— Моя мама сказала, что музыкант в ресторане — это не профессия, а позорище! Денег нет, зато каждый вечер пьяные рожи! Иди устраивайся в офис к дяде Вите перекладывать бумажки, там хоть стабильность и соцпакет! А эту гитару я продам на сайте объявлений, хватит витать в облаках! — заявила жена, отбирая у мужа его любимый инструмент, когда он пришел домой с копейками вместо зарплаты.
Кристина вцепилась тонкими пальцами с безупречным маникюром в массивную ручку жесткого черного кофра. Рывок был неожиданно сильным, выверенным и злым. Роман, вымотанный до состояния полного физического истощения, не успел крепче сжать пальцы, и тяжелый кейс с американским «Фендером» глухо ударился о ламинат прихожей.
Роман привалился плечом к стене. У него гудела спина, а подушечки пальцев на левой руке горели от многочасового скольжения по металлическим струнам. От его рубашки стойко несло пролитым пивом, дешевым сигаретным дымом и въедливым запахом пережаренного мяса — фирменным ароматом кабака на окраине, где их группа сегодня отработала три долгих сета перед жующей публикой.
— Поставь кофр на место, Кристина, — глухо произнес он, глядя, как жена брезгливо отодвигает инструмент ногой в угол прихожей, словно это был мешок с грязным бельем. — Это дорогой инструмент. И я никуда его продавать не позволю.
— Дорогой инструмент? — Кристина скривила губы в уничижительной усмешке. Она стояла перед ним в идеальном шелковом халате, бодрая, расчетливая и предельно собранная. — Дорогой — это когда он приносит доход. А то, что ты сегодня вывалил на обувную тумбу — это насмешка.
Она указала длинным ногтем на скомканную кучку денег, сиротливо лежащую рядом с ключами от квартиры. Три мятые тысячные купюры и несколько сотен. Это был весь его заработок за изматывающую ночь, наполненную пьяными криками посетителей и бесконечными заказами блатного репертуара.
— Владелец заведения оштрафовал нас, — Роман потер воспаленные глаза, пытаясь подобрать слова, чтобы остановить надвигающуюся лавину претензий. — Какой-то пьяный гость пожаловался на звук, полез на сцену, зацепил стойку. Руслан вычел стоимость микрофона из нашего гонорара. В следующие выходные он обещал отдать полную сумму. Это временные трудности, Крис. Нам просто нужно найти другую площадку.
— Ты ищешь другие площадки уже три года! — Кристина чеканила каждое слово, её голос звучал холодно и безжалостно. — Три года я слушаю сказки про то, что вас вот-вот заметит какой-то мифический продюсер. Что вас позовут на нормальный фестиваль. Что ваша музыка кому-то нужна. А по факту ты в тридцать лет работаешь живым музыкальным автоматом для подвыпивших менеджеров. Ты приносишь копейки, которых едва хватает на бензин до этой твоей шарашки!
Роман смотрел на свои руки. На въевшуюся в мозоли темную пыль от струн. Музыка была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. Когда он выходил на сцену, брал первый аккорд и чувствовал вибрацию дерева, все проблемы исчезали. Но сейчас, стоя в тесной прихожей под уничтожающим взглядом жены, эта магия стремительно растворялась, оставляя после себя только липкое чувство никчемности.
— И что ты предлагаешь? — он поднял на неё уставший взгляд. — Бросить всё, чему я учился?
— Я не предлагаю. Я ставлю условие, — Кристина сложила руки на груди, всем своим видом демонстрируя превосходство. — Завтра понедельник. Ты звонишь дяде Вите. Я уже с ним договорилась. Его логистической фирме нужен младший менеджер по оформлению путевых листов и накладных. График с девяти до шести. Оклад пятьдесят тысяч плюс премии. Белая зарплата. Нормальный коллектив. Ты сядешь за стол, включишь компьютер и начнешь работать как нормальный, взрослый мужчина, а не как клоун с гитарой.
— Я ничего не смыслю в логистике и накладных. Я музыкант, Кристина. Я там сдохну от тоски на второй день, — Роман сделал шаг к гитаре, но жена демонстративно преградила ему путь.
— Ты сдохнешь от голода, если я перестану покупать продукты на свою зарплату! — парировала она, не сдвинувшись ни на миллиметр. — Мне плевать на твою тоску. Люди работают ради денег, а не ради удовольствия. Дядя Витя сказал, что работа примитивная. Берешь бумажку, вбиваешь цифры в базу, отдаешь водителю. С этим справится даже макака. Уж твоего творческого интеллекта должно хватить на то, чтобы не перепутать кнопки на клавиатуре.
Роман стоял молча, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения. Ему хотелось забрать кофр, развернуться и уйти, но он прекрасно понимал, что идти ему некуда. Квартира принадлежала Кристине, купленная частично в ипотеку, которую она исправно гасила из своего стабильного заработка старшего бухгалтера. Его взносы в семейный бюджет всегда были нестабильными, хаотичными, зависящими от количества корпоративов и щедрости подвыпивших клиентов.
Сон накатывал тяжелой волной. Мозг отказывался генерировать аргументы. Роман смотрел на черный пластик гитарного кейса в углу и уговаривал сам себя, что это просто тактический ход. Он согласится. Посидит месяц в офисе у этого толстого, хамоватого дяди Вити. Получит первую зарплату, отдаст Кристине, чтобы она успокоилась, а по выходным продолжит репетировать с ребятами. Гитара полежит в шкафу, с ней ничего не случится. Угроза про сайт объявлений — это просто попытка уколоть побольнее.
— Хорошо, — глухо произнес он, стаскивая кроссовки. — Я позвоню твоему Вите утром. Я выйду в его контору. Ты добилась своего. Довольна?
— Я буду довольна, когда увижу твою первую расчетную ведомость, — Кристина брезгливо обошла его, направляясь в сторону спальни. — Инструмент я уберу подальше. Чтобы он не мозолил тебе глаза и не отвлекал от подготовки к нормальной жизни. Иди в душ, от тебя несет дешевой пивной забегаловкой.
Роман остался один в прихожей. Он посмотрел на скомканные купюры, затем перевел взгляд на угол, где стоял его инструмент. Впервые за долгое время он почувствовал, как невидимая стальная клетка чужого прагматизма захлопнулась, наглухо отрезав его от того единственного, что имело для него настоящий смысл.
— Дядя Витя звонил мне ровно двадцать минут назад. Он орал в трубку отборным матом так, что динамик телефона хрипел, — жестко произнесла Кристина, преграждая Роману путь в гостиную. — Ты умудрился перепутать маршрутные листы и накладные на три большегруза с импортным климатическим оборудованием. Фуры ушли совершенно в другой регион, заказчик выставил колоссальный штраф за срыв сроков поставки, а логистическая фирма понесла убытки на сотни тысяч рублей.
Роман стянул с плеч куртку и повесил ее на крючок, стараясь не смотреть жене в глаза. Его мозг, отравленный пятидневной непрерывной пыткой в душном офисе, отказывался нормально функционировать. Всю эту бесконечную неделю он сидел под гудящими люминесцентными лампами, тупо уставившись в монитор, где рябили тысячи одинаковых строк таблиц. Цифры, артикулы, номера договоров и адреса складов сливались в одну серую, бессмысленную массу. Он физически не мог сосредоточиться на этой механической работе.
— Я предупреждал тебя с самого начала, — сухо ответил Роман, растирая виски, пульсирующие от тупой боли. — Я не логист и не менеджер. Я не понимаю алгоритмов этой базы данных. У меня перед глазами эти строчки прыгали. Твой родственник швырнул мне на стол пухлую папку с документами, буркнул пару инструкций и ушел пить кофе. Когда я подошел к нему с вопросом по оформлению груза, он назвал меня тупицей и велел разбираться самому. Я попытался. И ошибся.
— Ты не просто ошибся. Ты доказал свою абсолютную профессиональную непригодность, — Кристина сделала шаг вперед, её глаза не выражали ничего, кроме брезгливого презрения. — Тебе доверили самую элементарную работу. Нужно было просто сопоставить три колонки в программе и распечатать готовый документ. С этой задачей справляются девочки после колледжа в свой первый рабочий день. Но ты, взрослый мужик, оказался не способен даже на примитивное перекладывание бумажек. Витя выгнал тебя с позором и сказал, что твою зарплату за эту неделю он полностью спишет в счет погашения убытков.
Роман не стал спорить. Он чувствовал себя выжатым, раздавленным куском мяса. Ему срочно требовалось очистить голову от этого липкого офисного кошмара, от криков дяди Вити и унизительных взглядов коллег. Ему нужно было почувствовать под пальцами гладкий гриф, услышать плотный, резонирующий звук струн. Это всегда работало как идеальный антидот против любой реальности.
Он обошел Кристину, стараясь не задеть ее плечом, и быстро направился в спальню. Открыл дверцу встроенного шкафа-купе, уверенно протянул руку в правый угол, за зимние куртки, туда, где жена обещала спрятать инструмент. Рука наткнулась на пустую стену. Роман нахмурился, раздвинул вешалки с одеждой, проверил левую секцию, затем опустился на колени и заглянул под кровать. Ничего. Черный массивный кофр исчез.
— Где мой инструмент? — Роман резко выпрямился и обернулся.
Кристина стояла в дверном проеме спальни, небрежно опираясь о косяк. На её лице застыла маска холодного, расчетливого триумфа.
— Я продала его, — ровно и спокойно ответила она. — Еще в среду вечером, пока ты пытался освоить работу офисного принтера. Приехал какой-то щуплый студент из консерватории, осмотрел гитару, побренчал на ней минут пять, перевел мне деньги на карту и уехал. Забрал вместе с кофром и запасными струнами.
Роман замер. Воздух в комнате словно мгновенно выкачали мощным промышленным насосом. Он смотрел на жену, пытаясь осознать смысл сказанных ею слов. Продала. Его Фендер. Инструмент, на который он копил два года, отказывая себе во всем, инструмент, который прошел с ним десятки концертных площадок и стал буквальным продолжением его рук.
— За сколько ты её отдала? — произнес он низким, сдавленным голосом. Лицо Романа побледнело, а мышцы на скулах напряглись, превратившись в твердые желваки.
— За сорок тысяч рублей, — Кристина пожала плечами, словно речь шла о продаже старой микроволновки. — Да, я видела в интернете, что новые такие стоят больше ста. Но мне нужны были быстрые деньги, а не долгие торги с такими же нищими музыкантами, как ты. Студент даже не торговался.
— Ты отдала оригинальный американский инструмент за бесценок просто назло мне? — Роман сделал медленный шаг к жене. В его взгляде начало зарождаться что-то тяжелое, темное и опасное. — Верни мне деньги. Я сам выкуплю её обратно. Скажи этому парню, что произошла ошибка. Переведи ему сумму прямо сейчас.
— Деньги уже потрачены, Рома, — она усмехнулась, и этот сухой звук полоснул его по нервам острее бритвы. — Я закрыла ими часть долга по кредитной карте, с которой я весь прошлый месяц оплачивала продукты для нас двоих. Твоя гитара наконец-то принесла реальную, осязаемую пользу. Она покрыла базовые расходы на твое же питание.
Роман тяжело дышал. Ярость, смешанная с глубоким, всепоглощающим отчаянием, захлестывала его с головой. Он остался ни с чем. Без работы, без денег, без самоуважения, а теперь и без единственного предмета, который определял его личность. Кристина хладнокровно, хирургически точно ампутировала его самую важную часть и даже не попыталась скрыть своего удовлетворения от проделанной операции.
— Ты просто ничтожество, — выплюнула Кристина, отходя от дверей в коридор. — Ты не способен ни на что. Ни музыку играть, ни в базе данных работать. Теперь ты будешь сидеть в этой квартире и думать о том, как докатился до состояния полного нуля. А я поехала в торговый центр. Мне нужно купить нормальные вещи, потому что рядом с таким неудачником необходимо хоть как-то компенсировать моральный ущерб.
Она развернулась, сняла с полки ключи от машины и вышла из квартиры. В замке сухо щелкнул механизм. Роман медленно опустился на край кровати, уставившись в пол. Его пальцы, лишенные привычного жесткого натяжения струн, судорожно сжались в кулаки. Внутри него стремительно разрасталась холодная, черная пустота, которая очень скоро потребует выхода.
— Ты снова просидел весь день на этом диване, уставившись в стену, — Кристина брезгливо пнула домашние тапочки мужа, сиротливо валявшиеся посреди коридора. — Продукты не куплены, стиральная машина не запущена. Зато у нашего непризнанного гения глубокая творческая депрессия из-за того, что суровый мир заставил его поработать руками и головой.
Роман даже не повернул головы в сторону прихожей. Он сидел на сером велюровом диване в одной и той же растянутой черной футболке, которую носил уже третий день. Его взгляд был неподвижно сфокусирован на невидимой точке на обоях с геометрическим узором. Пальцы правой руки методично, ритмично потирали колено, имитируя сложный перебор струн. Эта фантомная мышечная память была единственным признаком жизни в его застывшем, окаменевшем теле. Внутри него медленно, час за часом, скапливался густой, ядовитый осадок от непрекращающегося пресса.
— Я с кем разговариваю? — Кристина вошла в просторную гостиную, остановившись прямо перед ним. Она скрестила руки на груди, её глаза метали ледяные, колючие искры. — Тебе тридцать лет. Ты с треском вылетел с самой элементарной должности. Дядя Витя до сих пор расхлебывает твои катастрофические косяки с логистикой, переоформляя документы за свой счет. А ты вместо того, чтобы открыть сайты с вакансиями и пойти чернорабочим на склад отрабатывать долги, строишь из себя оскорбленную невинность.
Входной звонок резко разорвал монолог жены, заставив Романа слегка моргнуть. Кристина раздраженно выдохнула, резко развернулась на каблуках и пошла открывать дверь. Из коридора мгновенно донесся властный, металлический голос Антонины Павловны — матери Кристины. Она всегда появлялась без предупреждения, словно суровый ревизор, проверяющий сохранность своих инвестиций в благополучие дочери.
— Здравствуй, дочь. А ваш квартирант-тунеядец всё еще здесь? — громко, совершенно не таясь произнесла теща, снимая дорогое кашемировое пальто и аккуратно вешая его на плечики. — Я всерьез надеялась, что после такого масштабного позора в фирме Виктора у него хватит мозгов собрать свой рюкзак и освободить жилплощадь.
Антонина Павловна чеканным, уверенным шагом вошла в гостиную. Это была высокая, сухая женщина с идеально уложенной короткой прической и оценивающим, сканирующим взглядом. Она остановилась рядом с дочерью, и теперь они обе возвышались над сидящим Романом, как два безжалостных надзирателя.
— Посмотри на него, мам, — Кристина презрительно махнула рукой в сторону мужа, словно указывая на испорченную мебель. — Он даже не шевелится. Третий день изображает великую скорбь по своей проданной деревяшке с натянутой леской. Я ему работу нашла, белую зарплату организовала, а он обделался на первой же неделе, не сумев выполнить простейший алгоритм.
— Потому что порода такая, никчемная, бракованная, — Антонина Павловна криво усмехнулась, не сводя жесткого, сверлящего взглядом лица Романа. — Я тебе с первого дня вашего знакомства говорила, Кристина. Музыкант — это диагноз. Это инфантильное существо, которое до седых волос будет ждать аплодисментов в дешевых кабаках, перебиваясь копейками. Виктор мне вчера всё в подробностях рассказал по телефону. Он дал ему простейшую таблицу. Три столбца, адреса и наименования. А этот так называемый творец даже цифры сопоставить не смог. Зато гонора и амбиций было, как у топ-менеджера корпорации.
Роман медленно перевел потухший взгляд с обоев на лица женщин. Он смотрел на их синхронно поджатые губы, на их одинаковое, надменное выражение лиц, пропитанное чувством абсолютного превосходства. Они наслаждались процессом.
Они наслаждались процессом безнаказанного морального уничтожения. Каждое их слово было выверено, отточено и направлено в самую уязвимую точку. Антонина Павловна сделала еще один шаг вперед, её острый мысок дорогой лакированной туфли почти вплотную приблизился к колену Романа. Она нависла над ним, источая аромат тяжелого парфюма и абсолютной уверенности в своей правоте.
— Ты даже сейчас сидишь, проглотив язык, — чеканила теща, с отвращением разглядывая его ссутуленные плечи. — Ни мужской гордости, ни элементарного достоинства. Нормальный мужик после такого тотального провала пошел бы вагоны разгружать по ночам, чтобы доказать свою состоятельность и закрыть долги. А ты только и умеешь, что жалеть себя на чужом диване. Кому ты нужен со своими тремя аккордами? Ты пустышка, Роман. Обыкновенный бытовой паразит, который присосался к моей дочери и тянет из неё соки, прикрываясь высокими творческими материями.
— Мам, да о чем ты говоришь, какая мужская гордость? — Кристина скривила губы в издевательской ухмылке, подхватывая заданный ритм. — У него вся гордость заключалась в этой дурацкой гитаре. Как только я её продала, он моментально сдулся. Оказалось, что за куском полированного дерева с натянутыми металлическими нитями вообще ничего нет. Ни стержня, ни характера, ни амбиций. Просто тридцатилетний мальчик, которому строгая тетя сломала любимую игрушку.
Роман продолжал смотреть на них снизу вверх, не меняя позы. Внутри него больше не было растерянности, обиды или удушающего отчаяния. Все эти человеческие, слабые чувства выгорели дотла, оставив после себя лишь холодную, кристально чистую, концентрированную ярость. Он физически ощущал, как этот ледяной поток пульсирует в венах, навсегда вытесняя остатки прежней привязанности к женщине, которую он еще недавно называл своей семьей. Он хладнокровно фиксировал каждую деталь происходящего: хищный оскал Кристины, её презрительно прищуренные глаза, жесткую, надменную складку губ Антонины Павловны. Они казались ему сейчас двумя совершенно чужими, уродливыми в своей мелочной злобе существами, чья жизненная цель сводилась к подсчету чужих заработков и утверждению собственного превосходства за счет унижения слабого.
— Хватит с ним нянчиться, Кристина, — голос тещи приобрел металлические, командирские нотки. — Завтра же собирай его скудные пожитки в мусорные мешки и выставляй за дверь. Пусть идет ночевать в подсобку к своим дружкам-лабухам из ресторана. Квартира полностью твоя, ты заработала её своим интеллектом и трудом, а не пьяным бренчанием по ночам. Этот индивид даже на собственное пропитание не способен заработать, не говоря уже о содержании семьи.
— Я так и сделаю, — Кристина скрестила руки на груди, бросая на мужа уничтожающий взгляд. — Я дала ему реальный шанс стать нормальным, полноценным членом общества. Я переступила через себя, упросила Витю взять этого бездаря в приличную компанию. А он отплатил мне тем, что выставил меня полнейшей дурой перед всей родней. Мое терпение окончательно лопнуло. Завтра утром чтобы духу твоего здесь не было. Пойдешь искать свое великое предназначение на теплотрассе.
Роман медленно, предельно спокойно опустил правую руку на колено. Фантомный, безостановочный перебор невидимых струн прекратился. Мозаика в его голове окончательно сложилась в ясную, геометрически правильную и безжалостную картину. Он больше не был готов терпеть этот односторонний расстрел. Градус их унизительных издевательств достиг той критической, невозвратной отметки, за которой заканчивалась покорность и начиналась зона тотального, выжженного разрушения.
Роман медленно поднялся с дивана. В этом простом, обыденном движении не было ни суеты, ни былой нервозности. Он выпрямился во весь свой рост, расправил затекшие плечи и посмотрел на женщин. Физическая смена ракурса — теперь он возвышался над ними, а не смотрел снизу вверх — мгновенно сломала выстроенную ими мизансцену моральной казни. Антонина Павловна инстинктивно сделала полшага назад, а на лице Кристины на долю секунды мелькнула тень неуверенности, которую она тут же попыталась скрыть за привычной презрительной маской.
— Завтра ждать не придется, — голос Романа звучал непривычно тихо, ровно и пугающе спокойно. В нем больше не было оправдывающихся интонаций. Этот голос принадлежал совершенно чужому человеку. — Я уйду прямо сейчас. Вы правы. Мне действительно нечего здесь делать.
— О, посмотрите на него, проснулась уязвленная гордость! — фыркнула теща, складывая руки на груди, но её тон уже потерял прежнюю железобетонную хлесткость. — И куда же ты пойдешь на ночь глядя? Под мост?
— Это уже не ваша забота, Антонина Павловна, — Роман даже не удостоил её взглядом, глядя прямо в глаза жене. — Знаешь, Крис, я ведь действительно искренне пытался стать тем, кого ты хотела во мне видеть. Я сидел в этом душном аквариуме, смотрел на эти таблицы и пытался убедить себя, что это и есть взрослая жизнь. Что это правильно. Но ты совершила одну фатальную ошибку.
— И какую же? — Кристина нервно сглотнула, чувствуя, как ситуация выходит из-под её контроля. Её раздражало это его новое, ледяное спокойствие. Ей нужны были его слезы, его мольбы, его признание собственной ничтожности, а вместо этого она видела перед собой гранитную стену.
— Ты продала не кусок дерева со струнами, — Роман сделал шаг к коридору, заставив женщин расступиться. — Ты продала единственный предохранитель, который удерживал меня рядом с тобой. Пока у меня была музыка, я мог терпеть твои упреки, мог мириться с тем, что в этом доме я на правах мебели. Гитара была моим кислородом. Ты думала, что, лишив меня её, ты сделаешь меня послушной комнатной собачкой. А ты просто перерезала пуповину. Теперь меня здесь ничего не держит.
Он прошел мимо них в спальню. Открыл нижний ящик комода и достал старую, потертую спортивную сумку, с которой когда-то ездил на свои первые гастроли. Роман действовал методично и быстро. Он бросил в сумку пару джинсов, несколько футболок, свитеров и смену белья. Дорогие рубашки, которые Кристина покупала ему для корпоративов, он демонстративно оставил висеть на плечиках. Затем он подошел к тумбочке, снял с запястья массивные швейцарские часы — подарок жены на прошлый день рождения — и аккуратно положил их на стеклянную столешницу. Рядом легли ключи от квартиры. Он брал только то, что принадлежало ему до встречи с ней.
Вернувшись в коридор, Роман молча надел свою старую кожаную куртку и сунул ноги в осенние ботинки. Кристина и её мать стояли в дверях гостиной, молча наблюдая за этими сборами. Воздух в квартире стал густым и тяжелым, словно перед грозой.
— Знаешь, что самое смешное в истории с моим увольнением? — Роман закинул сумку на плечо и взялся за ручку входной двери, напоследок обернувшись к женщинам. — Я ведь не перепутал те накладные.
— Что ты несешь? Витя лично проверял базу! — возмутилась Антонина Павловна, но в её голосе проскользнула тревога.
— Твой драгоценный брат, Антонина Павловна, — Роман усмехнулся, и в этой усмешке было столько превосходства, что обе женщины вздрогнули, — неделю назад пустил левый груз мимо налоговой. А когда заказчик начал возмущаться из-за сроков, Вите срочно понадобился козел отпущения. И тут вы с Кристиной так удачно подсовываете ему меня — «бездарного лабуха», который ничего не смыслит в документах. Он дал мне распечатки с уже измененными адресами, дождался, пока я вобью их в систему под своим паролем, а потом разыграл перед вами этот спектакль с убытками. Вы так хотели доказать мою никчемность, что даже не удосужились проверить, как вас самих поимел ваш же родственник.
Лицо Кристины пошло красными пятнами, а теща судорожно открыла рот, пытаясь подобрать слова, но Роман не дал им времени на ответ.
— Живите в своем идеальном мире, девочки. Считайте чужие деньги, предавайте друг друга и наслаждайтесь своей правотой, — тихо сказал он. — А я пойду.
Замок сухо щелкнул. Тяжелая металлическая дверь мягко, но неумолимо закрылась, отрезая его от стерильного, дорогого и абсолютно мертвого мира, в котором он провел последние три года.
Роман спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. Когда он толкнул подъездную дверь и шагнул в прохладную октябрьскую ночь, его легкие жадно втянули сырой, пахнущий опавшей листвой и мокрым асфальтом воздух. Город гудел вдалеке шумом проспектов. В кармане куртки лежали пара тысяч рублей чаевых с последнего выступления, которых не нашла жена.
Он шел по освещенной тусклыми фонарями аллее в сторону метро. С каждым шагом тяжесть, давившая на его грудную клетку последние месяцы, растворялась без следа. У него не было дома, не было работы, и у него больше не было его Фендера. Но впервые за долгое время он чувствовал себя абсолютно, невероятно живым.
Роман поднял левую руку и посмотрел на свои пальцы. Мозоли на подушечках никуда не делись, они загрубели и требовали работы. Он улыбнулся краешком губ, на секунду прикрыл глаза, и прямо там, посреди пустой ночной улицы, в его голове кристально чисто и мощно зазвучал перегруженный гитарный рифф. Музыка никуда не уходила. Она просто ждала, когда он снова станет свободен. Роман поправил ремень сумки на плече и уверенным шагом направился к станции, зная, что завтра утром первым делом поедет на репетиционную базу к парням. Жизнь только начиналась…
