— Нина, ты вообще понимаешь, как ты выглядишь? — голос у Аллы Викторовны был такой, что несколько человек на остановке оглянулись. — Пальто чьё? Из комиссионки?
Нина Васильевна не сразу нашлась что ответить. Она стояла на мокром асфальте под навесом автобусной остановки, держала в руках сетку с продуктами, и смотрела на эту женщину. Три секунды, четыре. Алла Викторовна улыбалась той особой улыбкой, которая бывает только у людей, привыкших говорить всё что думают и считающих это своим достоинством.
— Здравствуй, Алла, — сказала Нина Васильевна наконец.
— Ну здравствуй, здравствуй. Куда едешь-то?
— Домой.
— А, ну да. Больше-то некуда.
Алла Викторовна была одета хорошо. Очень хорошо. Осеннее пальто тёмно-бордового цвета, сапоги без единой царапины, шарф из тонкой шерсти. Она была дальней роднёй Геннадия, покойного мужа Нины Васильевны, двоюродной сестрой по отцовской линии. Они никогда не были близки. Геннадий её, если честно, побаивался. Говорил: Аллочка умеет так сказать правду, что потом неделю отходишь.
Нина Васильевна уже собиралась отвернуться, смотреть на дорогу, ждать автобус. Но тут она увидела руку.
Левую руку Аллы Викторовны. Та придерживала шарф, и рукав пальто немного задрался. На запястье были часы. Небольшие, круглый корпус, тёмный ремешок. Старинные, швейцарской работы. С маленькой царапиной на нижней части корпуса, чуть левее застёжки.
Нина Васильевна знала эту царапину. Она помнила, как она появилась. Мама уронила часы на кафельный пол в ванной, в восемьдесят третьем году, и потом долго расстраивалась. Царапина была совсем небольшой, но мама её знала наизусть.
Сердце не заныло, нет. Просто что-то внутри очень тихо остановилось. На секунду. Как бывает, когда делаешь шаг и вдруг понимаешь, что ступенька оказалась не там, где ты ожидала.
— Красивые часы, — сказала Нина Васильевна. Голос вышел ровным. Она сама удивилась.
Алла Викторовна посмотрела на запястье с явным удовольствием.
— Нравятся? Ещё бы. Я их на аукционе взяла. Очень редкая вещь, между прочим. Старинные, швейцарские.
— На аукционе?
— Ну да. Там такие вещи иногда всплывают, надо только уметь смотреть. Не всем дано.
Она снова улыбнулась. Подошёл автобус, не тот, что нужен был Нине Васильевне. Алла Викторовна поправила шарф.
— Ну, бывай. Ты держись там. — Пауза. — Хотя куда тебе деваться.
Она вошла в автобус. Двери закрылись. Нина Васильевна осталась стоять с сеткой в руках.
Октябрь моросил мелко и равнодушно. Лужи на асфальте были серыми.
***
Домой она шла пешком, хотя можно было ехать. Ей нужно было идти. Ноги сами несли по знакомым улицам, мимо аптеки, мимо булочной, мимо детского садика с облезшим забором. Она думала.
Часы пропали год назад. Нина Васильевна хорошо помнила, когда именно. В тот тяжёлый день, когда собрались все, кто знал Геннадия. Народу было много, квартира маленькая, люди ходили туда-сюда. Алла Викторовна вызвалась помочь. Мыла посуду, носила тарелки, вообще крутилась на кухне. Нина Васильевна была как не своя тогда, не соображала толком ничего, просто кивала и отвечала на слова.
Часы лежали в спальне, на комоде. Всегда там лежали, в маленьком бархатном футляре, тёмно-синем, потёртом. Это были мамины часы, единственное, что осталось от неё кроме фотографий. Мама получила их в подарок на тридцатипятилетие от папы. На обороте корпуса была гравировка: «Моей путеводной звезде…» И год, и серийный номер производителя, выбитый мелко, но чётко.
Вечером того дня, когда все разошлись, Нина Васильевна открыла футляр. Он был пустой.
Она подумала, что сама куда-то убрала. Искала три дня. Перебрала все ящики, все полки, все сумки. Ничего. Потом решила, что, наверное, кто-то взял случайно. Или она сама в каком-то полубессознательном состоянии положила в такое место, что не найти. Она тогда была очень плохая. После болезни силы восстанавливались медленно, а тут ещё это всё. Голова работала вполсилы.
Спрашивать было неловко. У кого спросишь? У соседки Зины? У племянницы Геннадия? У Аллы Викторовны?
Она не спросила ни у кого. Решила, что часы найдутся. Не нашлись.
И вот теперь они были на чужом запястье.
Царапина была та самая. Нина Васильевна не могла ошибиться. Она видела эти часы каждый день с детства. Знала каждую риску на циферблате, знала, как подрагивает секундная стрелка, знала вес корпуса на ладони.
Дома она поставила чайник и долго стояла у окна, пока вода не закипела. За окном было мокро и серо. Лист прилип к стеклу снаружи, жёлтый, с одной стороны уже коричневый. Она смотрела на него и думала про честь и достоинство. Про то, что бывают ситуации, когда молчать нельзя. И про то, что она сделает дальше.
***
Спала плохо. Несколько раз просыпалась, лежала в темноте и слышала, как за окном капает с козырька. Мысли ходили по кругу, тихо, но настойчиво. Как поступить в такой ситуации. Пойти в полицию? Что она скажет? Что видела часы на запястье родственницы покойного мужа? Что это мамины часы? Докажи. Слово против слова, и у Аллы Викторовны денег на адвоката побольше.
Нет. Не так.
К утру она знала, что будет делать.
Встала рано. Выпила чаю без молока, потому что молоко кончилось. Съела кусок хлеба с маслом. Потом пошла в кладовку, где на верхней полке, за зимними вещами, стояла картонная коробка из-под зимних сапог. В коробке лежали бумаги. Всякие бумаги, которые копятся за жизнь и которые жалко выбрасывать: техпаспорта на давно сломанную технику, гарантии на то, чего уже нет, квитанции.
Нина Васильевна вытащила коробку, поставила на кухонный стол и стала разбирать.
Искала она долго. Минут сорок. Несколько раз почти теряла терпение. Но в самом низу, под квитанцией за давний ремонт, нашла то, что нужно.
Гарантийный талон на часы. Пожелтевший, хрупкий по краям. На нём было напечатано название фирмы-производителя, год выпуска, и тот самый серийный номер. Мамина подпись внизу, неровная, торопливая. Рядом была вложена квитанция из ювелирной мастерской, тоже старая. Часы сдавали в ремонт в девяносто первом, меняли стекло. Адрес мастерской, номер квитанции, и в графе описания изделия серийный номер совпадал с тем, что на гарантии.
Нина Васильевна положила оба документа на стол, разгладила ладонью.
Потом пошла искать фотографии.
Альбомы стояли в шкафу в комнате. Три толстых альбома в дерматиновых переплётах, один тонкий. Она открыла первый, самый старый. Мама смотрела с фотографий молодая, с короткой стрижкой, в платье в горошек. На одном снимке, где мама стояла у летнего стола с гостями, рука была повёрнута так, что часы были видны хорошо. Маленькие, круглые, на кожаном ремешке.
Нина Васильевна вынула фотографию из уголков и положила к документам.
На другом снимке, из восьмидесятого года, мама держала на руках маленькую Нину, и часы снова были видны. Нина Васильевна помнила, как гладила эти часы пальцем, когда мама держала её за руку в магазине. Помнила холодный металл корпуса и то, как стрелки казались ей тогда живыми существами.
Она сложила всё в тонкую папку. Гарантийный талон, квитанцию, две фотографии.
Закрыла папку. Встала, вскипятила ещё чайник. Выпила чай, глядя на папку.
***
Приглашение на юбилей лежало на холодильнике уже три недели, под магнитом. Алла Викторовна справляла шестьдесят пять лет и лицемерно пригласила, позвонив лично. Нина Васильевна тогда сказала: посмотрим. Думала не ехать. Зачем ей это. Ехать на другой конец города, сидеть среди чужих людей, слушать тосты. Нет. У неё после болезни до сих пор бывали дни, когда к вечеру накатывала такая усталость, что хотелось просто лечь и не двигаться.
Но теперь всё изменилось.
Юбилей был в субботу. Сегодня была среда. Три дня.
Нина Васильевна позвонила Алле Викторовне в тот же день, после обеда.
— Алла, здравствуй. Я насчёт субботы. Приеду.
— Вот как? — В голосе Аллы Викторовны было удивление, и что-то ещё. — Ну и хорошо. Записывай адрес.
— Я помню.
— Ну как знаешь. В семь вечера. Дресс-код нарядный, если что. У нас будут приличные люди.
— Хорошо, — сказала Нина Васильевна. — Я учту.
Положила трубку. Подошла к зеркалу в коридоре. Посмотрела на себя без лишних иллюзий: пятьдесят восемь лет, седина, которую она не красит уже два года, усталое лицо. Пальто и правда старое. Алла Викторовна, при всей своей грубости, сказала правду.
Но у неё было тёмно-синее платье. Она купила его ещё при Геннадии, к его юбилею на работе, и надевала дважды. Платье было хорошее, шерстяное, строгое. И жемчужная брошь матери, которую она хранила в шкатулке.
Она достала платье, встряхнула, повесила на плечики.
***
В четверг с утра она поехала в парикмахерскую. Не в ту, что в соседнем доме, где стригут быстро и дёшево. В другую, куда ходила раньше, пока было на что. Мастер Надя её помнила.
— Нина Васильевна! Сколько лет. Что делаем?
— Укладку. Нормально сделай. Я на праздник еду.
Надя работала аккуратно, без лишних разговоров. Только спросила раз, как здоровье, и Нина Васильевна сказала: восстановилась уже, спасибо. Надя кивнула и больше не спрашивала.
В зеркале парикмахерской Нина Васильевна смотрела на своё отражение и думала не про внешность. Она думала про то, как это будет. Как войдёт. Как сядет. Как будет ждать подходящего момента. Торопиться нельзя. Сцены устраивать с порога тоже нельзя. Нужно сделать так, чтобы всё было при людях, спокойно, без крика.
Надя закончила, подала зеркало.
— Хорошо, — сказала Нина Васильевна.
Это было правдой. Волосы лежали красиво. Она выглядела на свой возраст, но достойно. Именно то, что нужно.
Дома она ещё раз проверила папку. Всё на месте. Положила папку в сумку, туда же футляр, тот самый тёмно-синий бархатный футляр. Пустой. Он ждал год.
***
Суббота выдалась холодной. Нина Васильевна оделась тщательно: синее платье, брошь, туфли с небольшим каблуком, которые она доставала только по особым случаям. Поверх пальто завязала шарф, который Геннадий привёз ей из Вильнюса ещё в восемьдесят девятом. Тонкая шерсть, серо-голубой, почти новый, она его берегла.
Такси она не вызывала. Доехала на метро, потом на автобусе. На это ушло почти час. Она сидела у окна, держала сумку на коленях и смотрела на вечерний город. Фонари отражались в мокром асфальте. Люди шли по тротуарам с зонтами. Обычная осенняя суббота.
Она не думала о том, что будет, если ошиблась. Не думала о том, что скажет Алла Викторовна. Не думала о возможных последствиях. Она думала о маме. О том, как мама читала ей вечером перед сном. Как пахло её платье, когда Нина, ещё совсем маленькая, прижималась к ней. Как мама смотрела на эти часы, когда куда-то торопилась, и они с тихим щелчком открывала крышку, хотя у этих часов не было крышки, это был просто жест, оставшийся с других часов, детской привычки.
«Моей путеводной звезде», написал дедушка на обороте. Нина Васильевна никогда не видела деда живым. Он ушёл рано. Но эти слова она знала наизусть с пяти лет.
***
Квартира у Аллы Викторовны была большой. Нина Васильевна бывала здесь один раз, давно, с Геннадием. Тогда квартира казалась ей пышной и немного утомительной: везде тяжёлые шторы, много мебели, много всего. Сейчас было то же самое, только добавились новые вещи, дорогие и безликие, как в мебельном каталоге.
Гостей было человек двадцать пять. Нина Васильевна не знала почти никого. Она поздоровалась, отдала подарок, сверток с хорошим чаем и маленькой рамкой для фото, который выбирала не без умысла: дёшево не выглядит, но и не дорого. Алла Викторовна приняла подарок с чуть снисходительной улыбкой, провела её к столу.
— Садись вон там, с краю, — сказала она, как будто делала одолжение.
Нина Васильевна села с краю. Огляделась. Рядом оказалась немолодая женщина в бежевом жакете, представившаяся Тамарой Евгеньевной. Они немного поговорили ни о чём. Тамара Евгеньевна оказалась соседкой Аллы по даче, симпатичной и немного скучающей.
— Вы давно знакомы с Аллой Викторовной? — спросила Тамара Евгеньевна.
— Через мужа. Он был её двоюродным братом.
— А, понятно. — Пауза. — Она умеет принимать гостей, ничего не скажешь.
Это было правдой. Стол был накрыт хорошо. Еды много, цветы живые, музыка тихая, не мешает разговору. Алла Викторовна ходила среди гостей, смеялась, принимала поздравления. Держалась как хозяйка, которая знает себе цену.
Нина Васильевна ела мало. Пила воду. Смотрела на руки Аллы Викторовны.
Часов не было. Ни на правой, ни на левой.
Она чуть не задержала дыхание. Может, сняла? Может, надевает не всегда? Может, сегодня другие?
Тосты начались в восемь. Народ расшумелся, стали подниматься один за другим. Алла Викторовна сидела во главе стола, довольная и величественная. Потом встал какой-то мужчина в галстуке, по виду деловой, и сказал длинный тост про то, что именинница умеет разбираться в настоящих ценностях.
— И в людях, и в вещах, — добавил он, смеясь.
— Кстати о вещах! — Алла Викторовна встала. Обвела стол взглядом. — Я вам сейчас покажу одну вещь. Подождите.
Она вышла куда-то. Вернулась через минуту. На запястье левой руки были часы.
Нина Васильевна взяла стакан с водой. Выпила маленький глоток. Поставила.
— Вот, смотрите, — говорила Алла Викторовна, обходя стол и показывая гостям запястье. — Это я взяла на женевском аукционе в прошлом году. Эксклюзивная вещь, такие больше не делают. Видите, как циферблат выполнен? Это швейцарская работа, конец пятидесятых. Механика внутри до сих пор в идеальном состоянии. Мне один специалист говорил, что такие экземпляры стоят…
Она назвала сумму. Кто-то восхищённо ахнул. Тамара Евгеньевна наклонилась к соседу слева и что-то прошептала.
Нина Васильевна встала.
— Алла, — сказала она. — Можно мне посмотреть?
Голос вышел спокойным. Даже она сама не ожидала.
Алла Викторовна посмотрела на неё с лёгким удивлением.
— Ну зачем тебе, ты в этом не разбираешься.
— Посмотреть. Просто в руках подержать. Мне интересно.
За столом было тихо. Несколько человек смотрели на Нину Васильевну с любопытством.
Алла Викторовна помедлила. Потом расстегнула часы и положила на стол перед ней. Жест был снисходительный: ну смотри, раз уж.
Нина Васильевна взяла часы. Они легли в ладонь привычно, как будто ждали. Она чувствовала их вес и больше ничего не чувствовала, только эту тяжесть в руке.
Она перевернула их.
Там была гравировка.
«Моей путеводной звезде…»
Ниже год. Ниже серийный номер. Цифры мелкие, но читаемые.
Нина Васильевна подняла голову.
— Я хочу прочесть вам, что написано на обороте, — сказала она. Достаточно громко, чтобы слышал весь стол.
— Что? — Алла Викторовна подалась вперёд.
— «Моей путеводной звезде…» — Нина Васильевна сделала паузу. — Это написал мой дед моей бабушке. Потом часы перешли к моей маме. Я их знаю с детства.
За столом стало очень тихо. Такая тишина бывает, когда никто не понимает ещё, что происходит, но уже чувствует, что происходит что-то важное.
Нина Васильевна открыла сумку. Достала папку.
— Вот гарантийный талон, — сказала она. — Серийный номер совпадает. Вот квитанция из ювелирной мастерской, из девяносто первого года. Тоже с серийным номером. — Она положила листы на стол. — И вот фотографии мамы. Семьдесят восьмой и восьмидесятый год. Эти часы на её запястье.
Алла Викторовна стояла не двигаясь. Лицо у неё стало другим. Не злым, не испуганным. Странным. Как будто она ещё не решила, что именно сейчас происходит и что ей делать.
— Это ерунда какая-то, — сказала она наконец. — Я купила эти часы на аукционе. Мне продали, я купила. Может, там была ошибка, может, дилер что-то напутал. Это не ко мне вопрос.
— Алла, — сказал тот мужчина в галстуке. Тихо, но твёрдо.
— Что «Алла»? — Она обернулась к нему.
— Дай женщине её часы.
— Да погоди ты! Я говорю, я их купила! Может, это другие часы, похожие просто!
— Серийный номер совпадает, — сказал кто-то с другого конца стола. Там сидел пожилой мужчина в очках, он склонился над бумагами, которые Нина Васильевна положила на стол. — Вот, смотрите. Здесь и здесь. Один к одному.
Это сказал не знакомый ей человек. Просто кто-то из гостей, кто решил проверить сам.
Алла Викторовна молчала.
За столом началось тихое движение, люди переговаривались вполголоса. Тамара Евгеньевна смотрела на именинницу с выражением, которое трудно было назвать тёплым.
— Алла Викторовна, — сказала Нина Васильевна. — Я не за этим сюда приехала, чтобы устраивать сцены. Я приехала забрать то, что принадлежит мне. Это семейная память. Это единственное, что осталось от мамы, кроме фотографий.
Долгая пауза. Алла Викторовна смотрела в сторону. Потом взяла со стола часы, которые Нина Васильевна положила перед ней, пока доставала папку.
Протянула.
Ничего не сказала.
Нина Васильевна взяла часы. Достала из сумки тёмно-синий бархатный футляр. Положила часы внутрь. Закрыла.
— Спасибо, — сказала она. Вежливо. Без злорадства.
Взяла папку, убрала документы обратно. Застегнула сумку. Встала, подвинула стул.
— Поздравляю с днём рождения, — сказала она Алле Викторовне.
Та не ответила. Смотрела в тарелку.
Нина Васильевна кивнула Тамаре Евгеньевне. Та кивнула в ответ, немного растерянно, немного с уважением. Нина Васильевна прошла мимо стола, мимо людей, которые расступались и молчали, мимо тяжёлых штор и каталожной мебели, к входной двери. Нашла в прихожей своё пальто, надела. Завязала шарф.
Вышла.
***
На улице было совсем темно уже. Октябрь, восемь вечера. Фонарь на углу мигал через раз. Нина Васильевна стояла у подъезда и застёгивала пуговицы пальто, потому что руки что-то не слушались сразу, пальцы не попадали в петли. Не от волнения. Просто холодно, пальцы задубели.
Она застегнулась, поправила шарф. Взяла сумку покрепче.
Никакого триумфа не было. Она думала, что будет, или что-то похожее. Но нет. Было тяжело, и одновременно что-то отпустило. Два этих ощущения существовали рядом, не мешая друг другу, как две реки, которые текут рядом, но не смешиваются.
Она пошла к остановке. Под ногами хлюпало. Фонарь продолжал мигать.
Сумка была тяжёлой. Или казалась тяжёлой. Там лежал футляр с часами, папка с бумагами и ещё всякая мелочь. Но казалось, что сумка весит как будто больше, чем утром.
Остановка была пустая. Расписание говорило, что автобус через двенадцать минут. Нина Васильевна стояла под навесом. Ветер гнал по асфальту мокрые листья. Один прилип к тумбе с расписанием, жёлтый, с коричневыми краями.
Она думала о том, что скажут гости после её ухода. Что скажет Алла Викторовна. Что она придумает себе в оправдание, и как потом эта история будет жить в её голове. Это был вопрос без ответа, и Нина Васильевна понимала, что ответа у неё не будет. Это не её часть истории.
Её часть была в сумке, в тёмно-синем бархатном футляре.
Она достала футляр. Открыла. Часы лежали внутри, маленькие, круглые. Стрелки показывали восемь двенадцать. Они шли. Столько лет прошло, и они шли, потому что механика у них была хорошая, настоящая, её делали так, чтобы служила долго.
Нина Васильевна закрыла футляр. Убрала обратно в сумку.
Пришёл автобус.
***
Домой она добралась около десяти. Сняла пальто, сапоги, прошла на кухню в темноте, не зажигая света сразу. Потом зажгла. Поставила чайник. Достала из сумки футляр, положила на стол.
Сидела и смотрела на него, пока грелась вода.
Сколько всего случилось за эти два года. Геннадий, болезнь, восстановление, которое тянулось и тянулось. Продажа машины. Эта машина была из той немногих вещей, которая оставалась у них с Геннадием общей, они любили ездить на дачу по воскресеньям. Но долги нужно было закрывать, и машина ушла. Ничего. Она справилась.
А часы теперь здесь.
Телефон зазвонил, когда чайник уже закипел. Нина Васильевна посмотрела на экран. Вера. Подруга Вера, с которой они знакомы с библиотечных времён, с тех пор, как работали вместе в читальном зале, молодые обе, и жизнь казалась очень длинной.
Нина Васильевна взяла трубку.
— Нина, ты живая? — Голос у Веры был озабоченный. — Ты же сегодня на этот юбилей поехала? Я весь вечер думаю, беспокоюсь. Ну как ты там?
— Хорошо. Я дома уже.
— Ты как? Там всё нормально было?
— Вер, ты помнишь, я тебе рассказывала про мамины часы? Что пропали?
Пауза.
— Помню. Конечно помню. И что?
— Нашлись.
Долгое молчание. Потом Вера выдохнула.
— Нина. Как?
— Я их видела на ней. На этом юбилее. На запястье. Она рассказывала всем, как купила на аукционе.
— Господи. — Пауза. — И ты что? Ты сказала? Ты что сделала?
— Я взяла документы. Гарантию, квитанцию, фотографии мамы. Попросила показать. При всех прочла гравировку. Предъявила бумаги.
— Нина, — прошептала Вера. — Ты это сделала прямо там? За столом? При людях?
— Да.
— И она что?
— Отдала.
Вера молчала. Долго молчала.
— Нин, ты знаешь, я тебя знаю тридцать лет. И вот просто… — Она не договорила. — Ты как сейчас?
Нина Васильевна посмотрела на футляр на столе.
— Устала, — сказала она честно. — Но она дома.
— Она это кто?
— Она это вещь, которая не продаётся, — сказала Нина Васильевна. — Мамины часы. Просто вернулось то, что не продаётся.
