— Ты опять в телефоне, — сказала Надежда Павловна, не поднимая глаз от кастрюли. Она помешивала суп, и ложка стучала о дно равномерно, почти как часы.
— Ну и что, — ответил Виктор. Он сидел на краю дивана, спиной к ней, и экран телефона был повёрнут так, что с кухни не видно ни строчки.
— Ничего. Просто спрашиваю.
— Ты всегда «просто спрашиваешь».
Надежда Павловна положила ложку на подставку. Аккуратно, без стука. Она давно научилась класть вещи аккуратно, когда злилась. Раньше грохотала, теперь нет. То ли возраст, то ли устала.
— Ужин через десять минут.
— Не голоден.
— Ты в шесть утра ушёл. Сейчас восемь вечера.
— Надь, ну хватит.
Она вернулась к кастрюле. Картошка уже разварилась, это было видно без ложки. Суп получится мутный, густой, не такой, как она любила. Но Виктор суп не ел всё равно, так что кому какое дело.
За окном тихо. Их посёлок, Берёзовка, всегда затихал к восьми. Пролетит иногда машина по главной улице, залает собака у Самохиных через два дома. И снова тишина. Надежда Павловна прожила здесь тридцать один год. Приехала молодой, двадцать четыре года было, с чемоданом и без особых планов, только с Виктором рядом, который уже тогда знал всё наперёд, как ему казалось.
Она поставила тарелку на стол. Одну.
— Есть будешь?
— Сказал же.
— Хорошо.
Она села одна и ела медленно, глядя в окно. Там был огород, почти убранный на зиму, несколько яблонь, которые надо было ещё побелить, и дальний угол участка. Пустой угол. Там они с Виктором ещё три года назад наметили поставить беседку. Она говорила: не беседку, просто скамейку и качели. Чтобы летом сидеть вечерами, пить чай, смотреть, как темнеет небо. Виктор говорил, сделаем. Сделаем, Надь, вот только то, вот только это.
Угол стоял пустой.
Телефон у него на диване звякнул. Он сразу взял, как будто ждал.
Надежда Павловна доела суп, вымыла тарелку и пошла в другую комнату смотреть своё кино. Про другую жизнь, в которой всё понятно и всё разрешается к финалу.
***
Надежде Павловне шёл пятьдесят восьмой год. Работала она в районной больнице, старшей медсестрой в терапевтическом отделении. Работа была привычная, тяжёлая, но своя. Она знала там каждый закуток, каждую санитарку по имени, каждого врача с его особенностями. Главврач Сорокин говорил, что без Надежды Павловны отделение рассыплется за неделю. Она не верила, но было приятно.
Виктор раньше работал главным инженером на Заволжском комбинате. Это было серьёзно. Двести человек в подчинении, командировки, уважение. Он и дома держался так, будто у него двести человек в подчинении. Надежда Павловна иногда думала, что он и с ней разговаривает как с подчинённым. Не грубо, просто. по-начальнически. Она не обижалась. Просто замечала.
Три года назад у него нашли что-то с сердцем. Не страшное, но серьёзное. Врачи сказали, нагрузки снизить, нервов поменьше. Виктор послушался, чего Надежда Павловна от него не ожидала. Ушёл с комбината сам, без уговоров. Устроился в местную котельную, оператором. График сменный, день через день. Зарплата, конечно, уже совсем другая. Раньше он приносил столько, что Надежда Павловна могла откладывать из своей зарплаты, не трогая его. Теперь складывали вместе, и всё равно выходило впритык.
Детей у них двое. Старший, Андрей, жил в Екатеринбурге, работал в строительной компании. Несколько лет назад они с женой купили квартиру, и Надежда Павловна с Виктором помогли деньгами. Немало помогли. Младшая, Оля, жила здесь же, в Берёзовке, в соседнем районе. У Оли была дочка Маша, которой исполнилось шесть лет в прошлом октябре. Надежда Павловна сидела с Машей часто, почти каждую пятницу, пока Оля с мужем выдыхали. Маша была шумная, непоседливая и называла бабушку «баба Надя», что звучало как-то очень коротко и тепло.
Вот и вся жизнь, если её перечислять. Работа, дом, дети, внучка, огород, яблони. И пустой угол участка, где давно должны были стоять качели.
***
Первый раз она подумала об этом в сентябре. Не то чтобы подумала всерьёз. Просто мелькнуло и ушло, как мелькает иногда что-то неудобное, чему не хочешь давать название.
Виктор стал уходить на смену раньше, чем надо. Это она заметила случайно. Глянула в расписание, которое он оставлял на холодильнике. Смена в котельной начиналась в восемь. Он уходил в половину седьмого. Она ничего не сказала. Мало ли. Может, заходит куда. Может, любит прийти заранее.
Потом заметила, что денег он приносит меньше. Спросила раз. Он сказал, что задержали, в следующий раз дадут сразу за два раза. В следующий раз тоже чего-то не хватало. Она не устраивала сцен. Просто считала сама и знала, что цифры не сходятся.
Общая заначка у них лежала в кухонном шкафу, за коробкой с чаем. Не то чтобы тайник, просто место. Надежда Павловна откладывала туда из своей зарплаты понемногу, с весны. На качели, на беседку, на обшивку сарая. Жестяная банка из-под печенья, тяжёлая. В октябре она заглянула и пересчитала. Денег было меньше, чем должно.
Она поставила банку на место и закрыла шкаф.
Ночью не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом Виктор дышал ровно. Спал хорошо, как всегда. Это её раздражало. Она не понимала, как можно так спокойно спать, когда всё вокруг немного не так.
.Нет, она себя одёргивала. Ему пятьдесят девять лет. Ей пятьдесят семь. Тридцать три года вместе. Что она себе придумывает. Это же не в двадцать лет, когда всё кипит и всё возможно. Это уже другое. Это уже просто жизнь, которую они оба немного устали тащить, вот и всё.
Она перевернулась на другой бок и закрыла глаза.
***
Оля позвонила в четверг.
— Мам, как вы там?
— Нормально. Маша как?
— Маша хорошо, зуб вырос новый, показывает всем подряд. Пап дома?
— На смене.
— А, ну да. Слушай, мам, ты чего какая?
— Какая?
— Ну. Тихая. Голос у тебя.
— Устала просто. Три ночных подряд.
— Тебе надо на юг куда-нибудь. Отдохнуть.
— Оль.
— Ну что Оль. Вы с папой сколько лет никуда не ездили? Лет пять? Шесть?
— Семь, наверное.
— Вот. Надо ехать. Летом возьмите отпуска вместе и поезжайте. Хоть в Анапу, хоть куда.
— Посмотрим.
— Мам, у тебя точно всё хорошо?
Надежда Павловна помолчала. Потом сказала:
— Оля, у папы деньги есть свои какие-нибудь отдельные, не знаешь?
— Что? Ну, не знаю. А что случилось?
— Ничего не случилось. Просто думаю, может, ему на что-то нужно было. Инструменты купить или ещё что. И не сказал.
— Ну, может. Мам, ты что, ревнуешь его, что ли?
— С чего бы.
— Ну, не знаю, как-то странно спрашиваешь.
— Забудь, я просто устала, несу чепуху.
Оля засмеялась. Она умела так смеяться, как будто ничего серьёзного быть не может. Это у неё от Виктора. Тот тоже всегда говорил: не придумывай, всё нормально. Иногда это успокаивало. Иногда злило.
После разговора Надежда Павловна долго сидела с телефоном в руках.
Потом встала, пошла в огород и начала убирать сухую ботву. Работа помогала не думать. Она это знала ещё с молодости.
***
Тамара Ивановна работала в регистратуре той же больницы. Женщина незлая, но разговорчивая, из тех, кто знает всё про всех в посёлке. Надежда Павловна её не избегала, но и не искала. Просто сталкивались в коридоре, в столовой, иногда ехали вместе на автобусе.
В первую пятницу ноября они вышли после смены вместе. Было уже темно, холодно, под ногами мокро.
— Надь, — сказала Тамара Ивановна, когда они шли к остановке, — ты не сердись, ладно.
Надежда Павловна посмотрела на неё.
— Я к тому, — продолжила Тамара, — что, может, я и не права. Может, всё иначе совсем. Просто если бы мне не сказали, я бы потом обиделась, что знали и молчали.
— Тамара, говори прямо.
— Виктор твой. Его видели на Садовой, у Ленки Соловьёвой. Ну, она Соловьёва по девичьей, а сейчас просто Елена, Горина уже, не знаю, разведена она. Так вот. Моя Светка туда ехала мимо, там у неё подруга на той улице. И Витю видела. Это уже не первый раз.
Надежда Павловна шла и смотрела под ноги. Асфальт был мокрый и отражал фонарь.
— И что он там делал?
— Строит. Ну, там стройка идёт. У Елены этой участок от матери остался, дом старый снесли, новый строит. Вот и. Светка говорит, он там постоянно. Не знаю, может, помогает просто по-соседски. Может, ничего такого.
— Садовая, — повторила Надежда Павловна. — Это далеко от котельной.
— Ну, не близко.
Они дошли до остановки. Автобус не приходил, было холодно. Тамара Ивановна что-то ещё говорила, Надежда Павловна кивала. Потом автобус пришёл, они сели, и до её остановки они молчали. Тамара вышла раньше, пожала руку, сказала: «Ты держись, ладно».
Надежда Павловна ехала дальше и смотрела в окно на тёмную улицу.
Елена. Горина. Садовая улица. Строит дом. Участок от матери.
Всё это было конкретно. Не туман, не ощущение. Конкретные слова с адресом.
***
Дома Виктор был. Сидел на кухне, пил чай, смотрел что-то в телефоне. Поднял глаза, когда она вошла.
— Поздно.
— Задержалась.
Она разделась, повесила пальто. Прошла на кухню, налила себе воды. Стояла спиной к нему.
— Витя, — сказала она, — ты в котельной всегда до конца смены остаёшься?
— Что значит — всегда?
— Ну, иногда раньше уходишь?
— Смотря когда. А что?
— Просто спрашиваю.
— Надь. — В его голосе появилось то, что она знала: лёгкое раздражение человека, которому задают ненужные вопросы. — Что ты опять ищешь?
— Ничего не ищу.
— Ищешь. Ты всегда что-то ищешь. Я пришёл после смены, устал, хочу чаю выпить спокойно. Нельзя?
— Можно.
Она взяла чашку и ушла в комнату. Села у окна. За окном было темно, огород не было видно, только отражение её лица в стекле.
Она смотрела на это отражение. Пятьдесят семь лет. Волосы уже почти белые, она не красила последние года три. Морщины у глаз, у рта. Руки рабочие, натруженные. Вот что она видела.
И думала: ну и что. Что это меняет. Если человек захочет уйти, никакие волосы не помогут. А если не захочет, то никакие волосы не помешают.
Она не знала, что думать. Поэтому легла спать.
***
На следующий день она работала, потом заехала к Оле, посидела с Машей, пока Оля ездила в магазин. Маша показала ей зуб, новый, кривенький. Они лепили из пластилина зайца с очень длинными ушами, и Надежда Павловна почти забыла. Почти.
Вечером Оля сказала мимоходом:
— Мам, ты вчера спрашивала про деньги. Не накручивай себя. Папа не такой человек.
— Я не накручиваю.
— Просто ты так спросила. Я ночью думала. Ты что, ревнуешь его?
— Оль. Я тридцать три года с ним прожила.
— Вот именно. Не придумывай.
Надежда Павловна смотрела, как Маша возит зайца по столу и изображает, что он прыгает. Очень старательно прыгает, с серьёзным лицом.
— Наверное, ты права, — сказала она.
Но это была неправда.
***
Она взяла отгул в среду. Сказала, что нужно к врачу. Это была неправда, но небольшая. Врачи в этой больнице знали её двадцать лет и отпустили без лишних слов.
Садовая улица была на другом конце посёлка. Надежда Павловна шла пешком. Не потому что не было денег на автобус. Просто нужно было идти ногами, дышать воздухом, думать. Ноябрь был уже серьёзный, с ветром, с сухими листьями, которые носило по обочинам. Она шла и думала о том, что, может, Тамарина Светка ошиблась. Может, перепутала. Мало ли мужчин такого возраста, такого роста, в такой куртке.
Синяя куртка у Виктора. Он купил её весной, в магазине «Меридиан» на главной площади. Она тогда ещё сказала: хорошая куртка.
На Садовой стройка была видна сразу. Новый дом, первый этаж уже стоял, второй в лесах. Ворота открыты. Во дворе стояла машина, незнакомая, не их.
И Виктор стоял у леса, с дрелью. В синей куртке. Смотрел наверх, что-то примерял. И. напевал. Негромко, под нос. Она не слышала, что именно, но видела, как шевелятся губы.
Она остановилась у ворот.
Он её не видел. Стоял к ней боком, занимался своим делом. И лицо у него было такое. она не сразу поняла, как его назвать. Потом поняла. Живое. Вот это слово. Не усталое, не закрытое, как дома. Живое.
Из дома вышла женщина. Лет пятидесяти пяти, может, чуть больше. Некрасивая и нестарая одновременно. Крепкая, в рабочей куртке, волосы убраны, без макияжа. Она несла два стакана, осторожно, чтобы не расплескать. Сказала что-то Виктору. Он обернулся к ней и засмеялся.
Надежда Павловна не слышала смеха. Но видела.
Потом Елена, а это была явно она, увидела у ворот незнакомую женщину и остановилась. Сказала что-то Виктору. Он повернулся.
Увидел жену.
Улыбка с его лица не упала сразу. Она как будто сползла медленно, неуверенно. Он опустил дрель. Сделал шаг навстречу. Остановился.
— Надь, — сказал он.
Это всё, что он сказал.
Елена стояла с двумя стаканами и смотрела. Не враждебно. Просто смотрела. Спокойная женщина, которую застали врасплох в её собственном дворе.
— Добрый день, — сказала Надежда Павловна. Голос получился ровный. Она сама удивилась.
— Здравствуйте, — ответила Елена.
Пауза была длинной. Виктор стоял между ними и молчал.
— Это Надежда, — сказал он наконец Елене. — Моя жена.
«С трудом», подумала Надежда Павловна. Вот это слово. Он произнёс «моя жена» с каким-то усилием, как будто признавал что-то, что было неудобно признавать.
— Понятно, — сказала Елена. Поставила один стакан на подоконник. Ушла в дом.
***
Домой они шли вместе. Не разговаривали. Виктор нёс дрель в сумке, молчал. Надежда Павловна шла рядом и смотрела под ноги. Листья, асфальт, ещё листья.
Дома она разделась, поставила чайник. Он сел за стол. Они несколько минут сидели и слушали, как шумит чайник.
— Ты давно? — спросила она.
— Что?
— Давно туда ходишь.
Он помолчал.
— С лета.
— С лета, — повторила она. Просто повторила, без интонации.
— Надь, я не хотел, чтобы ты узнала вот так.
— А как хотел?
Он не ответил. Потёр лицо руками. Он всегда так делал, когда не знал, что говорить.
— Ты деньги туда носил? — спросила она.
— Надь.
— Просто ответь.
— Немного помогал. Там одной не справиться.
— И из нашей банки тоже?
Долгая пауза. Потом:
— Да.
Чайник закипел. Она встала, выключила его. Налила себе. Не ему. Села обратно.
— Виктор, — сказала она, — скажи мне честно. Один раз. Что там происходит.
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел, не мимо.
— Ты не поймёшь.
— Попробуй.
— С ней. — Он остановился. Потом продолжил тише. — С ней мне захотелось опять жить. Как когда-то. Понимаешь? Встаёшь утром и хочется что-то делать. Что-то строить. Разговаривать. Я не помню, когда последний раз у нас было так, чтобы просто разговаривать.
— Мы разговариваем.
— Про деньги. Про детей. Про то, что забор надо починить. Это не разговор, Надь.
Она держала чашку двумя руками. Чай был горячий.
— А я для тебя что тогда? — спросила она. Не с обидой. С настоящим вопросом.
— Ты. — Он запнулся. — Ты же сама знаешь, что ты для меня. Тридцать три года.
— Тридцать три года, — согласилась она. — Дом строили вместе. Андрею на квартиру отдавали. Маше игрушки покупаем. Огород, забор, котельная, больница. Это всё ты правильно говоришь. Только вот.
Она остановилась. Нашла слова.
— Только вот ты видишь в этом что-то плохое. А я видела в этом жизнь. Нашу жизнь. Думала, ты тоже.
— Надь, ты не понимаешь.
— Объясни.
— Я на комбинате был кто-то. А потом просто стал мужик в котельной. И дома. что я дома? Кран починить, деньги принести, забор. Ты никогда не спрашивала, как я.
— Я спрашивала!
— Ты спрашивала: как смена, поел ли, не забыл ли позвонить Андрею. Это не то.
Надежда Павловна молчала. В ней что-то шевельнулось. Не согласие, нет. Но что-то похожее на понимание, которое она очень не хотела чувствовать в эту минуту. Потому что если она поймёт его, это не станет меньше больно. Только неудобнее.
— Значит, я виновата, — сказала она.
— Я не говорю, что виновата!
— Говоришь. Просто другими словами.
Он встал. Прошёлся по кухне. Встал у окна.
— Я говорю, что мне там. хорошо. Мне там не нужно ничего объяснять. Я просто делаю, что умею, и этого достаточно.
— А мне тебе надо было что-то объяснять? За тридцать три года?
— Надь.
— Что Надь. Витя, я хочу понять одно. Ты выбор сделал или нет?
Он повернулся к окну. Молчал.
— Витя.
Молчание было долгим. Не таким, когда человек думает. Таким, когда человек уже знает ответ, но боится его произнести.
И вот тогда Надежда Павловна поняла. Не умом, не через слова. Просто поняла. Вся эта пауза была ответом. Он не мог сказать «я выбираю тебя», потому что это было бы неправдой. И не мог сказать «я ухожу», потому что это было страшно.
Она встала.
— Тогда я скажу. — Голос не дрожал. Она сама удивилась, что не дрожал. — Собери вещи и уходи.
— Надь, подожди.
— Я не тороплю. Я на работу, вернусь вечером. К вечеру чтобы вещей не было.
— Надь, не надо так.
— Витя. — Она посмотрела на него. — Ты три года не ставил качели. Говорил, сделаю. Полгода носил деньги чужой женщине, из нашей банки. Полгода не смотрел на меня. — Пауза. — Я не злюсь. Но мешать я тоже не стану.
Она взяла куртку. Оделась. Открыла дверь.
— Надежда, — сказал он за спиной. Не «Надь». Надежда. Так он называл её редко. Обычно когда ему было плохо или когда хотел, чтобы она остановилась.
Она остановилась.
Но не обернулась.
Постояла секунду. Потом вышла и закрыла дверь.
***
До больницы она дошла пешком, хотя могла сесть на автобус. Ей нужно было идти ногами.
На работе всё шло своим порядком. Процедуры, обходы, журналы. Сорокин зашёл подписать бумаги, спросил мимоходом, что-то с голосом у неё не так. Она сказала: простужается, наверное. Он кивнул и ушёл.
В обед она сидела в столовой одна и ела котлету с гречкой. Котлета была сухая, гречка переваренная. Ела и смотрела в окно. На улице шёл мелкий дождь, мокрый, почти снег.
Она думала о том, как Виктор напевал у тех лесов. О том, что она не слышала, чтобы он напевал, наверное, лет десять. Может, двенадцать. Он раньше пел в машине, она это помнила. Они ехали куда-то, давно, ещё дети были маленькие, и он пел что-то, смешно перевирая слова. Она смеялась.
Когда это прошло? Она не могла вспомнить точно. Не было одного дня, когда прошло. Просто постепенно. Работа, смены, деньги, дети, ремонт. Жизнь, которую надо было тащить вдвоём, и они тащили. Только, видимо, каждый думал, что тащит один.
Тамара Ивановна подсела с подносом.
— Как ты?
— Нормально.
— Надь. Ты уж извини, что я тогда.
— Тамара, всё хорошо. Спасибо, что сказала.
Тамара помолчала, поковыряла салат.
— Он хороший мужик, Витя. Просто. Мужики они иногда вот так.
— Тамара.
— Ну что, правда же.
— Я не хочу сейчас об этом.
— Ладно. — Тамара налила себе компот. — Ты если что. ну, Оле скажи хоть. Не одна сиди.
Надежда Павловна кивнула.
Оле она пока ничего говорить не хотела. Оля начнёт звонить, переживать, приедет с Машей, и вместо того, чтобы просто сидеть и думать, надо будет быть мамой, объяснять, успокаивать. А она пока не могла быть мамой. Ей самой нужно было побыть кем-то другим. Просто женщиной, которая сидит с сухой котлетой и смотрит на мокрый ноябрь.
***
Домой она шла медленно. Уже совсем темно было, почти шесть. Дождь прекратился, но асфальт блестел. Она думала о том, что в шкафах будет пусто. Это она понимала. Он уберёт. Виктор всегда делал то, что говорили, если уж говорили серьёзно. Упрямый был, но не мелочный. Сказала уходить. Уйдёт.
Но в глубине, под всем этим пониманием, жила маленькая нелепая надежда. Что придёт домой, а он сидит на кухне. Ждёт. Скажет что-нибудь. Не обязательно правильное. Просто скажет.
Она знала, что это глупо. Знала и всё равно несла в себе эту надежду до самой двери, как несут что-то хрупкое, боясь расплескать.
Дверь открылась ключом легко. В прихожей было темно. Она нашла выключатель.
Его куртки не было на вешалке. Ни синей, ни той старой коричневой, что висела рядом.
Она прошла в спальню. Шкаф был открыт. С его стороны пусто. Ровно пусто, аккуратно. Даже вешалки снял. Она заметила, что вешалки пластиковые, которые он всегда жаловался, что они плохие, он тоже забрал.
В кладовке не было его инструментов. Ящик с ключами, дрель, уровень, всё это исчезло.
На кухонном столе лежала бумажка. Она подошла, взяла.
Там было написано одно слово: «Прости».
Она постояла с бумажкой. Потом положила её обратно на стол. Пошла на кухню, открыла холодильник, посмотрела. Там была кастрюля со вчерашним супом и кефир. Она закрыла холодильник.
Села на стул. Не плакала. Просто сидела.
За окном было темно, огород невидим. Пустой угол участка там, в темноте, куда надо было поставить качели. Она почти услышала, как он там стоит, этот угол. Ждёт чего-то.
Потом зазвонил телефон. Она посмотрела на экран. Оля.
Надежда Павловна подержала телефон в руках. Потом нажала кнопку.
— Мам? Ты дома уже?
— Дома.
— Как ты? Голос опять какой-то.
— Оль, у папы возьми номер телефона. На всякий случай. Он. поживёт пока отдельно.
Долгая пауза.
— Мам. Что случилось?
— Потом расскажу. Не сейчас. Маша спит?
— Да, только уложила. Мам, ты одна там?
— Одна.
— Я приеду.
— Оля, не надо. Правда.
— Мам.
— Я прошу тебя. Я просто. мне надо побыть одной. Одну ночь. Хорошо?
Оля помолчала. Потом тихо:
— Хорошо. Но ты позвони, если что.
— Позвоню.
— Обещай.
— Обещаю.
Она положила телефон. Посидела ещё. Потом встала, налила воды, выпила стакан. Пошла в прихожую, оделась.
Вышла в огород.
Было холодно и тихо. Земля уже твёрдая, подмёрзшая. Небо чистое, со звёздами. Она дошла до дальнего угла участка. Остановилась.
Угол был пустой. Как всегда. Ничего там не изменилось.
Она стояла и думала о том, что качели, в принципе, можно поставить и самой. Нанять кого-нибудь, или попросить Андрея приехать весной. Он умеет руками работать. Или в мастерской заказать уже готовую конструкцию. Они продаются, она видела в каталоге.
Беседку сложнее. Но можно пластиковый навес поставить, с крышей. Недорого и быстро.
Стол. Два стула. Чайник.
Она представила, как это будет. Летний вечер, она сидит здесь, чай, небо темнеет за яблонями. Тихо. Может, Маша рядом на качелях, хохочет. Может, Оля приехала. Может, просто она одна.
Одна, подумала она.
И не поняла сразу, хорошо это или плохо. Просто пока не знала.
Она постояла ещё немного. Потом пошла обратно в дом. На пороге оглянулась на угол. Тёмный, пустой, ждущий.
— Разберёмся, — сказала она вслух. Не пообещала. Просто сказала.
И зашла в дом.
***
Через два дня позвонил Виктор.
Она увидела его имя на экране и несколько секунд просто смотрела. Потом нажала ответить.
— Надь.
— Слушаю.
— Ты как?
— Нормально. Ты?
— Ну. — Пауза. — Я у Сёмы пока. Это Колин брат, ты помнишь.
— Помню.
— Надь, я хотел сказать. Деньги из банки. Я верну.
— Не нужно.
— Надь.
— Виктор, не нужно. Это уже не важно.
Долгая пауза. Она слышала, как он дышит. Знакомое дыхание, тридцать три года.
— Как Оля? — спросил он.
— Знает. Переживает. Маша спрашивала, куда дед делся.
— И что ты сказала?
— Сказала, что дед занят, скоро придёт.
— Надь. — В его голосе что-то дрогнуло. Не сильно, но она услышала. — Я не хотел. Ну, вот так. Я не хотел, чтобы так получилось.
— Я знаю.
— Ты не злишься?
Она подумала. Честно подумала.
— Злюсь немного, — сказала она. — Но меньше, чем думала.
Он помолчал.
— Надь, а можно я приеду. Не жить. Просто поговорить.
Она смотрела в окно. За окном был ноябрь, серый, почти уже зима.
— Не сейчас, — сказала она.
— Понял.
— Позже. Когда я. разберусь немного. Внутри.
— Хорошо.
— Витя.
— Да.
— Качели я всё-таки поставлю весной. Сама. Или с Андреем.
Тишина. Потом:
— Хорошие качели нужно ставить правильно. Чтобы держались.
— Знаю, — сказала она. — Поэтому весной.
Он не ответил сразу. Она слышала его дыхание. Потом он сказал очень тихо:
— Я мог бы помочь.
Надежда Павловна держала телефон и смотрела на пустой угол огорода, который не был виден из окна, но она знала, что он там есть.
— Может быть, — сказала она наконец.
И не добавила больше ничего.
