
— Я приеду через месяц, — сказал он наконец. — Тогда поговорим нормально.
— Хорошо.
Но когда он приехал через месяц, говорить уже было особо не о чем. Не потому что мы поругались. Просто я чувствовала, что он смотрит на меня как на что-то, что вышло за рамки, что перестало быть удобным и понятным. Мы прожили двадцать шесть лет, и он привык к тому, что я не делаю ничего, что нельзя было бы объяснить на пальцах. А это объяснить на пальцах было нельзя.
— Ты хоть понимаешь, как тебе будет тяжело физически? — спрашивал он, и в голосе звучала не злость, а что-то похожее на растерянность.
— Понимаю, — отвечала я. Это было моё главное слово в тот период. Понимаю. Понимаю. Понимаю.
На сроке четыре месяца у меня сильно болела поясница. Я работала учительницей русского и литературы в обычной городской школе, и стоять у доски по шесть уроков в день становилось всё тяжелее. После работы я приходила домой, снимала обувь прямо в прихожей, опускалась на скамеечку и сидела так минуты три, просто чтобы почувствовать, что пол под ногами есть. Потом шла в кухню, ставила чайник и делала себе бутерброд с сыром, потому что больше ни на что не было сил.
Катя звонила раз в неделю. Говорила сухо, спрашивала о здоровье, но в голосе всё равно чувствовалась стена. Не злость уже, а именно стена. Она приняла мой выбор как факт, но внутри не приняла. Это было понятно без слов.
Зять, Максим, был человеком дипломатичным и при встречах говорил что-то нейтральное. Раз спросил, не нужна ли помощь с ремонтом. Я поблагодарила. Больше к этой теме он не возвращался.
Андрей приезжал с вахт, и мы жили рядом, но уже с каким-то зазором между нами, который с каждым разом становился чуть больше. Он помогал по дому. Ходил со мной на УЗИ один раз, молчал в коридоре, потом спросил у врача технические вопросы. Когда мы узнали, что будет мальчик, он кивнул. Просто кивнул.
— Будем называть Гришей, — сказала я в машине.
— Почему Гришей?
— Мне нравится это имя. Оно простое.
Он снова кивнул и смотрел на дорогу.
Григорий Андреевич Соколов родился в мае, когда уже по-настоящему тепло, и в окно роддома было видно тополь с молодыми листьями, и я лежала и смотрела на этот тополь и на этого маленького человека рядом и думала только одно. Что всё правильно. Что бы ни было потом.
Первый год был тяжёлый. Спина болела почти постоянно. Я почти не спала ночами. Соседка снизу, Вера Семёновна, иногда забирала Гришу на два-три часа, и я в это время просто лежала с закрытыми глазами и не двигалась. Андрей был на вахтах. Катя позвонила, когда Грише исполнилось три месяца.
— Ну как он?
— Хорошо. Растёт. Уже улыбается.
— Ты справляешься?
— Справляюсь.
Пауза.
— Мама, если надо помочь, скажи.
— Хорошо, скажу.
Но не сказала. Потому что знала: она приедет и будет помогать с видом человека, который вынужден тратить время на чужую ошибку. Я не хотела такой помощи. Я лучше сама, с Верой Семёновной, с болью в спине и без сна.
Грише было два года, когда Андрей в очередной раз приехал с вахты и я увидела, что что-то изменилось. Не в лице. В том, как он зашёл. Как поставил сумку. Как посмотрел мимо меня.
Мы поговорили поздно вечером, когда Гриша спал.
— Нина, я хочу сказать тебе кое-что, — начал он, и я уже знала по первым словам, что будет дальше.
— Говори.
— Я не могу так больше. Это не то, чего я хотел. Ты сделала выбор сама, без меня. И это твой выбор. Но я не готов жить в нём.
Я смотрела на скатерть. На ней было пятно от чая, которое я никак не могла вывести уже недели три.
— Ты уходишь?
— Я ухожу.
— Когда?
— Я снял жильё ещё в прошлый приезд.
Значит, он решил это ещё тогда. Когда приходил и молчал. Когда помог вынести старый шкаф. Когда пил чай и смотрел в окно.
— Ладно, — сказала я.
— Нина, я не враг тебе. Я готов помогать деньгами.
— Ладно, — повторила я.
Он ушёл. Гриша спал в своей комнате, сопел носом, и я постояла у его кроватки минут десять просто так. Он раскинул руки, как всегда. Маленькие пальцы. Смешные пятки. Я укрыла его уголком одеяла.
Катя узнала об уходе Андрея на следующий день. Позвонила сама, голос стал другим, в нём было что-то виноватое.
— Мама, ты как?
— Нормально.
— Ты не одна?
— Я с Гришей.
— Я могу приехать.
— Не надо, Катя. Правда, не надо.
Она приехала через неделю. Привезла продукты, мыла посуду, играла с Гришей на полу, и я видела, как она на него смотрит. Было в этом взгляде что-то сложное. Не нелюбовь, нет. Скорее растерянность перед тем, что не вписывается в её картину.
— Он на папу похож, — сказала она как-то вечером.
— Думаешь?
— Глаза. Точно папины.
— Может быть.
Она уехала в воскресенье, и мы обнялись у лифта, и я чувствовала, что что-то между нами немного сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но сдвинулось.
Я вышла на работу, когда Грише исполнилось полтора года. Взяла меньше часов, чем раньше, директор пошла навстречу. Деньги Андрей переводил исправно, как и обещал. Алиментов я не требовала, просто он переводил сам, не много, но стабильно. Я не звонила ему. Он не звонил мне. Мы как-то научились существовать в этом молчании, которое никому не нравилось, но всех устраивало.
Грише было пять, когда он первый раз спросил про папу.
— Мама, а где мой папа?
Я сидела с ним за кухонным столом и чистила картошку. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу.
— Папа живёт отдельно. Он любит тебя.
— А почему он не живёт с нами?
— Потому что взрослые иногда так решают. Жить отдельно. Это бывает.
— Коля из садика говорит, что у меня нет папы.
— Папа у тебя есть. Он просто живёт в другом месте.
Гриша подумал. Взял кусочек сырой картошки и откусил. Я хотела сказать, что не надо, но не сказала.
— Ладно, — произнёс он и снова подумал. — А он меня любит?
— Любит.
— Он мне позвонит?
— Я попрошу его позвонить.
Я позвонила Андрею в тот же вечер, впервые за полтора года. Сказала про Колю из садика и про вопросы. Андрей помолчал и сказал, что позвонит. Он позвонил на следующий день, и они с Гришей говорили минут двадцать, и я слышала из соседней комнаты, как Гриша рассказывает ему про лягушку, которую они видели на прогулке. Подробно, со всеми деталями.
После этого Андрей стал звонить раз в месяц. Иногда чаще. Иногда забывал. Но звонил.
Годы шли так, как они идут, когда живёшь не для времени, а для конкретных вещей. Для родительского собрания в среду, для похода к врачу в пятницу, для нового учебника в сентябре. Гриша рос. Он был спокойным ребёнком, любил конструкторы и книги про животных, в школу пошёл охотно. Учился хорошо, без усилий. Читал много, как я. Иногда я смотрела на него и думала, что не понимаю, откуда он такой взялся. Такой ровный, такой внимательный. Смотрит на тебя и слушает по-настоящему, не для вида.
Катя с Максимом жили в Туле, детей у них не было. Однажды, когда Грише было лет семь, она как-то обмолвилась, что они «пока не решили». Я не спрашивала. Но по тому, как она это сказала, я поняла, что там что-то есть, о чём она не говорит.
Андрей женился снова, когда Грише было девять. Я узнала об этом от Кати, случайно. Она сказала это как бы между прочим, и я тоже восприняла как бы между прочим, и мы обе сделали вид, что это ничего особенного. Может, так и было. Я уже давно не думала об Андрее как о муже. Только как об отце Гриши. А это другое.
Грише шёл тринадцатый год, когда у Андрея случился сердечный приступ прямо на вахте. Его увезли в больницу, потом перевели в город. Я узнала от Кати, которой позвонила его новая жена, Светлана. Через две недели Андрея не стало.
Я сидела на кухне и думала: как объяснить Грише. Ему было двенадцать с половиной. Он уже всё понимал. Он всё понял сам, когда я начала говорить. По лицу понял. Сел ровно, сложил руки на стол.
— Папа умер? — спросил он.
— Да.
Он посидел. Встал. Пошёл к себе. Я не пошла за ним. Минут через двадцать вышел с красными глазами, но спокойный.
— Мама, ты можешь сделать чай?
— Могу.
Я сделала чай. Мы сидели вдвоём и пили молча. За окном был ноябрь, и фонарь на улице светил в серый туман.
— Он мне хотел велосипед подарить, — сказал Гриша. — На день рождения.
— Я знаю.
— Он говорил по телефону. Мы с ним выбирали.
— Мы купим велосипед. Сами.
Гриша кивнул. Потом сказал тихо:
— Хорошо, что он хотя бы звонил. Что мы разговаривали.
Я сжала кружку двумя руками. Она была тёплая.
— Да, — сказала я. — Это хорошо.
Так мы жили дальше. Вдвоём. Вера Семёновна снизу уже совсем постарела, но иногда поднималась попить чаю и посмотреть на Гришу, которого помнила совсем крошечным. Говорила, что он вырастет большим человеком. Непонятно, что она имела в виду. Но что-то имела.
Катя с Максимом перебрались в Москву, когда Грише было десять. Максим получил какую-то хорошую должность в крупной компании, Катя тоже нашла работу по специальности, она была экономистом. Они купили квартиру в ипотеку, хорошую, в новом доме на севере. Катя иногда присылала фотографии: вот кухня, вот балкон, вот новый диван. Я смотрела на фотографии и радовалась за неё. По-настоящему радовалась.
Грише исполнилось четырнадцать, потом пятнадцать, потом он пошёл в девятый класс и начал серьёзно думать, куда поступать. Хотел на биологический, потом передумал, хотел на юридический. Потом сказал, что хочет быть учителем. Я засмеялась, он спросил почему. Я объяснила.
— Это же не смешно, — сказал он с лёгкой обидой.
— Нет, не смешно. Просто я рада. Это хорошо, быть учителем.
Он поступил всё-таки на педагогический. Не в нашем городе, в Твери. Общежитие, стипендия, подработка по выходным. Я помогала, сколько могла. Он не просил много. Вообще не любил просить.
Когда он уехал, в квартире стало так тихо, что я первую неделю не могла к этому привыкнуть. Ходила из комнаты в комнату и не понимала, куда себя деть. Потом привыкла. Потом даже нашла в этом что-то своё. Читала по вечерам сколько хочу, без чужих звуков и разговоров. Ходила к Вере Семёновне. Работала.
Мне было шестьдесят лет, когда позвонила Катя и сказала голосом, который я не слышала у неё никогда.
— Мама, у меня проблемы.
— Что случилось?
— Максим ушёл.
Я опустилась на стул. Она говорила долго, всё сразу, вперемешку, как будто держала это в себе долго и вот наконец прорвало. Максим познакомился с кем-то на работе, это длилось год, она узнала случайно, был разговор, потом другой разговор, он сказал, что любит другую, что со мной, говорит, всё давно не то. Что квартира в ипотеку, кредит ещё на пять лет, что делать с ипотекой, она не знает. Работа есть, но мало. Что она боится.
— Катя, — сказала я. — Ты сейчас дома?
— Да.
— Я приеду.
— Мама, не надо. Это далеко, тебе…
— Я приеду завтра.
Я приехала на следующий день. Первый раз в жизни ехала в Москву с большой сумкой и без конкретного плана, кроме одного: побыть рядом. Катя открыла дверь, и я увидела, как она похудела. Как она стала меньше, что ли. Вот это меня испугало больше всего.
Мы сидели на кухне, пили чай, и она говорила, говорила, и я слушала. Не давала советов, не объясняла, что всё будет хорошо. Просто слушала. Потом мы вместе приготовили ужин, простой, из того, что было в холодильнике, и посмотрели какой-то фильм, не слишком умный, как раз то, что нужно.
Перед сном Катя сказала:
— Мама, я помню, как говорила тебе тогда, что ты не в своём уме. Когда про Гришу.
Я промолчала.
— Я думала, что знаю, как правильно, — продолжила она. — Знаешь, когда думаешь, что всё понимаешь. А потом жизнь…
Она не закончила.
— Жизнь редко спрашивает, — сказала я.
— Да. — Она помолчала. — Как Гриша?
— Хорошо. Четвёртый курс. Пишет контрольные.
— Он молодец.
— Молодец.
Мы замолчали, и в этом молчании было что-то другое, чем раньше. Не стена. Скорее усталость двух людей, которые, наконец, перестали смотреть в разные стороны.
Я пробыла у Кати четыре дня. Когда уезжала, она обняла меня в дверях, крепко, не по-дежурному, и я почувствовала, как она вцепилась в мою куртку. Я погладила её по спине.
— Всё устроится, — сказала я. Глупо, может быть. Но иногда нужно именно это.
— Не знаю, — ответила она. — Но ладно.
Обратная дорога была долгой, за окном автобуса мелькали подмосковные леса, уже голые, ноябрьские, и я смотрела на них и думала о том, что жизнь устроена странно. Что у Кати, которая всегда всё планировала и раскладывала по полочкам, ничего не вышло по плану. А у меня, которая взяла и сделала то, что не умещалось ни в какой план, вышло что-то настоящее.
Хотя, если честно, нет. Не вышло. Просто продолжается.
Грише было двадцать, когда всё началось по-настоящему.
Он к тому времени окончил педагогический и вернулся домой. Устроился в соседнюю школу учителем биологии, хотя изначально хотел физику. Но в школе нужен был биолог, и он согласился. Говорил, что это временно. Но временное, как обычно, затягивается.
А у Кати тем временем всё стало плохо с деньгами. Она тянула ипотеку одна, работала на двух работах, но осенью заболела. Не сильно, просто простуда затянулась, перешла в бронхит, потом неприятности на основной работе, сокращение, и она осталась с одной подработкой и кредитом, который никуда не делся.
Позвонила мне в декабре.
— Мама, я не могу тянуть квартиру. Мне придётся её продать.
— Подожди. Не торопись.
— Мама, я посчитала. Я не могу.
— Я дам тебе денег.
— У тебя нет таких денег.
Она была права. Зарплаты учителя, пусть даже с надбавками, для такого кредита было мало. У меня были небольшие сбережения, но не то. Совсем не то.
Гриша сидел за столом и слышал мой разговор. Когда я положила трубку, он спросил:
— Это Катя?
— Да.
— Что у неё?
Я объяснила. Он слушал внимательно, как всегда, сложив руки на стол.
— Сколько ей не хватает в месяц?
Я назвала цифру. Он подумал.
— Я могу взять дополнительную нагрузку в школе. И репетиторство. Я уже думал об этом.
— Гриша, это не твоё…
— Она моя сестра.
Он сказал это просто, без пафоса, как факт.
— Она никогда не принимала тебя толком, — сказала я, и сама удивилась, что сказала это вслух.
Он посмотрел на меня.
— Мама, это давно было. Она тогда боялась за тебя, наверное. По-своему.
Я хотела что-то возразить и не возразила. Потому что, может быть, он был прав.
Гриша взял дополнительные часы и нашёл троих учеников для репетиторства. Каждый месяц переводил Кате деньги. Не все, что зарабатывал, но ощутимую часть. Катя сначала отказывалась. Потом перестала отказываться.
Однажды она позвонила ему сама. Я случайно слышала его сторону разговора, он был в соседней комнате.
— Да, нет, это не проблема, — говорил он. — Я справляюсь… Ну и что… Катя, перестань, это же нормально…
Потом замолчал, и я слышала, что там, на другом конце, она говорит долго. Потом он сказал:
— Я тебя тоже люблю. Спокойной ночи.
Я стояла в коридоре и смотрела в стену. Мне было шестьдесят два года, и у меня болела спина, и была неоплаченная квитанция за свет на холодильнике. И в то же самое время было что-то ещё. Что словами не очень выходит.
Через два года Катя нашла новую работу. Хорошую, по специальности, с нормальной зарплатой. Позвонила мне и сказала об этом коротко, деловито, но голос у неё был живой.
— Мама, я справляюсь теперь сама. Скажи Грише, что больше не нужно.
— Сама скажи.
— Я уже сказала. Он всё равно говорит, что переведёт ещё раз. Упрямый.
— В меня, — сказала я.
Катя засмеялась. Живо, по-настоящему. Я не слышала, как она смеётся, уже давно.
— Мама, — сказала она, отсмеявшись. — Можно я на Новый год к вам? К вам обоим?
— Конечно.
— Я сама приеду. Без помощи.
— Я знаю.
Она приехала тридцать первого декабря, привезла продукты и бутылку хорошего сока, мы сидели втроём, я, она и Гриша, и что-то готовили на кухне, и Гриша рассказывал смешную историю про своего ученика, который принёс на урок живую улитку в кармане, и мы смеялись, и за окном шёл снег, и было тепло.
Катя смотрела на Гришу. Я это видела. Смотрела так, как смотрят на кого-то, кого только сейчас разглядели по-настоящему. Не прожектором, не оценивающим взглядом. Просто смотрела.
Когда он вышел в коридор взять телефон, она сказала мне тихо:
— Он хороший.
— Я знаю.
— Нет, ты не понимаешь. Он правда хороший. Не потому что твой сын. Просто сам по себе.
Я промолчала. Потому что не знала, что тут добавить.
Мне шёл шестьдесят четвёртый год, и я уже преподавала меньше, взяла половину нагрузки, директор опять пошла навстречу. Вера Семёновна снизу к тому времени совсем сдала, почти не выходила из квартиры, и я заходила к ней раз в несколько дней. Приносила продукты, сидела, слушала её рассказы, одни и те же, по кругу, но это было ничего. Она умерла в апреле, тихо, во сне. Соседи сказали, что она не просыпалась. Я подумала, что это хорошо. Что можно вот так.
Гриша к тому времени уже жил с Аней. Они познакомились на каком-то городском мероприятии, она работала в библиотеке. Тихая девушка, светловолосая, любила читать вслух. Иногда приходила к нам и они с Гришей читали что-нибудь по очереди, вслух, и я сидела в соседней комнате и слушала их голоса. Аня приносила пирог. Почти каждый раз.
Они поженились, когда Грише было двадцать четыре. Небольшая свадьба, только близкие. Катя приехала, они с Гришей первый раз за всю жизнь поговорили долго и серьёзно, я видела их на балконе, оба стояли и говорили, и лица у обоих были сосредоточенные. Не знаю, о чём. Не спрашивала.
На следующий год у Гриши с Аней родился Илья. Я стала бабушкой в шестьдесят семь. Снова считала чьи-то пальцы. Снова слышала чьё-то сопение в темноте. Только теперь спина болела сильнее, и я быстрее уставала, но это было другое. Совсем другое.
Мне шёл семидесятый год, когда у Кати что-то сдвинулось окончательно. Она позвонила однажды вечером, и я сразу почувствовала: что-то не так. Не плохо. Просто что-то другое.
— Мама, ты не занята?
— Нет. Книгу читаю.
— Какую?
Я сказала.
— Хорошая?
— Неплохая. Что случилось, Катя?
Она помолчала.
— Я хочу тебя кое о чём спросить. Серьёзно.
— Спрашивай.
— Ты тогда не жалела? Ну, что оставила Гришу. Что не послушала ни меня, ни папу.
Я закрыла книгу. Встала, прошла к окну. Во дворе кто-то выгуливал собаку. Не рыжего спаниеля. Другую. Маленькую, чёрную.
— Никогда, — сказала я.
— Даже когда было совсем тяжело?
— Катя, тяжело и жалеть, это разные вещи.
Она снова помолчала. Потом сказала то, чего я не ожидала.
— Мама, я хочу ребёнка. Мне сорок пять. Я встретила человека. Хорошего. И я думаю. Думаю всё время. Что, если уже поздно. Что, если я не справлюсь. Что, если…
Она остановилась.
Я постояла у окна. Маленькая чёрная собака во дворе тянула поводок точно так же, как тот рыжий спаниель двадцать два года назад. Как будто ничего не изменилось. Как будто всё только начинается.
— Катя, — сказала я. — Ты же сама знаешь ответ.
— Не знаю. Потому и звоню.
— Знаешь. Просто хочешь, чтобы кто-то сказал вслух.
Долгая пауза.
— Мама…
— Я здесь.
— Ты не скажешь мне, что это глупо?
— Нет.
Ещё одна пауза. Потом я услышала, что она плачет. Тихо, без всхлипов, просто плачет.
— Я боюсь, — сказала она наконец.
— Конечно боишься. Это нормально.
— А ты боялась?
Я вспомнила тест в руке под светом ванной. Тополь за окном роддома. Гришины пятки. Чай в ноябре. Снег тридцать первого декабря.
— Очень, — сказала я.
— И что?
— И ничего. Всё равно сделала.
Катя дышала. Я слышала это дыхание.
— Мама, а если у меня не получится быть такой, как ты?
— Не надо быть как я. Будь как ты.
Она засмеялась сквозь слёзы. Такой смех у неё бывал редко, и я его любила.
— Ты позвонишь мне, когда решишь? — спросила я.
— Позвоню.
— Я буду ждать.
Мы помолчали ещё немного, как бывает после долгого разговора, когда слова уже сказаны, а класть трубку не хочется.
— Мама, — сказала Катя. — Спасибо, что тогда не послушала меня.
Я смотрела на двор. Маленькая чёрная собака нашла что-то интересное у скамейки и долго нюхала.
— И тебе спасибо, — сказала я.
— За что?
— За то, что позвонила.
Мы замолчали. За окном хозяин потянул поводок, собака нехотя оторвалась от скамейки, и они пошли дальше, в темноту, и я смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом.
На следующий день позвонил Гриша. Как обычно, вечером, после уроков. Сказал, что Илья уже говорит «баба», правда немного искажённо, но всё равно понятно. Сказал, что Аня сделала пирог. Сказал, что в школе завтра контрольная у восьмого класса, он немного волнуется.
— Ты всегда немного волнуешься, — сказала я.
— Ну да, — согласился он. — Наверное.
— Это хорошо.
— Почему хорошо?
— Кто не волнуется, тому всё равно.
Он засмеялся.
— Мам, как ты?
— Хорошо. Читаю. Спина немного, но ничего.
— Может, к врачу?
— Посмотрим.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что всегда само проходит.
— Мам.
— Гриша, я в порядке. Иди к Ане и к Илье.
— Иду. Ты завтра свободна?
— Завтра? Да. А что?
— Мы хотим приехать. Илья давно не видел бабушку.
— Приезжайте.
— Тогда до завтра.
— До завтра.
Я положила трубку и ещё немного постояла у окна. Двор был пустой. Фонарь светил ровно. Листья на тополе, том самом, который давно уже стал высоким, чуть качались от ветра.
Мне было почти семьдесят лет. За плечами была длинная жизнь с хорошими кусками и тяжёлыми. С одиночеством, которое я научилась не путать с пустотой. С любовью, которая никогда не выглядела так, как в кино, но была настоящей. С решением, которое все вокруг считали безумным, а я до сих пор не считаю.
Назавтра они приехали втроём. Гриша снял куртку в прихожей и повесил её на крючок, как всегда вешал. Аня протянула пирог, завёрнутый в полотенце, ещё тёплый. Илья, которому только что исполнилось два, стоял посреди прихожей и смотрел на меня серьёзно, с достоинством, как будто проверял, та ли это самая баба.
— Ну, — сказала я ему. — Узнал меня?
Он подумал. Потом подошёл, протянул мне свою маленькую руку и сказал чётко:
— Баба.
— Я, — согласилась я. — Это я.
Гриша в это время разматывал Ильин шарф и говорил Ане что-то про автобус. Аня отвечала. Илья уже не слушал их, а смотрел на кошку, которую я завела год назад и которая сидела на подоконнике с видом человека, которому всё это неинтересно.
— Мама, — сказал Гриша, когда разделся. — Я сегодня говорил с Катей.
Я подняла голову.
— Она тебе рассказала?
— Немного. Она нормально?
— Она думает.
— Это хорошо, что думает?
Я посмотрела на него. На этого человека, которому было двадцать два года тому назад только два полосы на тесте. Которого не хотели. Который стал тем, кем стал, просто сам, постепенно.
— Это хорошо, — сказала я.
Мы прошли на кухню. Аня нарезала пирог, Илья залез на стул и немедленно попытался достать до кружки с ложками. Гриша его удержал. Кошка пришла следом и уселась в углу, наблюдая.
За окном была обычная осень. Не красивая и не грустная. Просто осень.
Мы пили чай. Гриша рассказывал про школу, про контрольную, которая прошла неплохо, только один мальчик написал, что у лягушки пять сердец, и это нужно было куда-то занести.
— Куда занести? — спросила Аня.
— Ну, запомнить. Это редкость.
— Ты странный, — сказала она ему.
— Я знаю.
Илья слез со стула и пошёл к кошке. Кошка посмотрела на него, встала и ушла под диван. Илья постоял, подумал и тоже пошёл под диван. Гриша вздохнул.
— Не лезь туда, — сказал он.
— Там кисика, — объяснил Илья из-под дивана.
— Кисика сама выйдет.
— Не выйдет.
— Выйдет.
Долгая пауза. Потом из-под дивана вышел Илья. Кошка осталась.
— Не выйдет, — повторил он и влез обратно на стул.
Мы с Аней переглянулись. Она улыбнулась. Я тоже.
Потом Гриша мыл посуду, Аня укладывала задремавшего Ильи прямо на диване, накрыв его своей кофтой, и я стояла в дверях и смотрела. На кухне звенела вода. На диване сопел внук. За окном ветер качал тополь.
Телефон лежал на столе. Катя не звонила. Может, думала. Может, уже знала ответ, только ещё не сказала вслух.
Это было ладно.
Мне не нужно было знать прямо сейчас. Мне вообще давно уже не нужно было знать всё прямо сейчас. Это пришло само. Не мудрость, не смирение. Просто привычка к тому, что жизнь идёт в своём темпе и никого не спрашивает.
Гриша вышел из кухни, вытирая руки.
— Мам, ты чего там стоишь?
— Смотрю, — сказала я.
— На что смотришь?
— На вас, — сказала я.
Он посмотрел на меня, потом на Аню, которая подтыкала кофту под Ильины бока, потом снова на меня.
— И как? — спросил он.
