Валентина Степановна сидела за столом и перекладывала солонку с места на место. Просто так. Без причины. Уже минут десять.
— Мам, это что такое вообще? — Кирилл держал конверт двумя пальцами, как что-то нечистое. — Ты можешь мне объяснить, что это такое?
— Кирюш, положи. Положи на стол, давай поедим сначала.
— Поедим? Поедим, ты сказала? Тут написано «задолженность по кредитному договору». Тут написана сумма. Мам, ты понимаешь, какая тут сумма написана?
Валентина Степановна смотрела в окно. За окном была суббота, старый тополь, голуби на карнизе напротив. Всё как всегда.
— Воскресенье сегодня, — сказала она зачем-то.
— Что?
— Воскресенье. Я борщ сварила, голубцы в духовке. Надя, ты голубцы любишь?
Надежда стояла в дверях кухни. Она приехала вместе с Кириллом, как обычно. Высокая, спокойная, в светло-сером пальто, которое Валентина Степановна раньше про себя называла «вырядилась». Сейчас она на пальто не смотрела. Она смотрела на сноху и не могла понять, почему та такая тихая.
— Валентина Степановна, — сказала Надежда. — Можно я посмотрю?
Кирилл отдал ей конверт. Надежда взяла письмо, прочитала. Ничего на лице не изменилось.
— Здесь один банк, — сказала она. — Один.
Валентина Степановна закрыла глаза.
— Мам. Мам, смотри на меня. Это один банк или у тебя ещё есть?
Она открыла глаза. Кирилл стоял перед ней. Тридцать пять лет. Волосы тёмные, как у отца. Лоб наморщен. Голос такой, будто она сделала что-то плохое ему.
— Есть ещё, — сказала Валентина Степановна.
— Сколько?
Она встала. Пошла в комнату, выдвинула ящик комода. Там лежала папка. Она принесла папку, положила на стол рядом с борщом, который уже остывал. В папке было шесть бумажек. Три банка, два микрозайма, ещё один банк.
Кирилл листал. Надежда смотрела через его плечо.
— Итого, — сказала Надежда очень ровно, — около полутора миллионов.
— Мам. — Кирилл сел. Или скорее упал на стул. — Мам, ты с ума сошла? Ты где взяла? Зачем?
Валентина Степановна снова смотрела в окно. Голубь улетел. Тополь качался.
— Ты же просил, — сказала она тихо.
Была тишина. Долгая. Такая долгая, что где-то в стене тикнули трубы отопления, и это было слышно.
— Что? — сказал Кирилл.
— Ты просил. Говорил, что если не отдать, будет уголовное дело. Что посадят. Я не могла, Кирюш. Я не могла, чтобы тебя посадили.
Кирилл встал. Прошёлся по кухне. Она была маленькая, кухня, четыре шага туда, четыре обратно.
— Когда это было?
— Первый раз в марте позапрошлого года. Потом ещё. Потом ещё.
— В марте позапрошлого года, — повторил он. Голос у него был странный. — Значит, ты два года это делала. Два года брала кредиты.
— Ты говорил, что вернёшь. Говорил, что вот ещё немного.
— Мам!
— Кирюша, я слышала, как ты плакал. По телефону. Ты плакал, говорил, что не знаешь, что делать.
Надежда всё это время молчала. Она убрала бумаги обратно в папку, закрыла её аккуратно, как закрывают что-то, что нужно сохранить. Потом налила себе воды из-под крана, выпила стоя. Потом сказала:
— Кирилл, ты плакал по телефону маме?
— Надь, не сейчас.
— Нет, подожди. Я хочу понять. Ты ей говорил про уголовное дело?
— Надя.
— Про какой груз? Про какую взятку? Расскажи мне подробнее, мне интересно.
Кирилл повернулся к жене. Что-то в его лице изменилось. Не так, как меняется, когда человек собирается объяснять. Иначе.
— Это не твоё дело.
— Хорошо, — сказала Надежда. — Тогда это будет моё дело. Валентина Степановна, можно я вам кое-что расскажу?
Валентина Степановна кивнула. Ноги у неё вдруг стали тяжёлые, она снова села.
Надежда говорила спокойно. Без лишних слов. Как говорят, когда факты уже давно известны и нет смысла их украшать. Валентина Степановна слушала и сначала не понимала. Потом начала понимать. Потом пожалела, что поняла.
Оказалось вот что. Надежда была совладелицей сети салонов красоты. Не одного, а четырёх. Два в Санкт-Петербурге, один в Выборге, один открылся в прошлом году в Пушкине. Называлась сеть «Облик». Кроме этого, Надежда руководила консалтинговым агентством «Ресурс плюс», которое занималось малым бизнесом и открылось семь лет назад, когда Надежда ещё работала наёмным сотрудником и накапливала клиентов. Её доход. её личный, официальный, облагаемый налогами доход. составлял больше миллиона рублей в месяц. Квартиру, в которой они жили с Кириллом, трёхкомнатную, на Васильевском острове, купила она. Три года назад. Кирилл к этой покупке никакого отношения не имел. Ипотека была оформлена на неё, платила она.
— Подождите, — сказала Валентина Степановна. — Подождите. Но он же работает. Он говорил, что работает на складе логистической компании. Старший менеджер.
Надежда посмотрела на Кирилла.
Кирилл стоял у окна и смотрел на улицу. Спиной к ним.
— Кирилл, — сказала Надежда. — Ты работаешь старшим менеджером?
Он не ответил.
— Сколько месяцев ты уже не работаешь? — спросила она.
Тишина.
— Восемь месяцев, — сказала Надежда, обращаясь теперь к свекрови. — Его уволили в феврале. За прогулы. Он каждый день выходит из дома, берёт метро, едет в центр, сидит в кафе. Возвращается вечером. Я долго не знала. Потом случайно узнала от его бывшего коллеги.
Валентина Степановна смотрела на спину сына. На его плечи. Она помнила эти плечи маленькими. Помнила, как он болел ангиной в третьем классе, как она сидела рядом, меняла компрессы. Помнила, как провожала его в армию и думала, что не переживёт.
— Кирюш, — сказала она. — Это правда?
Он не повернулся.
— Кирилл, — повторила Надежда, — ответь маме.
— Что вы от меня хотите? — сказал он наконец. Голос был какой-то плоский. — Все на меня набросились. Я не виноват, что меня сократили.
— Тебя не сократили, — сказала Надежда. — Тебя уволили за прогулы по статье.
— Они были предвзяты.
— Хорошо. — Надежда убрала руки со стола, сложила их на коленях. — Значит, так. Пока мы здесь, я хочу спросить у тебя прямо. Ты брал у мамы деньги?
Молчание.
— Ты говорил ей про уголовное дело?
Молчание.
— Кирилл, если ты не ответишь, я считаю это ответом.
Он повернулся. Лицо у него было красное, глаза злые.
— Ты хочешь меня унизить при маме? Да? Это тебе надо?
— Нет, — сказала Надежда. — Мне надо понять, куда делись деньги, которые твоя мать взяла в долг под проценты, работая бухгалтером на складе за тридцать с чем-то тысяч рублей в месяц.
Валентина Степановна не знала, что Надежда знает про её зарплату. Она вообще думала, что сноха ею не интересовалась. Никогда. Надежда всегда казалась ей далёкой, погружённой в себя, занятой своими вещами, своими маникюрами, своими поездками. Валентина Степановна много раз думала про себя: вот выбрал Кирюша. Вот нашёл себе. Не хозяйку, не жену. Картинку. Сама она в Надежде видела пустоту под красивой оболочкой. Видела, как та тратит, как ходит по салонам, как заказывает доставку вместо того, чтобы приготовить.
Теперь она сидела и думала, что, может быть, смотрела не туда.
— Мам, — снова начал Кирилл, и голос у него сменился. Стал мягче. Как бывало всегда, когда он что-то хотел. — Мам, пойми. У меня был сложный период. Я не мог тебе всего рассказать. Ты бы не поняла.
— Про уголовное дело рассказал, — сказала она.
— Это было давление. Мне нужна была помощь. Я же потом вернул бы.
— Сколько ты ей вернул? — спросила Надежда.
— Это не твоё…
— Сколько ты ей вернул, Кирилл?
Он замолчал.
— Ничего не вернул, — сказала Надежда. — За два года ни рубля. Потому что восемь месяцев не работаешь, а до этого работал на позиции, где зарплата была сорок пять тысяч. Из которых тридцать восемь уходило на твои кафе, твои гаджеты и твои какие-то вещи, о которых я узнаю постепенно.
Валентина Степановна почувствовала что-то странное. Не горе. Не злость. Что-то вроде того, как когда долго болит зуб, потом его рвут, и сначала боль такая острая, что перехватывает дыхание. А потом вдруг пусто. Просто пусто на том месте.
— Кирилл, — сказала Надежда, и голос у неё стал совсем ровный, без интонаций. — Я подам на развод. Я уже думала об этом давно. Сейчас я приняла решение.
Он посмотрел на неё.
— Ты серьёзно.
— Да.
— Из-за денег?
— Нет. Из-за того, что ты солгал мне про работу. Из-за того, что взял деньги у своей матери, придумав историю про уголовное дело. Из-за того, что живёшь в моей квартире, на мои деньги, и при этом считаешь себя мужчиной в этой семье. Это моё решение, я его не изменю.
Кирилл посмотрел на мать. Быстро, как ищут поддержки.
Валентина Степановна смотрела в стол.
— Мам.
Она подняла голову.
— Кирюша, иди домой. Пожалуйста.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя уйти. Сейчас мне нужно побыть одной.
— Мам, ты же понимаешь, что это Надя тебя накрутила? Ты же сама только что…
— Кирюша. — Голос у неё не дрогнул. Она сама удивилась. — Иди.
Он постоял ещё секунду. Потом взял куртку со стула. Потом ушёл. Дверь он не хлопнул. Это было хуже, чем если бы хлопнул. Просто тихо щёлкнул замок.
Они с Надеждой остались вдвоём.
Надежда встала, прошла к плите, потрогала кастрюлю с борщом. Борщ был ещё тёплый.
— Вы когда последний раз ели нормально? — спросила она.
— Я не голодная.
— Я налью всё равно.
Она нашла половник. Нашла тарелки. Налила борщ двумя тарелками. Поставила хлеб. Валентина Степановна смотрела, как сноха хозяйничает на её кухне, и не говорила ничего. Не потому что не хотела. Просто слов не было.
— Ешьте, — сказала Надежда, садясь напротив.
Они ели молча. Борщ был хороший. Валентина Степановна готовила борщ так же, как её мама. Со свёклой, которую нужно натереть сырой и добавить в конце, чтобы цвет был.
— Надя, — сказала она наконец, — ты знала про деньги?
— Нет. Я не знала про кредиты. Я не знала, что он у вас брал. Про работу я узнала месяца три назад.
— И молчала.
— Я пыталась с ним говорить. Он каждый раз переводил разговор. Говорил, что ищет что-то новое, что прежнее место было не то. — Надежда взяла хлеб, отломила кусок. — Я ему верила. Дольше, чем нужно.
Валентина Степановна подумала, что у неё нет права говорить снохе про «дольше, чем нужно». Сама она верила два года. Два года, каждый раз, когда звонил сын и говорил, что снова нужны деньги. Каждый раз она брала новый займ, потому что думала: вот последний раз, вот сейчас закроем это дело, и всё закончится.
— Надя, а что теперь с этим всем делать? С долгами? — она кивнула на папку.
Надежда доела борщ. Отодвинула тарелку. Открыла сумку.
— Я думала об этом, пока вы разговаривали. Вот, — она положила на стол визитку. Белую, плотную, с тёмно-синими буквами. «Алексей Юрьевич Гаврилов. Юридические услуги. Банкротство физических лиц». — Это мой юрист. Он ведёт такие дела. При вашем уровне долга и доходе процедура банкротства реальна. Микрозаймы почти наверняка спишут. По банкам сложнее, но он разберётся. Его услуги уже оплачены, вам платить не нужно.
Валентина Степановна смотрела на визитку.
— Это дорого стоит.
— Я оплатила. Позвоните ему в понедельник, скажете, что вы от меня. Он будет ждать звонка.
— Надя, зачем ты…
— Подождите. Я ещё не закончила. — Надежда закрыла сумку. — У меня в салоне на Невском освободилось место администратора-кассира. Женщина, которая там работала, переезжает в другой город. Я ищу человека. Вы умеете работать с кассой?
— Я бухгалтер.
— Тогда умеете. Зарплата сто десять тысяч в месяц. График два через два. Коллектив нормальный, я слежу за этим. Если хотите, можете выйти хоть в следующем месяце.
Валентина Степановна почувствовала, что у неё что-то происходит с лицом. Что-то не то. Она прижала ладонь ко рту.
— Сто десять тысяч, — повторила она.
— Да.
— Я сейчас получаю тридцать четыре.
— Я знаю.
— Надя. Надя, ты понимаешь, что я о тебе думала всё это время?
Надежда смотрела на неё спокойно.
— Примерно понимаю, — сказала она. — Вы думали, что я трачу деньги, хожу по салонам, не готовлю, пустая, расточительная. Что Кирилл мог найти кого-то лучше.
Валентина Степановна молчала. Это было правдой.
— Всё правильно, — сказала Надежда. — Только я не трачу чужие деньги. Я трачу свои. Это разница.
Она встала, собралась. Накинула пальто. У двери остановилась.
— Валентина Степановна, это не жалость. Я не люблю жалость. Это просто. я видела сегодня, как вы сидели с этой папкой. Я видела, что вы сделали для него, и что он с этим сделал. Мне не нужно было на вас злиться. Я злилась на себя, что так долго не видела очевидного.
— Надя.
— Да.
— Голубцы возьми. Я много сделала, одна не съем.
Надежда посмотрела на неё. Потом что-то в её лице сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Может, это была улыбка, а может, просто что-то оттаяло.
— Возьму, — сказала она.
Когда дверь закрылась, Валентина Степановна ещё долго сидела за столом. Папка с бумагами лежала перед ней. Визитка лежала сверху. Борщ в кастрюле остывал окончательно.
За окном было уже темно.
Она взяла визитку и убрала её в карман халата. Подальше, чтобы не потерять.
Потом встала, убрала тарелки, вымыла кастрюлю. Завернула голубцы в фольгу. Подумала, что надо было отдать Наде ещё и хлеб, хлеб она не доела.
Потом зашла в комнату, легла поверх покрывала, не раздеваясь, и уставилась в потолок.
Полтора миллиона. Два года. Шесть бумажек в папке.
Она вспоминала каждый звонок. Каждый раз слышала его голос. Мам, мне надо поговорить. Мам, у меня проблемы. Мам, я не знаю, что делать. И она каждый раз чувствовала одно и то же. Что она нужна. Что она может помочь. Что есть что-то, чего только она может сделать для него.
Валентина Степановна прожила пятьдесят восемь лет. Двадцать два из них одна, после того как муж ушёл к другой женщине. Работала всегда. Сначала на заводе, потом в конторе, потом на складе. Никогда не просила. Никогда ни у кого не занимала. Сама всё тащила. Кирилла подняла, выучила, в армию проводила, со свадьбой помогала. Думала: вот, вырастила человека. Думала: теперь можно выдохнуть.
Не вышло выдохнуть.
Она не плакала. Слёз не было. Было какое-то выжженное спокойствие, как бывает после очень долгой болезни, когда уже нет сил ни на что, даже на то, чтобы чего-то бояться.
В понедельник она позвонила Алексею Юрьевичу Гаврилову. Он снял трубку сразу, будто ждал.
— Валентина Степановна? — сказал он. — Надежда Викторовна мне говорила. Приходите в среду, в десять утра. Адрес я скину на ваш номер.
Голос был деловой, но не резкий. Такой, которому хочется верить.
— Хорошо, — сказала она.
— И захватите все документы по долгам. Всё, что есть. Договоры, письма, выписки.
— У меня есть папка.
— Отлично.
Она пришла в среду. Кабинет был небольшой, на третьем этаже старого дома на Петроградской стороне. Алексей Юрьевич оказался лет сорока, лысоватый, в очках, с кружкой кофе на столе и стопкой папок рядом. Он посмотрел её документы, задал вопросы, записал. Потом сказал:
— Стандартная картина. Три микрозайма, скорее всего, спишем полностью. По двум банкам будет реструктуризация. Третий банк посложнее, но тоже решаемо. Процедура займёт от восьми месяцев до года. В это время коллекторы и банки не имеют права с вами общаться напрямую, всё через меня.
— Это законно? — спросила она.
— Абсолютно. Федеральный закон о банкротстве физических лиц. Работает с две тысячи пятнадцатого года, практика большая.
Валентина Степановна сидела в кресле напротив него и думала, что раньше бы ни за что не пришла к юристу по поводу банкротства. Раньше само это слово казалось ей чем-то постыдным. Как будто признать, что не справилась. Сейчас она сидела и думала только одно: хорошо бы это всё закончилось.
— Валентина Степановна, — сказал Алексей Юрьевич, — один вопрос. Деньги, которые вы брали. Куда они ушли?
— Сыну, — сказала она.
— У вас есть какие-то подтверждения? Переводы, расписки?
— Нет. Я отдавала наличными. Он приезжал, я отдавала.
— Понятно. Это осложняет, но не критично. Работаем с тем, что есть.
На выходе она остановилась у двери.
— Алексей Юрьевич. Она… Надежда Викторовна. Она хороший человек?
Он помолчал секунду.
— Она очень требовательный клиент, — сказал он. — И очень порядочный человек. Это редкое сочетание.
Валентина Степановна вышла на улицу. Было начало октября, листья лежали на мокром асфальте, небо было низкое, серое. Петроградская сторона, старые дома, решётки на окнах первых этажей. Она знала этот район плохо. Всю жизнь жила на Обводном, работала на складе в Купчино, ездила своим маршрутом туда-обратно, туда-обратно. Так и прожила.
Она дошла до метро и подумала, что давно не гуляла просто так.
Позвонила Наде вечером.
— Была у юриста, — сказала она.
— И как?
— Говорит, реально. Год примерно займёт.
— Да, примерно так. Вы согласились на работу?
Валентина Степановна помолчала.
— Надя, мне неловко. Ты и так уже столько.
— Это работа, не подарок, — сказала Надежда. — Мне нужен человек на место. Человек с опытом работы с деньгами, внимательный, ответственный. Вы подходите. Если не захотите, скажите, я найду кого-то другого.
— Нет, — сказала Валентина Степановна. — Я хочу.
— Тогда приходите в пятницу, познакомитесь с коллективом. Адрес скину.
Она пришла в пятницу. Салон «Облик» на Невском проспекте занимал первый этаж старого доходного дома. Внутри было светло, пахло чем-то приятным, не резким. Работали четыре мастера, администратор на ресепшене, девочка лет двадцати пяти по имени Алина, которая через месяц уезжала в Красноярск к родителям.
Алина показала, как устроена касса, как работает программа записи, как ведётся учёт расходников. Валентина Степановна смотрела и думала: это я умею. Цифры, учёт, ответственность. Это я умею.
— Вы бухгалтер? — спросила Алина.
— Да. Двадцать лет.
— О, так вам это будет в сто раз проще, чем мне было. Я гуманитарий, пришлось привыкать.
Надежда приехала в салон ближе к вечеру. Прошлась, поговорила с мастерами, проверила что-то в программе. Потом подошла к Валентине Степановне.
— Ну как?
— Понятно всё. Алина хорошо объяснила.
— Она молодец. Жаль, что уезжает. — Надежда посмотрела на свекровь. — Вы как вообще?
— Нормально, — сказала Валентина Степановна. Потом подумала и добавила: — Кирилл звонил.
— И что?
— Говорил, что я разрушаю семью. Что ты на меня влияешь. Что он хочет поговорить.
— Вы говорили?
— Сказала: когда вернёшь деньги, тогда и поговорим. Он повесил трубку.
Надежда кивнула.
— Вы правильно сказали.
— Не знаю, правильно или нет. — Валентина Степановна смотрела в окно, на Невский, на прохожих, на вечернюю суету. — Он же мой сын. Это не меняется.
— Не меняется, — согласилась Надежда.
Они помолчали. Снаружи прошли двое с зонтами, опять собирался дождь.
— Надя, — сказала Валентина Степановна, — а ты нормально? После развода.
— Нормально. Подала документы, жду решения суда. Он из квартиры ушёл, снимает комнату где-то на Ржевке. — Она пожала плечами. Не равнодушно, но без лишнего. — Я думала, что будет тяжелее. Оказалось, что тяжелее было до. Когда знаешь, но не говоришь.
Валентина Степановна понимала, о чём она. Она и сама знала, только не то, что надо было знать. Она знала то, чего не было. А то, что было, не знала. Вот в чём беда.
Первые месяцы на новой работе дались ей нелегко. Не потому что сложно. Потому что непривычно. На складе она сидела в отдельной каморке, входила, выходила, никого не видела особо. Здесь было иначе. Клиенты, мастера, телефон, касса, запись. Нужно было улыбаться. Нужно было говорить. Нужно было держать в голове десяток вещей одновременно.
Но она справлялась. Оказалось, что справляться умеет.
Мастера поначалу смотрели на неё с некоторым любопытством. Немолодая, строгая, одевается как на завод. Потом привыкли. Потом начали заходить в обеденный перерыв, разговаривать. Оксана, колорист тридцати двух лет, угощала её своими домашними пирогами по пятницам. Лена, мастер маникюра, предложила сделать ей ногти бесплатно, «просто так, для практики нового покрытия».
Валентина Степановна сказала «не надо» первый раз. Потом согласилась.
Ногти ей сделали аккуратные, светло-бежевые. Она смотрела на свои руки и думала: надо же.
В феврале, через четыре месяца после начала работы, Алексей Юрьевич позвонил и сообщил, что по трём микрозаймам вынесено решение о списании. Банки продолжались, но уже без коллекторов, без ежедневных звонков, без писем с красными печатями.
Она выдохнула. Первый раз за долгое время.
В марте купила себе пальто. Не дорогое, но нормальное. Тёмно-синее, шерстяное. В магазине на Большом проспекте. Потом постояла перед зеркалом и подумала, что выглядит иначе. Не старше, как говорила себе раньше. Иначе. Как будто что-то в лице изменилось. Может, просто поменьше горя в глазах стало.
В апреле она постриглась. Давно носила длинные волосы, убранные в пучок. Парикмахер, Света из их же салона, предложила каре. Короткое, чуть ниже подбородка.
— Вам пойдёт, — сказала Света. — У вас хорошая форма головы и шея красивая.
Валентина Степановна никогда не думала про свою шею.
— Режь, — сказала она.
Когда всё было сделано, она смотрела на себя в зеркало и не сразу узнала. Потом узнала. Потом подумала: вот, значит, я какая.
Кирилл позвонил в мае. Сказал, что нашёл работу на складе, грузчиком, что ему плохо, что снимает комнату с ещё двумя людьми, что ел вчера только раз. Голос был такой же, как всегда. Тот самый, который она помнила. Мам, мне плохо. Мам, помоги.
Она слушала.
— Кирюш, — сказала она, когда он замолчал. — Ты сам говорил, что ты мужик. Вот и учись жить за свой счёт.
— Мам!
— Слышишь меня?
— Ты серьёзно? Ты родная мать!
— Серьёзно. Родная. Поэтому говорю честно.
Он повесил трубку. Она посидела минуту. Потом встала, поставила чайник.
Не позвонила ему обратно.
Через год после того воскресного обеда, в котором остыл борщ и голубцы уехали в сумке Надежды, Валентина Степановна сидела в кафе на Невском. Кафе называлось «Тепло и точка», было небольшое, с деревянными столиками и меню на доске мелом. Она здесь бывала теперь раза два в неделю, рядом с работой, удобно.
Напротив неё сидела Надежда.
Они пили кофе. Надежда рассказывала про открытие пятого салона, в Мурино, там нашлось хорошее место, аренда разумная, уже идут ремонтные работы. Планировала открыть в сентябре.
— Администратора туда ещё не нашли, — сказала Надежда. — Может, кого-то из наших перевести?
— Лена просила поближе к дому, она там в том районе живёт, — сказала Валентина Степановна.
— Лена. Она же маникюр.
— Она говорила, что хочет попробовать себя в другой роли. Давно говорит.
— Не знала. — Надежда записала что-то в телефоне. — Надо поговорить с ней.
— Поговори. Она серьёзная.
Надежда подняла глаза.
— Это вы её в таком свете рассмотрели. Я за год не рассмотрела.
— Я в обеденный перерыв рядом с ними сижу.
— Это ценнее, чем совещания раз в месяц.
Они помолчали. Хорошее молчание, без неловкости.
За окном был Невский. Май, солнце, люди, туристы с картами в руках. Женщина везла коляску, собака тянула хозяина к витрине с едой. Обычная жизнь, обычный день.
— Надя, — сказала Валентина Степановна. — Ты слышала от него что-нибудь?
— Нет. Ничего. — Надежда размешивала кофе. — Развод оформлен в январе. Адвокат говорит, что никаких претензий по имуществу не было, подписал всё сразу.
— Я знаю, что он в Купчино сейчас. Знакомая видела.
— Работает?
— Кажется, да. Что-то связанное с доставкой.
Надежда кивнула. Ни хорошо, ни плохо. Просто кивнула.
— Вы думаете о нём? — спросила она.
Валентина Степановна подержала чашку в руках.
— Думаю, — сказала она. — Каждый день. Это не проходит. Я просто больше не делаю того, что думаю. Раньше думала и делала. Теперь думаю и молчу.
— Это большая разница.
— Огромная.
Надежда посмотрела в окно. Потом засмеялась. Тихо, чему-то своему.
— Что? — спросила Валентина Степановна.
— Оксана вчера принесла пирог с вишней. Говорит, что научилась по вашему рецепту.
— Я ей в декабре давала. Она записала на телефон.
— Она принесла и говорит: это рецепт Валентины Степановны, ни у кого лучше нет. И все мастера согласились. Женщины согласились. Илья, правда, не пробовал, он уходил на процедуру.
Валентина Степановна улыбнулась. Настоящая улыбка, не та вежливая, которой она улыбалась последние годы, чтобы не пугать людей своим видом.
— Надо ещё принести, — сказала она.
— Принесите. Оксана будет рада.
Они допивали кофе. На улице прошёл трамвай, загромыхал, потом стало тише.
— Алексей Юрьевич сказал, что до сентября всё закроется полностью, — сказала Валентина Степановна. — Последний банк остался.
— Слышала. Он мне написал.
— Ты в курсе всего.
— Слежу. — Надежда поставила чашку. — Мне важно, чтобы всё получилось.
— Получится, — сказала Валентина Степановна.
Она сама не заметила, что сказала это так просто. Без страха. Без оговорок. Просто: получится. Как говорят о чём-то, в чём уже не сомневаются.
За окном шёл Невский проспект. Солнце было низкое, майское, падало прямо в стекло, и на столике лежали светлые полосы. Пустые чашки. Счёт на маленьком подносе.
— Я плачу, — сказала Надежда.
— Нет, я.
— Валентина Степановна.
— Надя.
Они посмотрели друг на друга. Потом обе засмеялись. По-настоящему, как смеются, когда смешно и хорошо, и не нужно объяснять, почему.
— Пополам, — сказала наконец Надежда.
— Вот это справедливо, — согласилась Валентина Степановна.
