— Серёж, я тебя прошу, давай в этот раз без них, — сказала Марина и поставила на стол чашку с таким звуком, будто поставила точку. — Ну хоть раз. Просто мы с тобой, Лёшка, тихо, по-человечески.
— Мар, ну что ты опять. — Муж поднял глаза от телефона. — Первое января. Традиция. Они каждый год приезжают.
— Я знаю, что каждый год. Поэтому и прошу.
— Мама обидится.
— А я не обижусь?
Сергей помолчал. Потом зачем-то посмотрел на холодильник.
— Ты же умеешь готовить. Тебе нетрудно.
Марина не ответила. Она взяла чашку и пошла в комнату. Не потому что обиделась. Просто больше нечего было говорить.
Им обоим было по тридцать пять. Они прожили вместе двенадцать лет, из которых одиннадцать Новых годов Марина встречала в фартуке. Двенадцатый маячил на горизонте, и он ничем не обещал отличаться от предыдущих.
Семья Сергея была большая и шумная. Мать, Нина Васильевна, которая никогда ничего не говорила прямо, но умела так вздохнуть, что весь воздух в комнате становился тяжёлым. Брат Андрей с женой Таней, которая приходила в белых носках и уходила с пакетом оставшихся пирожков, ни разу не предложив помочь убрать. Сестра Ольга с мужем Димой и двумя детьми, семи и четырёх лет, которые умели разнести квартиру за сорок минут так, что потом Марина убирала два часа. И ещё тётя Люба, незамужняя, громкая, которая приходила с бутылкой сока и ощущением, что она принесла что-то значительное.
Итого девять человек, считая Сергея и их сына Лёшку, которому было восемь.
Марина когда-то пыталась подсчитать, сколько это стоит. Не только деньгами, хотя и деньгами тоже. Три дня подготовки. Списки продуктов на двух листах. Оливье в большой кастрюле, потому что маленькой не хватит. Холодец, который надо варить накануне и следить, чтоб не перекипел. Горячее, салаты, нарезки, хлеб разный, потому что Нина Васильевна не ест белый, а дети не едят чёрный. Потом сервировка, потом сам праздник, потом уборка. И утром первого января, когда у всех нормальных людей голова чуть кружится от бокала шампанского и они лежат под пледом, Марина мыла посуду.
Не потому что её заставляли. Потому что больше некому было.
В ноябре она попробовала поговорить с Таней. Позвонила, будто бы просто так, поболтать. Свела разговор к тому, что в этом году хотела бы разделить готовку.
— Ой, Мариш, ну ты же такая хозяйка, — сказала Таня голосом человека, который делает комплимент и одновременно закрывает вопрос. — У тебя всё так вкусно получается. Мне до тебя далеко.
— Я не прошу тебя готовить лучше меня. Я прошу приготовить что-нибудь одно.
— Ну я не знаю… Андрей вообще-то тридцатого на работе, я с детьми буду.
— У вас нет детей, Тань.
Небольшая пауза.
— Ну, в смысле, устану. — Таня засмеялась, немного нервно. — Ладно, я подумаю.
Марина знала, что она не подумает. Или подумает, и этот думательный процесс завершится тем, что она придёт с какой-нибудь купленной в магазине коробкой конфет и скажет «вот, я тоже внесла вклад».
Ольга была проще. Ольга честно сказала:
— Мариш, я с детьми приеду, и так весь день на ногах буду. Ты уж извини.
Дети были не Марины проблема, и Ольга это знала. Но сказала так, будто это было очевидное и окончательное объяснение.
С Нины Васильевны Марина не стала и начинать. Нина Васильевна один раз, года три назад, предложила «помочь с пирогами», приехала за два дня до праздника, заняла кухню на четыре часа, перепачкала всё, что только можно, и уехала, оставив после себя один кривоватый пирог с капустой и ощущение, что Марина должна быть благодарна. Больше Марина такой помощи не просила.
Декабрь наступил как всегда, внезапно и со списком дел.
Марина работала бухгалтером в небольшой строительной фирме. Декабрь там был закрытием года: отчёты, инвентаризация, сверки с контрагентами, нервный директор, который каждые два дня заходил уточнить, «всё ли успеем». Она успевала. Всегда успевала, потому что привыкла тянуть несколько направлений одновременно.
Двадцать третьего числа она составила список покупок. Смотрела на него и думала: вот это жизнь. Оливье, горбуша слабосолёная, ветчина, маслины, яйца три десятка, майонез «Провансаль Плюс», картошка пять кило, морковь, свёкла для шубы, потому что без шубы Нина Васильевна скажет, что стол бедный. Говядина на холодец. Курица. Утка, потому что Сергей сказал, что хочет утку. Яблоки для начинки. Апельсины, мандарины, виноград. Сыр, колбаса, рыба на нарезку. Хлеб. Шампанское. Сок детям. Конфеты.
Она прикинула, что это выйдет тысячи на четыре, если не больше. Деньги они с Сергеем не делили строго, но как-то так получалось, что продукты покупала в основном она, из своей карты. Сергей в декабре купил себе новые наушники.
Двадцать четвёртого она поехала в магазин. Тащила сумки сама, потому что Сергей «задержался на работе», а Лёшка был в школе. В машине по радио пели что-то про снег и новогодние огни, и Марина думала о том, что если бы сейчас позвонили из какого-нибудь параллельного мира и предложили альтернативу, она бы, пожалуй, согласилась. Не на что-то конкретное. Просто на другой вариант.
Дома она разложила продукты, написала себе в заметки план на три дня. Двадцать пятое: холодец и шуба. Двадцать шестое: оливье, нарезки, торт. Двадцать седьмое, оно же тридцать первое: утка и последние штрихи. Потом она закрыла телефон и решила, что подумает об этом завтра.
Вечером Сергей пришёл, поел суп, который она сварила ещё вчера, и сел смотреть футбол.
— Мариш, — сказал он в паузе между таймами, — ты не забыла про холодец? Мама любит.
— Не забыла.
— И шубу бы. Тётя Люба прошлый раз спрашивала, почему не было.
— Тётя Люба в прошлый раз ничего не принесла и ушла первой.
— Ну она же пожилая.
— Ей шестьдесят два.
Сергей почему-то снова посмотрел на холодильник. Марина заметила, что он всегда смотрит на холодильник, когда не знает, что сказать.
— Я просто говорю, чтобы не забыла, — сказал он примирительно.
— Я ничего не забуду, — ответила Марина. Спокойно. Без интонации.
Двадцать пятого декабря она встала в семь утра и поставила говядину на холодец. Лёшка ещё спал. Сергей тоже. На улице было темно и шёл снег. Марина стояла у плиты в старом махровом халате и смотрела на кипящую воду. Думала о том, что это уже одиннадцатый раз. Что в первый раз ей было двадцать четыре года, они поженились только что, и она старалась изо всех сил, потому что хотела понравиться, хотела быть хорошей невесткой, хотела, чтобы все видели, что Серёжа выбрал правильно. Тогда она не считала это работой. Она думала, что это любовь.
Потом было двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь. Каждый год она делала чуть меньше, уставала чуть больше и радовалась чуть меньше. Но делала. Потому что традиция. Потому что мама обидится. Потому что дети привыкли. Потому что так сложилось.
«Так сложилось» была любимая фраза Сергея применительно ко всему, что его устраивало.
Лёшка проснулся в девять, съел кашу, спросил, когда придут Ольгины дети, и ушёл к себе играть. Марина почистила морковь и свёклу для шубы. Отварила. Потом почистила варёные яйца и думала о том, что пальцы от яиц пахнут потом как-то особенно противно. Не противно, поправила она себя. Просто пахнут.
Сергей встал в одиннадцать, выпил кофе и сказал:
— О, холодец уже варится. Хорошо.
— Угу, — сказала Марина.
— Мне помочь чем-нибудь?
Это был ритуальный вопрос. Марина знала его наизусть. Знала и то, что если ответить «да, помоги почистить картошку», Сергей сделает это неохотно и криво, и ей потом всё равно придётся перечищать. Поэтому обычно она говорила «не надо, справлюсь».
В этот раз она тоже так сказала. Справлюсь.
Вечером слои шубы были собраны и убраны в холодильник. Холодец застывал. Марина сидела на диване и смотрела в потолок. Ноги гудели. Спина ныла в районе поясницы. Лёшка спал. Сергей смотрел что-то на компьютере.
— Серёж, — сказала она.
— Мм?
— Я устала.
— Ложись спать.
— Я не про сейчас. Я вообще устала.
Он повернулся. Посмотрел на неё с тем выражением, которое означало, что он слушает, но не понимает, к чему она клонит.
— Ну ты же знала, что будет гости, — сказал он осторожно.
— Знала. Одиннадцать лет знаю.
— Мар…
— Я просто говорю, что устала. Не прошу ничего.
Он встал, подошёл, сел рядом, обнял её за плечи. Она не отстранилась. Запах его была привычным, домашним. Она любила этого человека. Это было и отягчающее обстоятельство, и единственное, что держало её от какого-то более резкого разговора.
— Мне важно, что семья вместе, — сказал он тихо. — Понимаешь? Это важно. Мама немолодая уже. Ольга со своими приедет. Это для меня значит много.
— Я понимаю, что для тебя значит много. А для меня что-нибудь значит много?
Он замолчал.
— Тебе значит много, что у тебя есть я и Лёшка.
— Да. И я рада. Но я говорю о другом.
— О чём?
Марина подумала секунду.
— О том, что я не отдыхаю на праздниках. Вообще. Ни разу за одиннадцать лет.
Он снова обнял её, чуть крепче.
— Ну в этот раз я помогу убирать. Обещаю.
Она кивнула. Не потому что поверила. Просто потому что разговор был закончен. Она это чувствовала.
Двадцать шестого она сделала оливье. Четыре кило. Большая миска, которую она купила специально для этого когда-то давно и которая использовалась ровно раз в год. Порезала всё мелко, как любит Нина Васильевна, потому что та один раз сказала, что крупная нарезка «в оливье это как-то по-деревенски». Марина тогда промолчала, но запомнила. С тех пор резала мелко.
В перерыве между оливье и нарезкой она позвонила подруге Наташе. Наташа жила в соседнем районе, работала учителем, была разведена три года как и встречала Новый год с мамой и кошкой. Марина иногда завидовала ей, хотя понимала, что это нечестно.
— Как ты? — спросила Наташа.
— Режу оливье.
— Ааа. Опять вся ватага едет?
— Угу. Девять человек.
— Серёжа помогает?
Марина засмеялась. Наташа засмеялась тоже, понимающе.
— Мариш, ну скажи ему. По-человечески скажи.
— Я говорю. Он говорит «мама обидится».
— Мама, — повторила Наташа задумчиво. — Знаешь, мне иногда кажется, что некоторые мужчины женятся, а потом живут так, будто мама у них главная жена, а настоящая просто готовит оливье.
— Наташ, не надо.
— Я не обижаю тебя. Я про мужчин в целом.
— Я знаю. Просто не хочу так думать.
— Ладно. Чем могу помочь?
— Да ничем. Просто поговорила, и уже легче.
Она положила трубку и посмотрела на миску с оливье. Подумала вдруг: а что, если всё это взять и выбросить? Не оливье конкретно. Весь этот уклад. Взять и сказать: нет. В этом году нет. Придумайте что-нибудь сами.
Мысль была соблазнительная и совершенно невозможная.
Или нет?
Двадцать седьмого вечером, когда уже было готово почти всё, Ольга прислала сообщение: «Мариш, мы с детьми всё-таки на такси, можем захватить что-нибудь, скажи». Марина написала в ответ: «Привези хлеба, белый и чёрный». Ольга ответила смайликом. Марина знала, что Ольга забудет, купит только один вид или вообще не купит ничего, решив, что у Марины есть.
Так и вышло. Ольга приехала тридцать первого в шесть вечера с детьми, мужем, и без хлеба.
— Ой, Мариш, совсем вылетело из головы, прости.
— Ничего, — сказала Марина. Хлеб она купила заранее, на всякий случай.
Гости собрались к восьми. Нина Васильевна пришла первой, в семь, потому что «хотела помочь», но на деле просто мешалась на кухне, пробовала всё и говорила «надо было чуть меньше соли». Тётя Люба приехала с коробкой зефира в шоколаде и немедленно заняла лучшее кресло. Андрей с Таней появились без двадцати восемь, Таня в белых носках, Андрей с пакетом пива для себя лично.
Лёшка крутился среди Ольгиных детей. Старший, Митя, семи лет, сразу же нашёл Лёшкины машинки и начал разбирать их на запчасти. Младший, Кирюша, четырёх лет, ходил за Мариной по кухне и хватал всё подряд.
— Кирюш, не трогай, это горячее, — говорила она раз пять.
— Кирюша, а ну иди к папе! — крикнула Ольга из комнаты, ни на секунду не поднявшись с дивана.
Кирюша никуда не пошёл.
Марина накрывала стол. Расставляла тарелки, раскладывала вилки. Выносила блюда одно за другим. Сергей в это время разговаривал с братом. Он тоже отлично умел не замечать очевидного.
В какой-то момент, между горячим и салатами, она остановилась у окна на кухне и посмотрела на улицу. Там падал снег, редкий и крупный. Чужие окна светились. В одном окне напротив мигала гирлянда, и Марина почему-то подумала: там, за этим окном, тоже кто-то готовил три дня. Или нет. Может, там кто-то просто лежит и читает. Может, там купили готовую еду и накрыли в пятнадцать минут. Может, там никто не приедет.
Было бы хорошо. Просто лечь и читать.
— Марина, ты когда горячее? — крикнул Сергей из комнаты.
— Сейчас, — сказала она ровно.
Стол получился красивый. Она умела это делать. Оливье лежал горками, шуба блестела, нарезки были аккуратные, утка была с румяной корочкой и запахом яблок. Нина Васильевна сказала: «Ну вот, другое дело». Это была похвала. Марина её услышала и ничего не почувствовала.
Они ели, говорили, смеялись. Андрей рассказывал анекдоты. Тётя Люба вспоминала какую-то историю из восьмидесятых. Дети носились по коридору, один раз что-то уронили и разбили, оказалось, Лёшкина кружка, которую он принёс из школы с конкурса рисунков. Он расстроился, но не заплакал. Марина зашла в коридор, собрала осколки, сказала: «Ничего, бывает». Никто из взрослых не встал.
В начале двенадцатого все переключились на телевизор. Бокалы с шампанским. Куранты. Поздравляем друг друга. Серпантин, который Лёшка и Митя кидали в потолок и который потом придётся убирать.
Марина тоже выпила бокал. Стояла среди всех и думала о том, что в этой комнате она чужая. Не потому что её не любят. Наверное, любят, в каком-то своём смысле. Просто она здесь инфраструктура. Она обеспечивает существование праздника, и никто всерьёз не думает о том, каково это, обеспечивать.
Сергей поймал её взгляд и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Всё было хорошо.
Гости начали расходиться около двух ночи. Тётя Люба ушла первой, в час, потому что, как она объяснила, у неё давление. Ольга с семьёй уехала вскоре после, погрузив сонного Кирюшу и недовольного Митю. Андрей с Таней задержались, Таня в итоге взяла пакет с остатками оливье и половиной зефира, потому что «у них дома дети это любят», хотя детей у них не было. Последней ушла Нина Васильевна, долго одевалась, говорила «спасибо, всё было замечательно», и в прихожей сказала Марине:
— Ты молодец. Умеешь принять по-человечески.
Марина кивнула.
Когда дверь закрылась, она зашла на кухню. Гора посуды. Остатки еды. Жирные разводы на скатерти. Серпантин в комнате. Кирюша в процессе вечернего хаоса залил сок на ковёр, и там теперь было пятно.
Лёшка уже спал. Сергей зашёл на кухню, постоял минуту.
— Давай я помою, — сказал он.
Она посмотрела на него. Первое января, половина третьего ночи.
— Не надо, — сказала она. — Иди спать.
— Мар, я обещал.
— Иди спать, Серёжа. Ты устал.
Он немного помедлил, потом всё-таки ушёл. Наверное, ему было неловко. Наверное, он хотел помочь. Но она видела, что он устал от гостей, от разговоров, от шума. А она устала от всего этого плюс от трёх дней готовки плюс от того, что никто не заметил, что она устала.
Она мыла посуду час с небольшим. Убрала остатки еды. Вытащила мусор. Пятно на ковре замочила, решила, что разберётся с ним утром.
Потом встала посреди чистой кухни и поняла вот что: она сделает это ещё раз. На следующий год. И ещё раз. И ещё. Потому что если она не сделает, никто не сделает. Потому что традиция. Потому что мама обидится. Потому что так сложилось.
Это была не мысль отчаяния. Это было просто понимание, спокойное и ясное. Как диагноз, который давно подозревал, а теперь подтвердили.
Она легла в четвёртом часу. Сергей спал. Лёшка спал. В квартире было тихо и пахло едой и немного мандаринами. Марина лежала и смотрела в темноту.
Первое января. Новый год наступил. Всё начинается заново.
В феврале Нина Васильевна позвонила и сказала, что у неё в марте день рождения, и она хотела бы собрать семью. Марина взяла трубку, выслушала и спросила:
— У вас дома или у нас?
— Ну у вас конечно. У тебя же получается лучше.
— Хорошо, — сказала Марина. — Только вы сами составьте меню. И скажите Тане с Ольгой, что каждая берёт по блюду.
Пауза.
— Это как? — спросила Нина Васильевна.
— Ну вот так. Вы говорите, что хотите есть, а мы делим, кто что готовит. Я сделаю горячее. Таня пусть принесёт салат. Ольга, например, пирог или торт. Вы можете принести что угодно, что вам нравится.
Долгое молчание. Потом:
— Ну это как-то… Непривычно.
— Зато удобно, — сказала Марина. — Подумайте. Я жду.
Она положила трубку и тут же позвонил Сергей. Работал допоздна, должен был приехать через час.
— Мам звонила, — сказал он. — Расстроилась чего-то.
— Я предложила разделить стол. Чтобы не одна.
— Мар… Ну зачем ты так. Она привыкла.
— Серёжа, я тоже привыкла. Только я привыкла одна готовить.
— Ну ладно, я поговорю с ней.
— Поговори. И с Таней поговори. И с Ольгой.
Он замолчал.
— Ты злишься? — спросил он осторожно.
— Нет, — сказала Марина. И это было правдой. Злости не было. Было что-то другое, более устойчивое и более спокойное. — Я просто больше не буду делать одна. Это всё, что я хотела сказать.
Ольга позвонила сама, вечером. Голос был примирительный и немного растерянный.
— Мариш, ну ты это серьёзно? Про пирог?
— Серьёзно. Ты хорошо печёшь, я знаю.
— Ну я… Да, но…
— Ольга. Мне тридцать пять лет. Я двенадцать лет встречаю Новый год за плитой. Я хочу в следующем году тоже встретить его с бокалом в руке, а не с шумовкой.
Молчание. Потом смешок. Неожиданно живой.
— Ладно, — сказала Ольга. — Пирог я испеку.
— Вот и хорошо.
С Таней было сложнее. Таня позвонила на следующий день, долго говорила о том, что у неё стресс на работе и вообще спина болит. Марина слушала, не перебивала, и когда Таня закончила, сказала:
— Таня, ты прекрасный человек. Испеки картошку в фольге. Буквально завернуть и положить в духовку. Больше ничего.
Таня засмеялась. Немного нервно, но засмеялась.
— Картошку могу, — призналась она.
— Отлично. Договорились.
Нина Васильевна в итоге согласилась принести пирожки, которые покупала в кулинарии у дома. Это тоже было нормально. Марина не настаивала на домашнем.
Мартовский день рождения прошёл иначе. Не идеально. Ольгин пирог немного опал посередине. Картошка от Тани оказалась немного недосолёной. Нина Васильевна пирожки забыла в прихожей в пакете и вспомнила только к чаю. Но стол стоял, гости ели, никто не умер от голода.
И Марина впервые за много лет сидела за столом не с ощущением человека, который только что отработал смену.
Сергей вечером, когда мыли посуду вдвоём, сказал:
— Странно как-то было.
— Что странного?
— Ну… Не как обычно.
— Лучше или хуже?
Он помолчал. Потер тарелку полотенцем.
— По-другому, — сказал он наконец.
— Это честный ответ, — сказала Марина.
Они домыли посуду. Лёшка в комнате смотрел что-то на планшете. За окном было темно и, кажется, опять собирался снег.
— Мариш, — сказал Сергей, — ты давно так думала? Ну, про это всё.
— Давно.
— Почему не говорила?
Она подумала.
— Говорила. Ты говорил «мама обидится».
Он кивнул. Медленно, как человек, который что-то складывает внутри себя.
— Я слышал тебя неправильно, — сказал он.
— Наверное.
— Ты обиделась?
— Нет.
Это тоже было правдой. Обиды не было. Была усталость, и теперь её стало немного меньше. Не прошла. Просто немного меньше.
Летом Нина Васильевна позвонила снова. Сказала, что хочет в августе, на дачу. Собраться всей семьёй. У неё там место есть, гриль, всё такое.
— Замечательно, — сказала Марина. — Мы привезём мяса. А мариновать пусть Андрей. Он же любит.
— Андрей? — Нина Васильевна как будто не сразу поняла. — Ну… он, наверное, не умеет особо.
— Пусть учится. Ему сорок один год.
В трубке было слышно, как Нина Васильевна выдыхает. Потом:
— Ты стала другая, Марина.
— Да, — согласилась Марина. Не спорила. — Стала.
— Не знаю, хорошо это или нет.
— Я тоже не знаю, — сказала Марина честно. — Зато теперь я знаю, что смогу в августе просто сидеть и смотреть на огонь. Это хорошо.
К октябрю Сергей начал сам звонить брату и сестре, когда речь шла о сборах. Сам уточнял, кто что берёт. Один раз позвонил Тане и сказал, что картошку она везёт сама. Таня, по его словам, немного удивилась, но согласилась.
Марина узнала об этом случайно, когда он рассказал Лёшке за ужином.
— Папа, а почему раньше тётя Таня ничего не готовила? — спросил Лёшка, жуя гречку.
— Потому что мама делала всё, — сказал Сергей просто.
— А теперь?
— Теперь все делают понемногу.
Лёшка подумал. Он был вдумчивым ребёнком.
— Это справедливо, — сказал он.
Сергей посмотрел на Марину. Она посмотрела на него. Ничего не сказала.
В ноябре она составила список покупок на Новый год. Он был вдвое короче, чем обычно. Оливье, горячее, шампанское. Остальное делились. Ольга взяла шубу на себя, сказала: «Я нашла рецепт, хочу попробовать». Таня обещала принести нарезку в готовом виде из кулинарии, это тоже было честно. Нина Васильевна купит пирожки и тортик, по традиции. Тётя Люба, что примечательно, сказала «я яблочный пирог испеку», чего от неё никто не ожидал, включая её саму, судя по тому, как она это произнесла.
Тридцать первого декабря Марина встала в девять. Не в семь. Приготовила оливье спокойно, поставила утку, накрыла стол. Лёшка ей помогал расставлять тарелки. Сергей сходил в магазин за хлебом и за шампанским. Без подсказки. Сам.
Гости приехали в восемь. Стол был накрыт. Ольгина шуба немного расслоилась, зато была вкусная. Тётя Люба принесла яблочный пирог, который оказался плотным, но вполне съедобным. Нина Васильевна пирожки поставила на стол сразу, не забыла в прихожей.
Дети носились. Кирюша снова что-то пролил, на этот раз на себя. Митя нашёл Лёшкины кубики и перемешал со своим конструктором. Лёшка расстроился, но уже меньше.
В двенадцать били куранты. Шампанское. Поздравления.
Марина стояла с бокалом и смотрела на всё это. Шумно было по-прежнему. Тётя Люба громко смеялась чему-то. Нина Васильевна поправляла Кирюше воротник. Андрей что-то рассказывал Сергею, и Сергей смеялся. Таня листала телефон, но хотя бы принесла нарезку.
Всё было примерно то же самое. Примерно.
Гости разошлись в половине второго. Марина убрала со стола. Сергей мыл посуду рядом. Молча, без лишних слов. Просто мыл.
Они закончили в половине третьего.
— Устала? — спросил он.
— Меньше, чем обычно.
— Хорошо.
Они прошли в комнату. Сели на диван. Лёшка спал. За окном была тишина и снег.
— Мариш, — сказал Сергей тихо, — я хочу тебе сказать кое-что.
— Говори.
— Я не замечал. Раньше. Что ты одна всё тянешь. Я думал… Не знаю, что я думал. Что тебе нравится. Что ты сама хочешь.
Она не ответила сразу. Подождала.
— Теперь замечаешь? — спросила она.
— Да.
— Это уже что-то.
— Достаточно?
Марина посмотрела на него.
— Я не знаю, — сказала она. — Честно. Не знаю.
Он кивнул. Взял её руку. Она не убрала.
Они сидели молча, и снег за окном продолжал идти, и Новый год начинался. Он уже начался, пока они мыли посуду. Но вот сейчас, в тишине и в снеге, он начинался как-то по-другому.
Что из этого выйдет, Марина не знала. Один разговор, один год, один праздник, где всё было иначе. Этого мало, чтобы что-то изменилось по-настоящему. Слишком мало, чтобы быть уверенной.
Но, может, достаточно, чтобы попробовать.
— Серёжа, — сказала она.
— Мм?
— На следующий год я хочу, чтобы готовил Андрей.
Пауза. Потом он засмеялся. Тихо, почти беззвучно.
— Андрей не умеет готовить вообще ничего, — сказал он.
— Значит, научится.
— Мам обидится.
— Серёжа.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Поговорю с ним.
Она не знала, поговорит ли он на самом деле. Не знала, поменяется ли что-нибудь. Не знала, будет ли следующий Новый год лучше или она снова окажется у плиты в семь утра с пахнущими яйцами пальцами.
Но она знала одно: молчать больше не будет. Не потому что это правильно или потому что так надо. Просто потому что молчать больше не получается.
— Хорошо, — сказала она и закрыла глаза.
