Телефон принял звонок на третьем гудке.
— Серёжа, ты сейчас где?
— На работе, где же ещё. Что-то случилось?
Ольга стояла в прихожей новой квартиры, не снимая плаща. Капли дождя всё ещё стекали с подола, собирались маленькой лужицей у порога. Она не двигалась с места, потому что нюх у неё был хороший, а запах в квартире стоял такой, что нога сама не шла вперёд.
— Твоя мама сегодня была здесь?
Пауза. Короткая, но Ольга её почувствовала.
— Ну… она говорила, что хотела зайти. Ключи же у неё есть. А что такое?
— Приезжай.
— Оль, я ещё не закончил. У меня отчёт…
— Серёжа. Приезжай сейчас.
Она нажала «отбой» и наконец сделала шаг внутрь.
Запах шёл из глубины квартиры, из спальни, хотя до спальни было ещё несколько метров коридора. Тяжёлые духи свекрови, которые та покупала в одном и том же магазине уже лет двадцать, пропитывали воздух плотно, как дым. Не резко, а именно плотно, как будто ткань. Ольга умела их различать с первой секунды, с того самого дня, когда познакомилась с Галиной Сергеевной. Семь лет назад, на смотринах в маленькой кухне, где всё было расставлено строго по правилам хозяйки.
Она разулась, повесила плащ, прошла на кухню. Здесь всё выглядело привычно, хотя и тут что-то слегка сдвинулось: кастрюли стояли иначе, большая оказалась не слева, а справа от маленькой. Ольга это заметила сразу, но привычно отвела взгляд. За последние полгода, что они жили в новой квартире, такие мелкие смещения стали частью пейзажа. Кастрюли, крышки, полотенца, коробки с чаем. Галина Сергеевна приходила, «помогала» и уходила, оставляя после себя едва заметный, но ощутимый беспорядок, который называла порядком.
Ольга налила воды из-под крана, выпила стакан медленно. Финансовый аналитик с десятилетним стажем, она умела не торопиться с выводами. Сначала посмотреть на цифры, потом делать выводы. Вот и сейчас она шла в спальню, как идут смотреть на ведомость, которую боишься, но нужно.
Дверь в спальню была приоткрыта.
Ольга толкнула её и остановилась.
Первое, что она увидела, это кровать. Дубовая, массивная, которую они выбирали вдвоём с Сергеем три месяца назад в мебельном на проспекте, которую поднимали по лестнице вчетвером с грузчиками и которая стояла строго по центру стены, под потолочным светильником. Она больше не стояла по центру. Кровать была задвинута в угол, почти вплотную к стене, как в студенческом общежитии.
Ольга перевела дыхание и не сразу нашла слова.
Тумбочки, обе, исчезли с привычных мест и оказались переставлены: одна встала у окна, другая вообще оказалась у противоположной стены, там, где раньше было пустое пространство, которое Ольга специально оставила под коврик для утренней зарядки. Туалетный столик, который она два дня выбирала в каталоге и неделю ждала доставки, переехал от правой стены к левой. На паркете, прямо у его ножки, темнела свежая царапина. Длинная, явная, как росчерк.
Ольга подошла ближе, присела. Провела пальцем. Царапина была глубокой, паркет светлый, финский, дорогой. Именно за этот паркет они переплатили при ремонте, потому что Ольга настояла: она хотела, чтобы хоть что-то в этой квартире было именно таким, как она хотела.
Она встала, открыла ящик тумбочки, той, что стояла теперь у окна.
В ящике было не так, как она оставляла. Вещи лежали не там. Книжка с закладкой оказалась перевёрнутой, закладка выпала и лежала отдельно. Небольшая записная книжка, которую Ольга держала для личных заметок, была сдвинута, и чуть выглядывала из-под платка.
Ольга закрыла ящик.
Постояла у окна. За стеклом шёл дождь, ровный, ноябрьский, без порывов. Двор внизу был почти пуст, только одна женщина с собакой торопилась к подъезду, прикрывая голову сумкой. Фонарь отражался в луже длинной дрожащей полосой.
Ольга взяла телефон снова.
— Ты едешь? — спросила она, когда Сергей ответил.
— Да, собираюсь. Оль, что там всё-таки стряслось? Ты меня пугаешь.
— Ничего не стряслось. Просто приезжай и посмотри сам.
— Ну скажи хотя бы…
— Серёжа. Я жду.
Она положила трубку и пошла на кухню ставить чайник. Не потому что хотела чаю, а потому что руки должны были что-то делать. Пока закипала вода, она стояла у окна кухни и смотрела на тот же двор с другого угла. Обдумывала. Раскладывала по полочкам, как умела раскладывать данные.
Семь лет замужества. Три года разговоров о своей квартире. Полгода в этой, новой, которая наконец стала их. Ольга помнила, как они с Сергеем обходили пустые комнаты в первый вечер после получения ключей, как она прикладывала ладони к стенам и думала: вот. Вот оно. Своё.
И сразу, буквально на следующей неделе, позвонила Галина Сергеевна.
— Ключики-то мне оставьте. На всякий случай. Вдруг что случится, а вас нет дома.
Сергей согласился, не спросив Ольгу. Потом, вечером, объяснил:
— Она же мать. Ну что тебе стоит?
Ольга тогда не стала спорить. Это была её ошибка, и она это понимала. Не стала, потому что была усталая после переезда, потому что не хотела начинать жизнь в новой квартире с ссоры, потому что надеялась, что «всякий случай» останется просто словами.
Не остался.
Первый раз Галина Сергеевна зашла через две недели. Ольга была на работе, Сергей тоже. Пришла, как она объяснила потом, «проверить, не текут ли трубы». Трубы не текли, зато кастрюли оказались переставлены, а в холодильнике появился контейнер с тушёной капустой, которую никто не просил.
Второй раз, ещё через месяц, она разобрала пакет с Ольгиными свитерами, которые та убрала на антресоль до весны. Разобрала, перестирала и разложила в другом порядке, объяснив это тем, что «шерсть нельзя хранить в полиэтилене».
Третий раз переставила баночки в ванной. Четвёртый, пятый… Ольга сбилась со счёта. Каждый раз она говорила Сергею, каждый раз он объяснял то одним, то другим, и всегда в конце звучало одно:
— Она от чистого сердца, Оль. Ну что ты.
Чайник вскипел. Ольга заварила чай, не почувствовав ни запаха, ни вкуса.
Сегодня было другое. Сегодня была спальня.
Это была единственная комната в квартире, которую Ольга оформляла сама, без советов, без обсуждений, даже с Сергеем почти не советовалась. Выбирала цвет стен, светильник, занавески, этот самый туалетный столик. Кровать они выбрали вместе, но расположение она продумала сама. Чтобы утром просыпаться на свет из окна, чтобы лечь и видеть не стену, а весь простор комнаты. Это было её пространство, её маленькое личное убежище в квартире, где она ещё не везде чувствовала себя дома.
А теперь туда зашли без спроса. Сдвинули мебель. Потащили ящики. Оставили царапину на паркете.
И рылись в её вещах. Это Ольга знала точно, потому что записная книжка лежала не так. И платок был не так сложен.
Она допила чай и пошла мыть кружку.
Нарушение личных границ, думала она, это не обязательно громкое. Иногда оно тихое. Тихое и пахнет тяжёлыми духами.
Сергей приехал через сорок минут. Ольга слышала, как щёлкнул замок, как он разулся в прихожей, как прошёл по коридору.
— Оль? Ты где?
— На кухне.
Он вошёл, посмотрел на неё. Сергей умел читать её лицо, за семь лет научился. И сейчас, судя по тому, как он остановился на пороге, прочитал что-то нехорошее.
— Что произошло?
— Пойди посмотри на спальню.
— Что в спальне?
— Пойди и посмотри.
Он пошёл. Ольга слышала его шаги, слышала, как он открыл дверь. Пауза.
— Мама переставила мебель?
— Это ты так назвал? — Ольга вышла в коридор, встала у двери спальни. — Посмотри на паркет. Вон та царапина. Видишь?
Сергей присел, потрогал.
— Да, есть царапина.
— Глубокая. Финский паркет, Серёжа. Мы за него переплатили.
— Ну, можно замазать…
— Это не про паркет. — Ольга говорила ровно, она держала этот тон намеренно. — Она рылась в тумбочке.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю, как лежали мои вещи. Я их сама туда клала. Записная книжка лежала иначе.
Сергей распрямился, провёл рукой по волосам.
— Оль, ну может, случайно задела, когда тумбочку двигала…
— Серёжа. — Ольга сделала шаг в комнату. — Ящик был открыт и в нём рылись. Это не «задела». Это она специально открыла и посмотрела, что там лежит.
— Ты не можешь знать наверняка…
— Могу. Я финансовый аналитик. Я профессионально умею отличать случайное от намеренного. И я прошу тебя не объяснять мне, что я вижу и чего не вижу в собственных вещах.
Сергей замолчал. Смотрел на кровать, задвинутую в угол, на туалетный столик у чужой стены, на тумбочку у окна. Ольга наблюдала за ним и ждала.
— Слушай, — сказал он наконец медленно, — она, наверное, хотела сделать сюрприз. По-новому расставить, чтобы…
— Стоп.
Он посмотрел на неё.
— Это моя комната. Наша с тобой комната. Не её. Она не спросила меня, хочу ли я сюрприза. Она взяла ключ, которому здесь быть не должно было, зашла, когда нас нет, и переставила мою мебель. Рылась в моих вещах. И оставила царапину на полу. Это не сюрприз. Это… — Ольга остановилась, подбирая слово без тех, что запрещены, — это вторжение.
Сергей опустил взгляд.
— Ну, Оль…
— Ты знал?
Пауза была совсем короткой, но Ольга её поймала.
— Что знал?
— Что она придёт сюда. Что будет что-то делать со спальней.
— Мы… просто говорили. Она упомянула, что кровать не очень удачно стоит. Что лучше было бы в угол…
— Вы обсуждали расположение нашей кровати.
— Ну, в разговоре как-то зашло…
— Вы обсуждали расположение нашей с тобой кровати. — Ольга повторила это без изменения интонации, только чуть медленнее. — И ты ничего мне не сказал. И она пришла сюда и переставила.
Сергей не ответил.
— Значит, вы вместе решили, что моя спальня должна выглядеть иначе, — сказала Ольга. — Вдвоём. Без меня.
— Оль, это же не злой умысел…
— Серёжа, я тебя очень прошу. Не надо сейчас говорить мне про злой умысел. Мне сейчас важно, что произошло, а не зачем.
Он снова замолчал. Потом сказал тихо:
— Ну, извини.
— Это хорошо. Но этого мало.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ключи вернули. Сегодня. Прямо сейчас.
Сергей поднял голову.
— Оль, она мать…
— Я знаю, что она мать. Я семь лет это знаю. И ещё я знаю, что у меня есть право на собственный дом, в котором никто не переставляет мою мебель и не читает мои записные книжки. Ты понимаешь, что это нормальное право?
— Понимаю. Но если я попрошу её вернуть ключи, она обидится.
— Это её выбор.
— Ты не понимаешь, как она это воспримет.
— Серёжа, — Ольга посмотрела на него прямо, — я понимаю. Она воспримет это плохо. Она будет расстроена. Может быть, даже очень. И всё равно ключи должны вернуться к нам.
Он смотрел на неё с таким видом, как смотрят на что-то неприятное, от чего хочется отвести взгляд, но нельзя.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок.
Ольга и Сергей одновременно посмотрели в сторону двери. В квартиру вошла Галина Сергеевна. Ольга слышала её голос ещё из прихожей, высокий, чуть приподнятый, тот особенный тон, каким говорят люди, которые заранее уверены в своей правоте.
— Серёженька, я вижу, ты приехал! Я как раз пирожков напекла, с капустой и с мясом, горячие ещё…
Она появилась в дверях спальни с большим пакетом в руках. Шестьдесят два года, крупная, в светлом пальто, которое не успела снять, волосы аккуратно уложены. И запах духов, который теперь смешался с запахом жареного теста.
Галина Сергеевна увидела выражение лица сына, потом перевела взгляд на Ольгу. На секунду что-то мелькнуло в её глазах, что-то похожее на предчувствие. Но она его подавила и улыбнулась.
— Ну как вам мой сюрприз? Я старалась. Тут же совсем неудобно было, кровать прямо посреди комнаты стояла. Теперь простора больше. И туалетный столик лучше стоит, к свету…
— Галина Сергеевна, — сказала Ольга.
Голос у неё был ровный. Она специально сделала его ровным.
— Галина Сергеевна, я прошу вас отдать ключи от нашей квартиры.
Тишина.
Галина Сергеевна медленно опустила пакет с пирожками. Посмотрела на Ольгу. Потом на Сергея. Потом снова на Ольгу.
— Что?
— Ключи от квартиры. Пожалуйста, верните их нам.
— Ольга, я не понимаю…
— Я объясню. Вы сегодня зашли в нашу квартиру без нашего ведома и без нашего разрешения. Переставили мебель в нашей спальне. При этом повредили паркет. И просматривали мои личные вещи в ящике тумбочки.
Галина Сергеевна выпрямилась.
— Я ничего не просматривала! Я просто двигала тумбочку…
— Ящик был открыт, и вещи в нём лежали иначе. Я это точно знаю.
— Ольга, я вам как родная мать…
— Вы мать Сергея. — Ольга не позволила этой фразе уйти в тему, которую не хотела поднимать. — И я уважаю ваши отношения с сыном. Но это наша квартира. Моя и Серёжина. Не ваша. И в ней никто не должен переставлять мебель без нашего согласия. Тем более в спальне.
— Да что ж такое! — Галина Сергеевна повернулась к сыну. — Серёженька, ты слышишь, что она говорит? Я старалась, пирожков напекла, добралась сюда в такую погоду…
— Мама… — начал Сергей.
— Нет, ты скажи ей. Скажи ей, что я от чистого сердца. Что я хотела, как лучше. Эта кровать стояла как в склепе…
— Галина Сергеевна, — Ольга снова вошла в разговор, не повышая голоса, — мне не важно, как выглядела кровать с вашей точки зрения. Это наша кровать, в нашей спальне. Мне важно, что вы вошли сюда без разрешения и сделали то, чего вас никто не просил. Это происходит не первый раз. Были кастрюли. Были свитера. Была ванная. Каждый раз мы молчали, потому что вещи были небольшие. Сегодня вы зашли в спальню. Это уже не мелочь.
— Значит, я для вас просто чужая! — Голос у Галины Сергеевны задрожал. Она умела это делать очень хорошо, Ольга знала. — Пришла, помогла, а меня как последнюю… Я столько лет, столько сил…
— Мама, подожди. — Сергей наконец заговорил. Ольга посмотрела на него. Он стоял в той же позе, что и раньше, но что-то в его лице изменилось. Что-то выровнялось, как будто он наконец принял какое-то решение. — Мама, Оля права.
Галина Сергеевна осеклась.
— Что?
— Ты не должна была сюда заходить без нашего разрешения. Тем более в спальню.
— Серёжа…
— Я сам виноват, что не сказал тебе сразу и прямо. Но сейчас я говорю: пожалуйста, отдай ключи.
Галина Сергеевна смотрела на него долго. Потом что-то в ней переключилось. Не обиделась тихо, нет, она умела обижаться иначе, так, чтобы это было заметно всем и каждому.
— Значит, вот как. Значит, жена, и сын туда же. Я всю жизнь… всё для тебя… и вот как.
— Мама, это не против тебя. Это про наш дом.
— Ваш дом! — Она выговорила это с нажимом. — Хорошо. Хорошо, я поняла. Я вам не нужна. Я мешаю. — Она полезла в карман пальто. Достала связку ключей, отцепила один. — Вот. Держите.
Она положила ключ на тумбочку, ту, что стояла теперь у окна. Положила не в руку, а именно на тумбочку, так, чтобы он звякнул.
— Я всё поняла. Можете не объяснять.
— Мама… — начал Сергей.
— Не надо. Всё ясно. — Она подняла пакет с пирожками, повернулась к двери. — Пирожки можете выбросить, раз я чужая.
— Никто тебя чужой не называл, — сказал Сергей.
Но Галина Сергеевна уже шла по коридору. Слышно было, как она надевает обувь, как хлопает дверь, не очень громко, но достаточно, чтобы это было высказыванием.
Ольга и Сергей стояли в тишине.
За окном всё так же шёл дождь. Запах духов никуда не делся.
Ольга взяла ключ с тумбочки. Подержала в руке. Положила в карман.
— Серёжа, — сказала она наконец, — мне нужно тебе кое-что сказать.
Он смотрел на дверь, через которую ушла мать.
— Да.
— Я рада, что ты поддержал меня. Серьёзно. Это было важно.
Он перевёл взгляд на неё.
— Но я хочу, чтобы ты понял: если это повторится, если будут снова ключи, снова заходы без разрешения, снова перестановки, я не смогу делать вид, что это норма. Я не смогу и не буду. Это не угроза. Это просто то, как есть.
Сергей молчал некоторое время.
— Я понимаю, — сказал он.
— Хорошо.
Она посмотрела на кровать, задвинутую в угол.
— Поможешь поставить обратно?
Они двигали кровать вдвоём. Дубовая, массивная, она поддавалась с трудом, приходилось по сантиметру, с остановками. Сергей упирался плечом, Ольга тянула с другой стороны. Они не разговаривали, работали молча, только иногда он говорил «чуть-чуть ещё» или «стоп, держи», и она отвечала «да» или «подожди». В этом молчании было что-то, чего давно не было, может быть, какая-то общая работа, не разделённая на его и её зоны ответственности.
Кровать вернулась на место. Ольга проверила: да, ровно, как и было, под светильником, с видом на всю комнату.
Потом они переставили тумбочки. Потом туалетный столик. Это было легче, столик двигался на ножках.
Царапина осталась.
Ольга присела рядом с ней, провела пальцем.
— Можно попробовать восковым карандашом, — сказал Сергей. — У меня где-то есть, под цвет паркета.
— Поищи.
Он ушёл и вернулся через несколько минут с карандашом. Сел на пол рядом с ней. Начал аккуратно затирать царапину, небольшими движениями, вдоль волокна. Ольга смотрела.
— Серёжа.
— Угу.
— Ты давно знал, что она ходит сюда?
Пауза.
— Догадывался. Не знал точно.
— Почему не говорил мне?
— Потому что не хотел конфликта.
Ольга кивнула.
— Понятно.
Он продолжал затирать царапину.
— Это было неправильно с моей стороны, — сказал он. — Я понимаю. Я… в общем, я думал, что проще будет держать вас обеих в стороне друг от друга. Чтобы не было столкновений. Но это не работает.
— Нет. Не работает.
— Оль, я прошу прощения. За сегодня. И за то, что обсуждал с ней кровать. Это было нечестно.
Ольга помолчала.
— Принимаю.
Он поднял голову, посмотрел на неё.
— Что значит «принимаю»?
— Значит, что я слышу тебя. И что этого достаточно сейчас. Дальше посмотрим, как будет.
Он вернулся к царапине. Карандаш работал хорошо, царапина начинала исчезать, хотя совсем незаметной не стала. Если знать, что она там есть, можно было найти. Но уже не сразу, уже не с первого взгляда.
Сергей встал, убрал карандаш.
— Надо проветрить, — сказала Ольга. — Этот запах.
— Да, я чувствую.
Она открыла окно. Холодный влажный воздух вошёл в комнату, вместе с ним запах осени, мокрого асфальта и чего-то едва уловимого, листьев, может быть. Запах духов начал расходиться, растворяться, смешиваться с уличным. Это был хороший обмен.
Ольга встала у окна, глядя во двор.
— Завтра я позвоню в мастерскую насчёт замков, — сказала она. — Поменяем.
— Хорошо, — сказал Сергей.
Никаких возражений. Ольга отметила это.
— Оль, — сказал он, — ей можно будет приходить? Как гостье. Когда мы дома и когда зовём.
Ольга подумала.
— Да. Как гостье.
Он кивнул.
Они постояли немного у окна, не рядом, но в одной комнате, в одном пространстве. Дождь снаружи стал тише, почти перестал, только редкие капли ещё падали с карниза.
Ольга думала о том, что завтра на работе у неё совещание в десять и ещё два отчёта, которые надо сдать до пятницы. Думала, что надо позвонить в несколько мастерских, узнать цены на замки. Думала, что пирожки с капустой, наверное, остыли уже, и что она не притронется к ним сегодня, но завтра, может быть, разогреет один. Просто потому что выбрасывать еду не хочется.
Она думала о том, что разговор с Галиной Сергеевной на этом не кончился. Что будут ещё звонки, скорее всего уже завтра, будут слова про то, что её обидели, что она старалась, что молодёжь нынче. Это придётся пережить, и не один раз. И каждый раз нужно будет держать границу. Не громко, не с криком, просто держать.
Это долгая работа, думала Ольга. Не на один вечер.
Но сегодняшний вечер она сделала.
— Оль, — сказал Сергей тихо, — ты как?
Она чуть повернула голову.
— Устала. Но нормально.
За окном наконец совсем перестал дождь. Двор заблестел под фонарями, мокрый и тёмный, и было в нём что-то почти красивое, как бывает красиво в ноябре, если не бояться его смотреть.
Ольга закрыла окно. Запах духов почти ушёл.
Спальня стояла так, как она должна была стоять: кровать по центру, тумбочки на местах, туалетный столик у правой стены. Царапина на паркете осталась, никуда не делась, но теперь её почти не было видно.
Ольга взяла с прикроватной тумбочки книжку, нашла выпавшую закладку, вложила обратно на нужную страницу.
— Пойду поставлю чайник, — сказал Сергей.
— Поставь, — ответила она.
Он вышел. Ольга осталась одна в спальне.
Постояла, глядя на комнату. Потом положила книгу, прислонилась спиной к прохладной стене. Прикрыла глаза на несколько секунд.
Нарушение личных границ, думала она, всегда начинается с малого. С кастрюли. Со свитера. С баночки в ванной. И каждый раз, когда молчишь, оно делает следующий шаг. Потому что тишина воспринимается как согласие. Она сама допустила это, потому что не хотела конфликта, потому что думала, пройдёт само, потому что надеялась, что Сергей сам разберётся. Не разобрался. Он маменькин сынок, она это знала с самого начала. Любит мать, привязан, не умеет говорить ей нет. Это не плохо само по себе. Плохо, что промолчал сегодня, когда надо было говорить.
Но сегодня он не промолчал.
Это что-то значило.
Насколько, покажет время.
Ольга открыла глаза. Комната была её. Кровать стояла правильно. На паркете была царапина, и она останется, никуда не денется. Но паркет вокруг был целый, светлый, и в нём отражался свет настольной лампы на тумбочке.
Завтра она позвонит насчёт замков.
Завтра будет совещание в десять.
Завтра Галина Сергеевна, возможно, позвонит.
Всё это будет завтра.
А сейчас Ольга прошла через коридор на кухню, где Сергей уже разливал кипяток в кружки, и посмотрела на пакет с пирожками, который стоял на краю стола.
— Они, наверное, ещё тёплые, — сказал Сергей, не оборачиваясь.
— Проверь.
Он потрогал пакет сквозь бумагу.
— Чуть тёплые. Разогреть?
Ольга подумала секунду.
— Разогрей один. Себе.
— А тебе?
— Мне потом. Завтра, может.
Сергей кивнул, достал один пирожок, положил на тарелку, поставил в микроволновку.
Ольга взяла кружку, обхватила ладонями, ощутила тепло. За окном кухни был тот же двор, те же фонари, та же мокрая темнота. Дождь не возобновился. В соседнем доме светилось несколько окон, в каждом из них была чья-то жизнь, чьи-то вечера, чьи-то разговоры или молчание.
Микроволновка тихо гудела.
Ольга думала о приватности в браке. О том, что это не просто слово, не просто понятие из умных книг, а что-то очень простое и конкретное. Право закрыть дверь и знать, что никто не войдёт. Право положить вещь и найти её на том же месте. Право на запах своей комнаты, а не чужих духов.
Она думала о психологии семьи, о том, как легко в ней запутаться, как легко начать считать, что раз любовь, то можно всё, что раз родная, то можно входить без стука. И как трудно потом объяснить, что нельзя. Что любовь и уважение, это не одно и то же, и одно без другого не работает.
Она думала о том, что ультиматум мужу, который она поставила сегодня, она не назвала бы этим словом. Это был не ультиматум. Это была правда. Просто произнесённая вслух, наконец.
Микроволновка пикнула.
Сергей достал пирожок, дунул на него, поставил на тарелку.
— Садись, — сказал он.
Ольга села.
Они пили чай в тишине. Не в той тишине, которая бывает после ссоры, когда слова закончились, а в люди устали. В другой тишине. В которой можно сидеть и не говорить, и это нормально.
Сергей ел пирожок медленно, отламывал небольшие кусочки.
— Вкусно? — спросила Ольга.
— Да. Она хорошо готовит.
— Я знаю.
— Оль. — Он отложил кусочек. — Я хочу, чтобы ты знала. Я на твоей стороне. Не против неё, но на твоей. Это наш дом.
Ольга посмотрела на него.
— Я знаю, — сказала она снова. — Сегодня ты это показал.
Это была правда, и она это сказала без ни малейшей иронии. Просто правда.
Сергей кивнул и вернулся к пирожку.
Ольга держала кружку, смотрела на стол, думала о завтрашнем дне. Мастерская, замки. Совещание. Два отчёта. Звонок от Галины Сергеевны, который придёт в какое-то некстати время, она в этом не сомневалась. И разговор с ней, который тоже придётся провести, не сегодня, может быть, не завтра, но придётся. Спокойно. Ровно. Без крика и без слёз, своих или чужих.
Это долгая работа, повторила она про себя. Психология семьи, это не то, что решается за один вечер.
Но то, что сегодня произошло, уже не отменишь. Ключ лежал у неё в кармане. Завтра замки будут новыми. Спальня стоит правильно.
И запах духов почти выветрился.
Ольга допила чай.
— Пойду лягу, — сказала она. — Устала.
— Иди. Я приберу тут.
Она встала, поставила кружку в раковину.
— Серёжа.
— Что?
Она подумала секунду.
— Ничего. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Оль.
Она прошла по коридору в спальню. Переоделась, легла. Кровать стояла правильно, и в окно, которое теперь было у неё прямо напротив, она видела краешек неба. Облака немного разошлись, и за ними угадывался не то месяц, не то просто светлое пятно. Ноябрь всё равно оставался ноябрём, ни луны, ни звёзд толком не видно.
Но комната пахла уже по-другому. Осенью. Немного паркетом. Своим.
Ольга закрыла глаза.
Завтра замки. Завтра совещание. Завтра, наверное, ещё что-то. Так всегда. Но сегодня она сделала то, что нужно было сделать. Попросила, потребовала, не отступила. Это стоило сил, и она это чувствовала в каждой мышце, в усталости, которая была не неприятной, а именно усталостью после настоящего дела.
В коридоре скрипнул пол под шагами Сергея. Звякнула посуда. Щёлкнул выключатель.
Потом тишина.
Их дом.
По их правилам.
