— Вы здесь давно стоите? Трамвай, он же по расписанию ходит, только расписание у него своё собственное.
Вера Николаевна не сразу поняла, что обращаются к ней. Она стояла на остановке, смотрела на серое октябрьское небо и думала о том, что надо будет позвонить в автосервис ещё раз. Первый звонок ничего не дал. Там сказали «к вечеру посмотрим», а это значило «завтра к обеду, может быть».
— Вы меня спрашиваете? — Вера Николаевна повернулась.
Рядом с бордюром стоял огромный чёрный внедорожник. Окно было опущено, и оттуда смотрела женщина примерно её лет, может, чуть моложе. Яркое пальто горчичного цвета с крупными золотыми буквами «ЛОРЕНЗО» на кармане. Тёмные очки, хотя солнца не было никакого. Волосы уложены так, будто она только что вышла из салона.
— Ну а кого же ещё, тут кроме вас никого нет. — Женщина улыбнулась снисходительно, как улыбаются людям, которых немного жалеют. — Вы на трамвай?
— Да.
— Он сегодня опаздывает, я по радио слышала, там пробка на Садовой. Можно долго простоять. — Женщина чуть наклонилась к окну, оглядела Веру Николаевну. Тёмное пальто, шерстяное, хорошего кроя, но без всяких опознавательных знаков. Сумка кожаная, тёмно-коричневая, строгая. — Вам куда ехать? Я могу до метро подбросить. Если с деньгами сейчас туго, это бывает, чего уж там.
Вера Николаевна секунду помолчала.
— Спасибо. Я подожду трамвай.
— Ну как знаете. — Женщина не убрала руки с руля, не торопилась уезжать. Ей явно хотелось поговорить. — Я вот сама никогда на общественном транспорте, у меня муж говорит, незачем. Он у меня бизнесмен, мы можем себе позволить. Вы замужем?
— Нет.
— Вот и зря. — Женщина сказала это без злобы, просто как факт, который она считала очевидным. — Надо было в своё время найти нормального мужчину. Сейчас бы не стояли тут на холоде. Я вот в молодости голову не теряла, смотрела, кто чего стоит. Гриша мой, он сразу было видно, серьёзный человек. Теперь вот, — она повела рукой куда-то в воздух, — всё есть. На курорты ездим, я не работаю, зачем работать. Вы кем работаете?
— Юристом.
— О, это хорошо. — Снова та же улыбка. — Хотя юристов сейчас много, конкуренция, наверное. Ну, удачи вам. Может, всё наладится ещё.
Окно поехало вверх. Внедорожник тронулся плавно, дорого, и влился в поток машин.
Вера Николаевна смотрела ему вслед секунды три. Потом достала из кармана телефон, посмотрела время. Без четверти девять. В половине десятого у неё первый приём, надо успеть просмотреть бумаги.
Трамвай пришёл через семь минут.
Она села у окна. Вагон был почти пустой, утренний поток уже схлынул. Пахло немного сыростью и чем-то железным, тем особенным трамвайным запахом, который она помнила с детства. Тогда они жили в другом районе, и трамвай был единственным способом добраться до школы в мороз.
За окном тянулся октябрьский город. Листья на деревьях уже почти все осыпались, остались только самые упрямые, рыжие и мокрые. Парк у третьей остановки был красив этим некрасивым осенним способом, когда всё голо, но именно эта голость и даёт особенное ощущение пространства.
Женщина в горчичном пальто.
Вера Николаевна не сразу поняла, почему голос показался ей знакомым. Не лицо, нет, лицо изменилось, годы делают своё дело со всеми. Именно голос. Этот чуть растянутый, самодовольный тон, с которым произносились слова «нормального мужчину» и «чего уж там». Она знала этот тон. Она его помнила очень хорошо.
Тамара. Тамара Игоревна Светлова, теперь, видимо, с другой фамилией.
Вера Николаевна откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно.
Тамара Светлова на первом курсе юридического факультета была именно тем, чем принято называть «звездой курса», хотя само это словосочетание Вера Николаевна не любила. Тамара была красива той очевидной, броской красотой, которую сразу замечаешь и так же быстро к ней привыкаешь. У неё были деньги, что в начале девяностых значило очень много. Отец занимался чем-то торговым, мать была из тех женщин, которые умеют выглядеть дорого при любых обстоятельствах. Тамара приходила на лекции в одежде, которую остальные видели только в журналах. Она не делала из этого тайны и не делала из этого скромности.
А Вера жила в общежитии. Комната на двоих, раскладушка, которая скрипела по ночам, и тумбочка с замком, потому что иначе соседка по этажу, добрая в общем-то женщина, могла взять что-нибудь «на время» без предупреждения. Стипендия была маленькой. Мать присылала, сколько могла, но это было немного.
Тамара никогда не обращала на Веру особенного внимания. Просто иногда, когда разговор заходил не туда, она смотрела на Веру тем самым взглядом, слегка сверху вниз, и говорила что-нибудь необязательное. «Ты опять в этом свитере» или «у тебя учебник с чужой подписью, это же библиотечный» или «ты снова обедаешь одним супом?».
Последнее было особенно неприятно. Не потому что неправда, а потому что правда.
В столовой был комплексный обед за рубль двадцать и можно было взять только суп за сорок копеек. Вера брала суп. Это было её личное дело, её арифметика, её выбор. Но однажды она услышала в коридоре, как Тамара рассказывала двум девочкам с потока, что Вера «таскает еду» из столовой. Что видела сама. Что Вера якобы кладёт в сумку хлеб со стола, пока никто не смотрит.
Это было неправдой. Вера никогда ничего не брала. Но слух пошёл быстро, и несколько недель на неё смотрели по-особому. Некоторые отсаживались в столовой. Одна девочка демонстративно проверяла, все ли кусочки хлеба на месте, когда Вера вставала из-за стола.
Потом это забылось. Как всё забывается в студенческой жизни, когда впереди сессия.
Вера не пошла к Тамаре объясняться. Не потому что боялась. Просто почувствовала, что любой разговор с ней будет унизительным не для неё, а для неё самой. Тамаре это было нужно для чего-то, что Вера тогда не совсем понимала, а теперь понимала хорошо. Некоторым людям нужно, чтобы кто-то был ниже. Не из злобы. Просто это единственный способ чувствовать себя на высоте.
Трамвай остановился, вошли двое. Пожилой мужчина с хозяйственной сумкой и молодая женщина в наушниках. Вера Николаевна убрала мысли о Тамаре так же спокойно, как убирают в шкаф вещь, которая не нужна прямо сейчас.
Впереди был рабочий день.
Её офис занимал весь двадцать третий этаж делового центра «Северная звезда». Это был не её изначальный выбор, изначально она сняла небольшие комнаты в здании попроще. Но шесть лет назад стало ясно, что маленькие комнаты не вмещают ни людей, ни дела, ни репутацию, которая к тому времени успела сложиться. Тогда она перебралась сюда.
С высоты двадцать третьего этажа город выглядел по-другому. Не маленьким, нет. Просто понятным. Можно было видеть, как всё расположено относительно друг друга. Это Вере Николаевне нравилось. Она вообще любила смотреть на вещи с той точки, откуда видно больше.
Секретарь Алла Павловна уже была на месте. Сорок два года, аккуратная, немногословная, умеющая отличать срочное от важного, что встречается редко.
— Доброе утро, Вера Николаевна. Кофе?
— Да, пожалуйста. Алла, что по записи на сегодня?
— В десять тридцать Корнеев, это перенос с пятницы. В двенадцать ноль ноль поступил звонок от Гришина, это новое. Говорит, срочно, просит принять сегодня. Я поставила на три часа, если вы не против.
— Гришин? Это не тот Гришин, который был в деле по Северо-Западной концессии?
— Нет, это другой. Григорий Борисович Гришин, владелец группы компаний «Меридиан». Звонил лично, не через помощника. — Алла Павловна сделала паузу, что у неё означало «добавлю важное». — Сказал, что дело уголовное, что возбуждено три дня назад, и что рекомендацию получил от Феликса Аркадьевича.
Феликс Аркадьевич был судьей в отставке, человеком с безупречной репутацией, который не давал рекомендаций просто так. Если он назвал имя Веры Николаевны, значит, посчитал, что дело того стоит.
— Хорошо. В три приму. Попросите его прийти с документами, всеми, которые есть. И пусть возьмёт жену, если жена имеет отношение к бизнесу.
Алла Павловна кивнула и исчезла.
Вера Николаевна вошла в свой кабинет. Большой стол тёмного дерева, стулья для клиентов, книжные шкафы вдоль одной стены, окно от потолка до пола с видом на город. На подоконнике небольшой кактус в терракотовом горшке, единственное живое существо в этом кабинете, не считая самой Веры Николаевны. Кактус она купила двенадцать лет назад в маленьком цветочном магазине, потому что продавщица сказала: «Этот не требует ухода, он просто есть». Вера Николаевна тогда подумала, что это хорошее качество.
Дело Корнеева она знала наизусть, но всё равно открыла папку. Привычка. Перед встречей всегда смотреть документы ещё раз, даже если всё помнишь. Потому что иногда именно в этот последний раз замечаешь то, что раньше не видел.
Корнеев пришёл ровно в половину одиннадцатого. Это был нервный мужчина с хорошими манерами, в дорогом костюме, который он носил неловко, как человек, привыкший к другой одежде. Ему было лет пятьдесят, и последние полгода явно дались ему непросто.
— Вера Николаевна, скажите мне честно. Как оно.
— Я всегда говорю честно. Ситуация управляемая. Если ответчик не предпримет глупостей, что я имею в виду конкретные действия, которые мы с вами обсудили на прошлой неделе, то к февралю у нас будет достаточно аргументов для суда.
— А если предпримет?
— Тогда я скажу вам об этом первой, и мы скорректируем позицию. Юридическая драма, Борис Семёнович, это не кино. Там нет одного решающего момента. Там много маленьких решений, каждое из которых что-то значит.
Корнеев кивал, но было видно, что он хочет простого ответа. «Да» или «нет». Выиграем или нет. Вера Николаевна хорошо понимала это желание и так же хорошо понимала, что удовлетворять его нельзя. Не потому что жестоко, а потому что неправда упрощает то, что простым не является.
— Делайте то, что я вам говорила, — сказала она, когда разговор подошёл к концу. — И позвоните мне, если что-то изменится. Что угодно, любая мелочь.
Корнеев ушёл чуть более спокойным, чем пришёл. Это тоже была часть работы.
В час Вера Николаевна съела обед прямо в кабинете. Алла Павловна приносила из маленького кафе на втором этаже, это была давняя традиция. Сегодня был суп и что-то с рисом. Вера Николаевна ела и смотрела в окно. Небо затянуло сильнее, чем утром, из серого стало почти белым, тем плотным октябрьским белым, которое бывает перед первым снегом.
Она думала о делах, о Корнееве, о том, что нужно было позвонить коллеге в арбитраж по одному вопросу. Не думала о Тамаре. Тамара была утром на остановке, Тамара была частью утра, а сейчас был день.
В три часа Алла Павловна постучала и открыла дверь.
— Григорий Борисович Гришин с супругой.
— Пусть заходят.
Первым вошёл мужчина. Высокий, тяжёлый, с той породистой полнотой, которая бывает у людей, долго живших хорошо. Лет шестидесяти, не больше. Серый костюм, галстук немного набок, что было странно для человека такого уровня. Руки держал перед собой, папка с документами. Лицо напряжённое, но он умел держаться, это было видно.
— Вера Николаевна, добрый день. Григорий Борисович Гришин. Феликс Аркадьевич говорил вам обо мне, я полагаю.
— Говорил. Садитесь, пожалуйста. Это ваша супруга?
Он обернулся. За ним в дверях стояла женщина.
Вера Николаевна увидела горчичное пальто. Потом очки в руке, которые женщина держала и не знала, куда деть. Потом лицо.
Лицо не изменилось, нет, оно изменилось, конечно, годы шли по нему так же, как по всем. Но что-то в нём было то самое. Та же постановка головы. Те же линии у губ. Тамара Игоревна Гришина, в девичестве Светлова, стояла в дверях кабинета Веры Николаевны и смотрела на неё.
И узнавала.
Это было видно. Это было очень хорошо видно.
Сначала просто остановилась взгляд. Потом что-то прошло по лицу, как проходит рябь по воде. Потом цвет изменился. Не сразу, но достаточно быстро.
— Проходите, — сказала Вера Николаевна ровно. — Садитесь вот сюда, пожалуйста.
Тамара Игоревна прошла и села. Медленно, как человек, у которого вдруг стали не очень хорошо работать ноги.
Григорий Борисович этого не заметил. Он уже раскладывал папку, доставал листы, был занят.
— Значит, так, Вера Николаевна, ситуация у нас следующая. Три дня назад пришли с обысками. Следственный комитет, дело о мошенничестве в особо крупном размере, статья сто пятьдесят девятая, часть четвёртая. Там история такая.
Он говорил ровно и подробно. Голос человека, привыкшего излагать факты. Было слышно, что он уже рассказывал это несколько раз, разным людям, и отработал формулировки. Суть была такая: группа компаний «Меридиан» занималась строительными подрядами, один из контрагентов оказался мошенником, были выведены деньги, которые прошли через счета, часть из которых была оформлена на Тамару Игоревну. Формально это делало её соучастницей.
Вера Николаевна слушала, делала пометки, не смотрела на Тамару. Потом посмотрела.
Тамара сидела очень прямо. Руки на коленях. Смотрела в сторону окна, не на Веру Николаевну.
— Тамара Игоревна, — сказала Вера Николаевна, — вы понимаете, в чём состоит ваше юридическое положение в этом деле?
— Понимаю. — Голос был тихим, что было странно для Тамары. Вера Николаевна помнила другой голос, уверенный, с этой характерной растяжкой.
— Расскажите мне, пожалуйста, что именно вы подписывали и когда. Григорий Борисович, я попрошу вас дать нам минут десять, пока я поговорю с вашей супругой отдельно. Это стандартная процедура, мне важно понять её позицию независимо.
Гришин посмотрел на жену, потом на Веру Николаевну.
— Конечно. Я выйду.
Он встал, вышел. Дверь закрылась.
В кабинете стало очень тихо.
— Вера, — сказала Тамара. Не Вера Николаевна, а просто Вера. Так, как говорили тридцать пять лет назад.
— Тамара Игоревна, для нашего разговора сейчас важно следующее.
— Вера, подожди. Пожалуйста.
Вера Николаевна положила ручку на стол. Подождала.
— Ты меня узнала сразу? На остановке?
— Не сразу. В трамвае.
Тамара закрыла глаза на секунду.
— Я тебя не узнала. Совсем. Я смотрела на тебя и не.
Она не закончила.
— Это не важно, — сказала Вера Николаевна.
— Важно. Я тебе наговорила там. Про мужчину, про метро, про деньги. Я думала. Я не знала, кто ты.
— Тамара Игоревна, то, что было на остановке, не имеет отношения к нашей сегодняшней встрече. Я прошу вас сосредоточиться на деле.
— Вера.
— Тамара Игоревна.
Тамара посмотрела на неё. В её глазах было что-то такое, что Вера Николаевна видела у клиентов, которые только что поняли, как именно всё плохо. Не просто плохо в смысле «неприятно», а плохо в смысле «мне придётся с этим жить».
— Я понимаю, что у тебя нет причин мне помогать, — сказала Тамара. Тихо, без прежней растяжки. — После того, что я тогда говорила. Про столовую эту. Я знаю, что ты знаешь.
— Что именно вы имеете в виду?
— Тот слух. Что ты якобы хлеб.
— Я помню это, да.
— Это была я. Ты и так знала, наверное. Я не знаю зачем. Не знаю. Это было глупо и мерзко. — Она споткнулась. — Плохо. Это было плохо. Мне очень жаль.
Вера Николаевна смотрела на неё. Тамара не плакала. Она сидела прямо и говорила ровно, как человек, который решил сказать что-то и говорит.
— Я принимаю ваши слова к сведению, — сказала Вера Николаевна. — А теперь позвольте вернуться к делу.
— Ты возьмёшься? После всего?
— Я возьмусь, потому что я лучшая в своём деле. И это не имеет отношения к тому, что было сорок лет назад.
Тамара смотрела на неё. Долго.
— Расскажите мне про счета, — сказала Вера Николаевна и взяла ручку. — Когда именно вас попросили их открыть, кто присутствовал, был ли нотариус.
Тамара Игоревна помолчала ещё секунду, потом заговорила.
Документы она описывала точно. Это было хорошим признаком. Люди, которые точно помнят детали, имеют больше шансов. Счета были открыты три года назад, Тамара подписала доверенности, не вдаваясь в подробности, что было плохо, но объяснимо. Муж занимался делами, она в это не вмешивалась, так было всегда. Фактически она была номиналом, что можно было доказать.
Вера Николаевна слушала и писала. Потом попросила позвать Григория Борисовича.
Он вернулся, сел, и они провели ещё сорок минут в деловом разговоре. Вера Николаевна задавала вопросы. Хорошие вопросы, точные, такие, которые сразу показывают человеку, что перед ним кто-то, кто понимает, о чём говорит.
Григорий Борисович это понял быстро. Он расслабился. Не сильно, но достаточно. Папка на столе перед ним перестала быть символом катастрофы и стала просто папкой с бумагами.
Тамара Игоревна сидела тихо. Почти не говорила, только когда Вера Николаевна спрашивала её напрямую.
— Значит, вы беретесь? — спросил Григорий Борисович, когда Вера Николаевна закрыла папку с пометками.
— Берусь. Гонорар я передам через Аллу Павловну, это стандартный договор. Мне нужны оригиналы всех документов, которые я перечислила, до конца недели. И, Григорий Борисович, никаких разговоров со следствием без меня. Никаких. Если позвонят, ничего кроме «мой адвокат свяжется с вами».
— Понял.
— Тамара Игоревна, то же самое касается вас. Никаких разговоров. Никаких объяснений по телефону. Никаких.
— Да, — сказала Тамара тихо.
Они встали. Григорий Борисович пожал руку Веры Николаевны крепко, по-деловому, с облегчением.
— Спасибо, Вера Николаевна. Феликс Аркадьевич сказал, что если кто и сможет, то только вы.
— Феликс Аркадьевич преувеличивает. Но я постараюсь.
Тамара тоже протянула руку. Рука была холодной.
— Спасибо, — сказала она. Тихо, как раньше.
— До свидания, Тамара Игоревна.
Они вышли.
Вера Николаевна слышала, как Алла Павловна говорит с ними в приёмной, передаёт документы о договоре, объясняет, куда звонить. Потом закрылась входная дверь.
Вера Николаевна подошла к окну.
Город внизу жил своей обычной жизнью. Машины, люди, трамвай на дальней улице, его было видно отсюда. Небо к вечеру стало темнее, уже не белым, а серым с синевой по краям.
Она постояла у окна несколько минут. Потом вернулась к столу, открыла новую папку и написала сверху: «Гришин Г.Б. Статья 159, ч. 4. Начало работы».
Алла Павловна вошла без стука, это у неё означало, что что-то нужно сказать.
— Вера Николаевна, вы хорошо себя чувствуете?
— Да. Почему вы спрашиваете?
— Вы как-то тихо сидите.
— Я думаю.
— А. — Алла Павловна посмотрела на папку с новой надписью. — Берётесь за них?
— Берусь.
— Сложное дело?
— Управляемое.
Алла Павловна кивнула и вышла.
Вера Николаевна смотрела на чистый лист перед собой. Она думала не о деле, хотя дело было сложным и его нужно будет тщательно разобрать. Она думала о том, что произошло за этот один день.
Утром на остановке стояла женщина в тёмном пальто, без машины. Рядом остановился дорогой внедорожник. Женщина в горчичном пальто посмотрела на неё как на человека, которому можно немного посочувствовать. Предложила подвезти до метро, если с деньгами туго. Посоветовала найти нормального мужчину.
Вечером та же женщина в горчичном пальто сидела на стуле для клиентов по другую сторону этого стола.
Вера Николаевна подумала о том, что это не было совпадением в том смысле, в котором люди обычно называют вещи совпадениями. Это просто была цепочка событий. Машина сломалась. Она поехала на трамвае. Тамара проезжала мимо той остановки. Через несколько часов Тамара оказалась в её кабинете, потому что Феликс Аркадьевич дал мужу рекомендацию.
Всё это произошло бы независимо от того, узнала ли Тамара Веру на остановке или нет.
Вот только на остановке не узнала.
Вера Николаевна не стала думать о том, что Тамара почувствовала, войдя в этот кабинет. Это не было её делом. Это было Тамариным делом, Тамариным внутренним разговором с собой. Каждый человек ведёт такие разговоры сам.
Тамара сказала: я знаю, что это было плохо, мне жаль.
Вера Николаевна не дала ей ни прощения, ни осуждения. Не потому что хотела её наказать молчанием. А потому что ни то ни другое здесь не было нужно. Что было нужно, они обе знали. Нужно было работать.
Она взяла ручку и начала писать первые заметки по делу.
Контрагент. Схема движения денег. Доверенности. Даты. Нотариус.
Пальцы двигались быстро, привычно. Это была работа, которую она любила. Не потому что это была красивая история про торжество справедливости, а потому что это было настоящим делом, с настоящими деталями, которые нужно было распутать, как распутывают плотный узел, медленно и внимательно, без спешки.
Её называли «Хирургом». Она сама услышала это прозвище лет восемь назад, от человека, которого защищала в одном запутанном деле. Он сказал своему партнёру на выходе, не зная, что Вера Николаевна стоит за углом: «Она как хирург. Берёт скальпель и режет именно там, где надо». С тех пор это пошло.
Ей это прозвище нравилось. Не из тщеславия, хотя тщеславие она в себе признавала, это было бы лицемерием отрицать. Ей нравилось, что оно точное. Хирург не злится на болезнь. Хирург работает.
За окном город перешёл из осеннего вечера в осеннюю ночь. Небо стало тёмным, и огни внизу стали ярче. Вера Николаевна смотрела в окно, и думала о том, что завтра надо будет позвонить в архив и запросить выписки по двум датам. И что с утра нужно ещё раз перечитать статью в той редакции, которая действовала три года назад, когда открывались счета.
И ещё она думала о том, что машина будет готова, скорее всего, послезавтра. Но завтра она снова поедет на трамвае.
Не потому что нет машины. Потому что трамвай идёт через парк.
Утром парк в октябре красив. Деревья голые, видно насквозь, и свет между ними стоит такой особенный, молочный, осенний. Она каждый раз смотрит в окно на этот парк и думает, что надо бы как-нибудь зайти туда пешком. Но потом приезжает на работу и забывает до следующего утра.
Она закрыла папку с заметками. Встала, взяла сумку, посмотрела ещё раз на кактус в терракотовом горшке. Кактус был кактусом. Просто был.
Алла Павловна уже ушла, в приёмной было темно. Вера Николаевна выключила свет в кабинете, вышла, закрыла дверь.
В лифте она стояла одна. Зеркало напротив отразило женщину в тёмном пальто, с кожаной сумкой. Аккуратная причёска с сединой, которую она не красила, потому что не видела в этом смысла. Лицо спокойное, немного усталое, как бывает в конце трудового дня. Не счастливое и не несчастное. Просто лицо человека, который сделал работу и теперь едет домой.
Лифт открылся на первом этаже.
В вестибюле охранник Николай, пожилой человек с усами, кивнул ей.
— Доброй ночи, Вера Николаевна.
— Доброй ночи, Николай. Как нога?
— Лучше, спасибо, что спрашиваете.
— Хорошо.
Она вышла на улицу. Октябрьский воздух был холодным и немного влажным. Где-то вдалеке проехал трамвай.
Она вызвала такси. Пока ждала, стояла и смотрела на огни города. Думала о деле Гришина. О том, что первое, что надо сделать, это понять, кто именно из контрагентов является ключевым звеном. Там есть несколько вариантов, и важно не ошибиться в начале, потому что потом это будет стоить времени.
Такси подъехало. Она села, сказала адрес.
По дороге смотрела в окно. Город ночью был другим, не тем, что утром, не тем, что днём с высоты двадцать третьего этажа. Ночью он был просто городом, в котором живут люди, у каждого своя история, свои дела, свои утренние остановки и свои кабинеты.
Она думала о Тамаре. Недолго. Просто отметила то, что было.
Тамара Игоревна вышла из кабинета тихой. Не сломленной, нет, это другое. Просто тихой, как бывает тихо после того, как что-то важное произошло внутри, что-то, что изменить нельзя, а нужно только принять.
Своего рода история о настоящем успехе выглядит именно так, подумала Вера Николаевна. Не как торжество, не как праздник. Просто как обычный день, в котором всё шло своим чередом.
Дома она переоделась, сделала чай, села в кресло у окна. Квартира была большой и тихой. Хороший ремонт, хорошая мебель, без излишеств. Книги на полках, часть из них рабочие, часть просто книги. Окно выходило во двор, и сейчас двор был пустым, только один фонарь освещал мокрые листья на асфальте.
Она пила чай и думала о том, что позвонить в автосервис надо будет с утра. И что надо проверить, есть ли у неё дома нужный том комментариев к уголовному кодексу, или его надо забрать из офиса.
Ещё она думала о том, как Тамара сказала «Вера» в кабинете. Просто «Вера», без отчества, как тридцать пять лет назад, когда они были студентками, и всё было другим. Вера тогда жила в общежитии и экономила на обедах. Тамара тогда приходила на лекции в одежде из журналов и смотрела сверху вниз.
Потом они разошлись по своим жизням.
Тамара вышла замуж и не работала. Вера осталась одна и работала.
Это были просто разные выборы, подумала Вера Николаевна. Не лучше и не хуже. Просто разные. Каждый человек строит свою жизнь из того, что у него есть, и теми инструментами, которые ему кажутся правильными.
Тамара строила жизнь из мужа, денег, курортов и дорогой одежды с логотипами.
Вера строила жизнь из дел, которые казались другим слишком сложными, и из умения сидеть в тихом кабинете и думать очень долго об одном конкретном узле.
Ни то ни другое не было историей о рассказе о вере в себя в каком-то торжественном смысле. Это была просто жизнь. Со своими утренними остановками, сломанными машинами, старыми знакомыми и новыми делами.
Чай остыл. Вера Николаевна поставила чашку на блюдце.
Завтра ей надо будет встать в полседьмого. Приготовить кофе, выйти из дома в половине восьмого. На остановке ждать не долго, трамвай по утрам ходит неплохо. Он проедет через парк, и она посмотрит в окно на деревья.
Потом будет рабочий день. Папка с надписью «Гришин Г.Б.» лежит на столе в кабинете. К концу недели должны прийти оригиналы документов. Работа начнётся по-настоящему.
Это была рядовая психологическая проза для женщин в том смысле, что здесь нет ничего из ряда вон. Есть человек, есть работа, есть прошлое, которое иногда возникает на остановках и в кабинетах. И есть выбор, который этот человек делает всякий раз, когда прошлое встречается с настоящим.
Вера Николаевна встала с кресла. Убрала чашку. Посмотрела в окно, где фонарь всё так же светил на мокрые листья.
Что будет с делом Гришина, она ещё не знала. Дел, которые нельзя решить в принципе, в её практике было мало, но они были. Это дело решаемым казалось, но казаться и быть, это разные вещи, и она знала это лучше кого бы то ни было.
Что будет с Тамарой, она тоже не знала. Увидит ли её ещё раз, несколько раз или много раз, пока дело идёт. Что Тамара скажет или не скажет при следующей встрече. Станут ли они. Нет, этого не нужно додумывать.
Это тоже было не её делом.
Вера Николаевна выключила свет в гостиной и пошла в спальню.
Она уснула быстро, как засыпают люди, у которых с совестью всё в порядке и дел завтра много.
Где-то в городе ехал ночной трамвай. Пустой, в желтом свете, мимо парка с голыми деревьями. Никто не смотрел в окно, потому что пассажиров не было. Но парк был там, и деревья стояли, и утром свет снова встанет между ними тем самым молочным октябрьским светом.
В половине восьмого Вера Николаевна выйдет из дома. Трамвай придёт вовремя или почти вовремя. Она сядет у окна.
И посмотрит на парк.
Вот, собственно, и всё, что она себе сказала, засыпая.
