— Вынеси подгузник.
Катя сказала это тихо, почти без интонации, как говорят люди, которые уже устали повышать голос.
Денис не оторвал взгляд от телефона.
— Щас.
— Не щас. Сейчас.
— Кать, ну я сериал смотрю.
— Денис.
Что-то в том, как она произнесла его имя, заставило его всё-таки посмотреть на неё. Катя стояла посреди комнаты в застиранной футболке, с ребёнком на руке, и в глазах у неё было такое выражение, которое он видел у неё первый раз. Не злость. Что-то другое. Что-то гораздо хуже злости.
— Вот он, — она кивнула на свёрнутый подгузник, лежавший на краю пеленального столика. — Возьми и вынеси в мусоропровод. Это всё, что я прошу.
Денис встал с дивана, поставил телефон экраном вниз. Подошёл к столику. Посмотрел на подгузник.
— Может, ты в пакет какой-нибудь сначала…
— Там пакет уже есть. Завязанный. Бери и неси.
Он взял. Двумя пальцами, на вытянутой руке, как берут что-то радиоактивное. Лицо его при этом сделалось таким, словно он нашёл на улице что-то очень нехорошее.
— Денис, это твой сын.
— Я знаю, что мой.
— Тогда почему у тебя такое лицо?
Он не ответил. Дошёл до двери, вышел в коридор. Катя слышала, как хлопнула дверца мусоропровода. Потом долго лилась вода в ванной. Он мыл руки минуты три, не меньше.
Вернулся. Сел на диван. Взял телефон.
Катя смотрела на него секунд десять.
— Всё? — спросила она.
— Чего всё?
— Подвиг совершён, можно дальше отдыхать?
— Кать, ну хватит. Я же сделал.
— Сделал, — повторила она. — Один подгузник за восемь месяцев. Рекорд.
Артёмка зашевелился у неё на руке, засопел. Катя переложила его, поправила пелёнку. Мальчик был небольшой, родился раньше срока, и она до сих пор держала его так, как держат очень хрупкое. Хотя хрупким он уже давно не был. Четыре с половиной килограмма чистого требовательного человека.
— Сядь, — сказала Катя.
— Я сижу.
— Нет, ты лежишь. Сядь нормально. Я хочу поговорить.
Денис вздохнул так, что было слышно в соседней комнате, но телефон положил и сел.
— Я слушаю.
— Хорошо. Слушай. — Катя устроила Артёмку поудобнее, облокотилась о косяк. — Восемь месяцев назад ты мне говорил, что будешь помогать. Я тебя спрашивала: ты понимаешь, что это значит? Ты говорил: да, понимаю. Я спрашивала три раза, потому что мне было важно. Ты три раза сказал: да.
— Я и помогаю.
— Денис. Я тебя прошу. Не надо сейчас.
— Ну что? Что я не так делаю?
— Ты хочешь список?
Он молчал.
— Потому что список есть, — сказала Катя. — Я его даже записала. Хочешь, прочитаю?
— Не надо никакого списка.
— Тогда просто послушай. Каждое утро я встаю в шесть, потому что Артём встаёт в шесть. Иногда в пять. Кормлю, меняю, укладываю, встаю снова, кормлю снова. Ты в это время спишь. Это нормально, ты работаешь. Я не спорю. Но ты приходишь домой в семь вечера. С семи до одиннадцати, когда ты смотришь телевизор или сидишь в телефоне, я мою посуду, стираю, готовлю на завтра, купаю ребёнка, укладываю ребёнка, убираю за ребёнком. Ты за эти четыре часа встаёшь с дивана, чтобы поесть и сходить в туалет. Это так?
Денис смотрел в сторону.
— Денис, я спросила.
— Ну, примерно так, — пробормотал он.
— Не примерно. Именно так. Я не жалуюсь, я констатирую. Потому что дальше хочу сказать тебе кое-что важное, и ты должен понять, что я это говорю не на эмоциях. Я это говорю спокойно и обдуманно.
Артёмка пискнул. Катя покачала его, не глядя, привычным движением.
— Либо ты начинаешь реально, по-настоящему, помогать, — продолжила она ровным голосом, — либо я забираю Артёма и уезжаю к тёте Вале. В Починки. Ты знаешь, где Починки?
— Знаю, — сказал Денис осторожно.
— Триста двадцать километров. Там я буду жить, пока не разберусь с документами. А разобраться мне поможет Игорь Петрович. Ты знаешь, кто такой Игорь Петрович?
По лицу Дениса было видно, что не знает.
— Это участковый. Мы с ним в одном классе учились, он меня хорошо помнит. Очень хорошо помнит.
— Кать, ты чего несёшь.
— Я несу ребёнка, Денис. Буквально и фигурально. — Она почти улыбнулась. — Игорь Петрович мне объяснил в подробностях, как в таких ситуациях всё оформляется. Ты будешь платить алименты. Это всё, что от тебя потребуется. Тебе ведь не сложно платить алименты? Ты работаешь.
— Катя, подожди…
— Я подождала восемь месяцев.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он смотрел на неё, и она видела, что до него что-то начинает доходить. Медленно, как вода через асфальт, но доходит.
— И что мне нужно делать? — спросил он наконец.
— Для начала? Позвони своей маме.
— Маме? Зачем?
— Она тоже обещала помогать. Она, если ты помнишь, обещала приезжать каждую неделю. Она обещала, что мы вместе будем справляться. Она говорила: «Катюша, я тебя не брошу, ты мне как дочь». Это было одиннадцать месяцев назад, в октябре, на нашей кухне. С тех пор она была у нас четыре раза. Два из них на праздники, и то ненадолго, потому что у неё была какая-то важная программа по телевизору.
Денис взял телефон. Нашёл маму. Позвонил. Катя слушала, не уходя.
— Мам, привет… Нормально… Мам, тут Катя говорит… Ну, что ты обещала приезжать помогать… Мам, не надо так… Мам…
Катя по голосу свекрови, который было слышно даже с метра, поняла: та не обрадовалась. Отдельные слова долетали вполне отчётливо. «Уму непостижимо», «сама не может», «нашли крайнюю».
Денис убрал телефон от уха и посмотрел на жену.
— Она едет, — сказал он.
— Хорошо, — ответила Катя. — Я буду рада.
С того октября, когда Катя всё-таки дала согласие, прошёл почти год. Если считать точно, одиннадцать месяцев и две недели. Катя умела считать точно, у неё хорошая память на даты.
Она вообще не хотела ребёнка сначала. Точнее, не так. Она хотела ребёнка так же, как хотят чего-то красивого и невозможного, понимая, что за это придётся заплатить. Она помнила, как было в детстве, когда мама однажды слегла с воспалением лёгких и ей, двенадцатилетней Кате, пришлось месяц смотреть за младшей сестрой Маринкой. Маринке было восемь месяцев. Это был месяц, который Катя впоследствии называла про себя «курс молодого бойца без права на отдых». Она тогда похудела на три килограмма, потому что пока кормила Маринку, сама есть забывала. В школе засыпала на уроках. Классная руководительница думала, она в какую-то секту попала.
Поэтому когда Денис начал разговоры про детей, Катя каждый раз мягко уходила в сторону. Не грубо, не «никогда», просто «не сейчас, давай подождём».
Денис ждал год. Потом нашёл другой подход.
— Слушай, я тут подсчитал, — сказал он однажды вечером с видом человека, который только что открыл Америку. — Если у нас будет ребёнок, тебе положены выплаты. И декретные, и пособие потом. Это вообще-то нормальные деньги.
Катя посмотрела на него с выражением, которое можно было бы назвать «и это всё?».
— Денис. Ты предлагаешь мне родить ребёнка ради пособия?
— Ну, не только ради пособия…
— А ради чего ещё?
— Ну, мы же хотим семью…
— Ты хочешь семью. Я хочу сначала понять, как мы будем справляться.
— Будем справляться вместе!
— Хорошо. Давай ты возьмёшь декрет.
Денис открыл рот.
— Что?
— Декрет. Мужчинам тоже можно. Ты сидишь с ребёнком, получаешь пособие, я работаю. Всё честно.
Денис закрыл рот. Подумал.
— Кать, ну я же больше зарабатываю.
— На двенадцать тысяч больше. С учётом того, что декретные считаются от зарплаты, разница будет небольшая.
— Это не только про деньги.
— А про что?
Он помолчал.
— Ну, я же не смогу так сидеть весь день…
— Почему?
— Ну… это же другое. Это женское.
Катя тогда ничего не сказала. Просто встала и пошла на кухню. Поставила чайник. Смотрела, как из носика пошёл пар.
«Женское», значит.
Разговор про декрет закрылся сам собой. Денис его больше не поднимал. Зато через неделю в гости приехала Людмила Сергеевна. Свекровь. Женщина крупная, громкая, с мнением по любому поводу и умением это мнение высказать так, что оппонент не сразу понимал, куда делись его собственные аргументы.
Людмила Сергеевна была из тех, кто никогда не говорит «нет» прямо. Она говорила: «Ну конечно, но…» Или: «Я всё понимаю, однако…» Или: «Ты права, только знаешь что…» В итоге человек вроде бы соглашался, а выходило наоборот.
— Катюша, — начала она за чаем, накрыв Катину руку своей, — я тебя понимаю. Я и сама была молодой, знаю, как это страшно. Но ведь страшно только поначалу, правда? А потом такая радость…
— Людмила Сергеевна, я не боюсь, — сказала Катя. — Я просто трезво оцениваю свои возможности.
— Ну и правильно! И я рядом буду. Ты же знаешь, я человек деятельный. Приеду, помогу, всё сделаем вместе. Денис же не бросит тебя, правда, Дениска?
— Конечно, — сказал Дениска с дивана.
— Вот видишь! Вы молодые, здоровые. И я буду рядом. Я уж постараюсь.
— А если я попрошу вас приезжать каждую неделю?
Людмила Сергеевна на секунду запнулась, потом обаятельно улыбнулась.
— Да хоть каждый день!
— Каждую неделю хватит, — сказала Катя.
— Да без проблем! Мне не сложно. Я и сама скучать буду по внучку.
— Внуку. Вы же не знаете ещё, кто будет.
— Внуку, внучке, какая разница! Главное, что свои.
Катя тогда смотрела на неё и думала: она верит в то, что говорит? Или это просто слова, которые надо сказать, чтобы получить желаемое? Людмила Сергеевна была не злым человеком. Она была человеком, который привык жить легко. У неё всегда так получалось: пообещать, улыбнуться, а потом само как-нибудь рассосётся.
Катя сказала «нет».
Тогда Денис встал с дивана. Буквально встал, подошёл к ней, опустился на колено прямо посреди кухни, рядом с холодильником марки «Полюс».
— Кать. Я тебя прошу. Я понимаю, что это много. Я понимаю, что тебе тяжело будет. Но я клянусь, что помогу. Не как раньше, а по-настоящему. Ты только скажи, что нужно делать, и я буду делать.
Катя смотрела на него сверху вниз. Он стоял на колене с совершенно искренним лицом. Она искала в этом лице что-то, что скажет ей правду. Любящий дурак, который и вправду думает, что справится? Или умный манипулятор, который говорит то, что нужно?
Скорее всего, первое. Денис был плохим актёром. И, что важнее, он её любил. По-своему, по-инфантильному, но любил. Это она чувствовала.
— Встань, — сказала она. — Не надо так.
— Ты согласна?
Она помолчала.
— Я подумаю.
Она думала ещё два месяца. Потом согласилась.
Ребёнок родился в июне. Маленький, чуть меньше трёх килограммов, с красным сморщенным лицом и очень громким голосом для существа такого размера. Врач сказал: «Поздравляю, сын», и Катя заплакала, потому что девять месяцев она боялась, что он родится с какой-то проблемой, и вот он родился просто маленький и орущий, и это было лучшее, что она могла себе представить.
Первые две недели Денис действительно помогал. Вставал ночью, качал, ходил в аптеку. Людмила Сергеевна приезжала через день, готовила еду, мыла полы. Катя даже немного расслабилась. Может, зря боялась?
Потом закончился первый месяц. Людмила Сергеевна стала приезжать раз в неделю. Потом раз в две. Потом она позвонила и сказала, что у неё спина, что врач велел беречься, что она, конечно, при первой возможности. Денис начал говорить «щас», когда она просила о чём-то. Потом «щас» стало значить «через пятнадцать минут», потом «вечером», потом «завтра», а потом и вовсе перестало значить что-либо конкретное.
Артём рос. Он оказался беспокойным ребёнком. Спал короткими кусками, ел часто, реагировал на каждый чужой звук. Катя научилась делать три дела одновременно, спать по сорок минут между кормлениями и готовить обед одной рукой, пока второй качала коляску. У неё перестали нормально работать плечи. По утрам она полчаса не могла разогнуться.
Денис этого не видел. Точнее, видел, но как-то так, что это не складывалось в общую картину. Он видел: жена устала. Он думал: все устают. Он не думал: жена делает работу двоих, а я сижу рядом.
На восьмом месяце что-то щёлкнуло.
Катя потом пыталась понять: что именно. Может, то утро, когда она уронила кружку и просто стояла и смотрела, как чай растекается по полу, и не могла заставить себя поднять тряпку. Может, то, как Денис сказал «ну ты бы поспала днём, пока Артём спит», словно она не пробовала. Словно она была дура и сама не додумалась. А может, то, как однажды он пришёл с работы и с порога сказал: «Уф, устал, вымотался весь», и Катя тогда подумала: «Ты устал».
Она не сорвалась. Она именно что щёлкнула. Как выключатель.
На следующий день она позвонила тёте Вале. Поговорила час. Потом позвонила Игорю Петровичу, они не разговаривали лет семь, но он взял трубку и помнил её прекрасно. Он объяснил всё подробно и ответил на все вопросы.
Она провела три дня, всё обдумывая. И тогда, на четвёртый день, вечером, она сказала Денису: «Вынеси подгузник».
Людмила Сергеевна позвонила в дверь ровно через сорок минут после звонка сына. Она явно ехала быстро и была готова к разговору. По лицу было видно, что разговор она планировала вести сама.
Катя открыла дверь с Артёмом на руке.
— Людмила Сергеевна, хорошо, что приехали. Заходите.
— Катя, я хочу сказать…
— Сейчас, секунду.
Катя развернулась, не давая свекрови договорить, пошла в комнату. Там на диване лежала стопка вещей: три пелёнки, два комбинезончика, чехол от матраса. Всё это было в стирке с утра и уже высохло, но ещё не разобрано.
— Вот, — она протянула стопку Людмиле Сергеевне. — Это надо перебрать и сложить. Комбинезоны в нижний ящик комода, пелёнки в средний. Чехол на полку в шкаф.
Людмила Сергеевна взяла стопку машинально, ещё не успев перестроиться.
— Катя, я приехала поговорить…
— Потом поговорим. Артёму скоро купаться, мне надо воду набрать. Денис, — она обернулась к мужу, который стоял у стены с видом человека, который очень хочет стать невидимым, — иди помой ванну. Там щётка под раковиной.
— Зачем мыть, она же чистая…
— Денис.
Он пошёл.
Людмила Сергеевна смотрела на невестку с нарастающим изумлением.
— Катя, позволь мне…
— Людмила Сергеевна, я сейчас вам скажу всё, что думаю, только дайте мне минуту. — Катя переложила Артёма на другую руку, достала из ящика чистый подгузник. — Подержите его?
— Кого?
— Артёма.
Людмила Сергеевна смотрела на ребёнка с некоторой растерянностью. Потом взяла. Артём уставился на неё с интересом, схватил пальцами её серьгу.
— Ой! — Людмила Сергеевна попыталась освободить серьгу. — Ой, ну ты…
— Серьгу снимите лучше, он крепко держит, — сказала Катя, доставая клеёнку. — Людмила Сергеевна, вы помните октябрь прошлого года?
— Ну, помню…
— Вы тогда сказали мне: «Катюша, я буду каждую неделю, я тебя не брошу, мы всё вместе». Это ваши слова?
— Ну, я и приезжала…
— Четыре раза за восемь месяцев. — Катя говорила спокойно, расстилая клеёнку на столике. — Два раза на праздники. Один раз в июле на пятнадцать минут, потому что вы ехали куда-то ещё. И один раз в сентябре. Это четыре.
Людмила Сергеевна открыла рот.
— Я же объясняла, у меня спина…
— Я понимаю про спину. У меня тоже спина. У меня каждое утро спина. Но я же как-то кручусь. — Катя протянула руки. — Дайте его, я сама поменяю.
Артём был передан. Катя начала менять подгузник привычно и быстро, продолжая говорить.
— Я не злюсь, Людмила Сергеевна. Я хочу, чтобы вы это знали. Я просто хочу понять: вы те слова говорили потому, что так думали, или потому, что вам нужно было меня уговорить?
Людмила Сергеевна выпрямилась.
— Катя, это уже…
— Нет, правда. Мне важно. Если вы тогда думали, что будете помогать, значит, что-то пошло не так, и это можно исправить. Если вы говорили, чтобы я согласилась, то это другой разговор.
В комнате было тихо. Из ванной доносился звук воды.
— Я говорила честно, — сказала наконец Людмила Сергеевна. Не своим обычным уверенным голосом, а немного другим.
— Верю, — кивнула Катя. — Тогда давайте договариваться. По-честному. Что вы можете реально делать, чтобы мне помогать?
— Ну, я могу приезжать…
— Как часто?
— Ну… раз в неделю…
— Хорошо. В какой день?
— В субботу, наверное…
— Суббота подходит. С утра или с обеда?
Людмила Сергеевна опять открыла рот и закрыла. Кажется, она привыкла к разговорам иного формата. Когда говоришь ты, а другие слушают.
— С утра, наверное…
— Отлично. Записала. Суббота, с утра. Вы берёте Артёма, я ухожу из дома на три часа. Сплю, гуляю, сижу в кафе. Что угодно. Три часа в неделю, которые мои. Вы можете это делать?
— Ну, в принципе…
— Не в принципе. Да или нет?
Людмила Сергеевна посмотрела на неё. Потом на Артёма, который лежал на столике и серьёзно разглядывал свой кулак.
— Да, — сказала она.
— Спасибо. — Катя подняла Артёма, пристегнула кнопки на комбинезоне. — Теперь про Дениса. Людмила Сергеевна, вы его вырастили. Вы умная женщина. Вы видите, что он не помогает?
Свекровь помолчала.
— Он устаёт…
— Людмила Сергеевна.
— Ну, он мог бы больше…
— Он вообще ничего не делает. Совсем. Я не преувеличиваю. Сегодня он первый раз за восемь месяцев вынес подгузник, и у него чуть не случился обморок. Я не шучу.
Из ванной вышел Денис.
— Помыл, — сообщил он.
— Иди сюда, — сказала Катя.
Он подошёл с видом ученика, которого вызвали к доске, и он точно не знает урока.
— Значит, так, — Катя говорила ровно и без лишних слов. — Мы сейчас составим список. Что делаю я, и что с завтрашнего дня будешь делать ты. Каждый день. Не иногда, не когда настроение, каждый день.
— Ну, давай…
— Купать Артёма. Каждый вечер ты.
— Ну, я не очень умею…
— Научишься. Это несложно. Мама тебе покажет, она умеет.
Людмила Сергеевна неожиданно кивнула.
— Покажу.
Денис посмотрел на мать с лёгким ощущением предательства.
— Мусор выносить. Каждый день.
— Окей.
— Посуду после ужина.
— Кать, ну, может, через день…
— Каждый день.
— Ладно.
— И ещё одно. По ночам мы чередуемся. Ты встаёшь в час, в три встаю я. Или наоборот. Договоримся.
— Кать, но я же работаю…
— Денис. — Катя смотрела на него. — Ты сейчас скажешь мне, что работаешь. А я тебе скажу, что у меня нет декрета в смысле отдыха. У меня нет выходных. У меня нет обеда. У меня нет часа, когда я не слежу за ребёнком. Ты работаешь с девяти до семи. Ты приходишь домой и отдыхаешь. Это неплохо устроено.
Он молчал.
— Ты по-прежнему будешь спать ночью больше, чем я, — продолжила она. — Просто не всю ночь подряд. Это выполнимо?
— Выполнимо, — пробурчал он.
Артём вдруг расцвёл широченной беззубой улыбкой и потянул руки к отцу. Денис машинально взял его, и мальчик немедленно ухватился за его ухо.
— Тихо ты, — сказал Денис, но не грубо. Скорее растерянно.
Катя смотрела на них. Что-то сжалось и немного отпустило. Артём смеялся. Редкий смех, хрюкающий, очень довольный.
— Людмила Сергеевна, — сказала Катя, — есть ещё одна вещь, о которой я хочу вас спросить.
Свекровь вопросительно посмотрела на неё.
— Вы говорили с Александрой Тихоновной о том, как у нас дела?
Пауза была маленькая, почти незаметная. Но она была.
— Катя, при чём тут…
— При том. Александра Тихоновна несколько раз мне звонила. Спрашивала, как Артём. Спрашивала, как я. Она очень внимательная женщина. И очень… прямая. Вы знаете.
Денис, который до этого занимался Артёмом, поднял голову. Людмила Сергеевна стала вдруг немного иначе держать спину.
Александра Тихоновна была бабушкой Дениса по материнской линии. Восемьдесят один год, жила в Саратове, приезжала раз в год. Маленькая, сухая, с совершенно ясными глазами и манерой смотреть на человека так, что тому сразу становилось понятно: вот этот человек видит его насквозь. У неё не было привычки кричать или скандалить. Она просто говорила, что думает, тихим ровным голосом, и почему-то все вокруг слушались.
Людмила Сергеевна побаивалась её с тех пор, как Катя впервые это заметила, то есть с самого начала своего знакомства с семьёй Дениса.
— Она позвонит мне, — сказала Катя. — На следующей неделе. Она всегда звонит по вторникам. Она спросит, как дела. Я отвечу честно. Я не умею иначе, вы знаете.
Людмила Сергеевна смотрела на неё. Денис смотрел на мать.
— Я хочу, чтобы в следующий вторник мне было что рассказать хорошего, — сказала Катя. — Правда хочу. Я не против хорошего.
За окном было уже темно. Артём начал хныкать, его клонило в сон. Катя взяла его у Дениса, пошла в детскую комнату, уложила в кроватку, подоткнула с боков. Он засопел почти сразу.
Когда она вернулась, Людмила Сергеевна всё ещё стояла в комнате. Денис сидел на диване, смотрел в пол.
— Ужинать будете? — спросила Катя.
— Нет, я поеду, — сказала Людмила Сергеевна. Голос у неё был не такой, как обычно. Тише, что ли.
— Как хотите. — Катя подошла к окну. — Трамвай ещё ходит, если что.
— Я на машине.
— Тогда хорошо.
Людмила Сергеевна надела пальто в коридоре, застегнула. Потом обернулась.
— Катя.
— Да?
Свекровь молчала секунды три.
— Ты правильно сделала, что сказала. Надо было раньше.
Катя не ответила. Просто смотрела на неё.
— Я в субботу приеду, — добавила Людмила Сергеевна. — С утра.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Катя стояла в коридоре, слушала, как звук каблуков стихает за дверью.
Потом вернулась в комнату. Денис по-прежнему сидел на диване. Телефон лежал рядом, экраном вниз, и он к нему не тянулся.
— Кать, — сказал он.
— Да.
— Я знаю, что ты думаешь.
— И что я думаю?
Он помолчал.
— Что я наобещал и не сделал.
— Это так и есть.
— Я не специально.
— Я знаю, что не специально, — сказала Катя. — В этом весь смысл.
Она прошла на кухню, поставила греться суп. Денис пришёл следом, встал в дверях.
— Что мне сейчас делать? — спросил он.
— Тарелки достань. Две штуки.
Он достал. Поставил на стол. Подождал.
— Ложки ещё, — сказала Катя.
Он достал ложки. Поставил рядом. Снова замер.
— Хлеб порежь.
Он нашёл хлеб, нашёл нож, начал резать. Неловко, криво, ломтями разной толщины. Катя не сказала ничего.
Они сели есть. Суп был вчерашний, борщ, всегда вкуснее на второй день.
— Вкусно, — сказал Денис.
Катя не ответила.
За стеной в детской комнате Артём спал. Тихо, ровно. Он умел спать хорошо, когда был сытый и чистый. Катя прислушивалась к этой тишине каждые несколько минут, это уже вошло в привычку, она это делала даже когда не думала об этом.
— Ты правда уехала бы? — спросил Денис.
Катя подняла на него взгляд.
— К тёте Вале?
— Да.
Она помолчала.
— Да, — сказала она.
— С Артёмом?
— С Артёмом.
Он смотрел на неё. Что-то в его лице было такое, что она раньше не видела. Не привычная растерянность и не обида. Что-то другое.
— И Игорь Петрович…
— Он объяснил мне всё подробно. Он очень обстоятельный человек.
Денис кивнул медленно. Взял ложку. Снова положил.
— Ты сейчас как?
Катя посмотрела на него.
— В каком смысле?
— Ну, вообще. Как ты?
Она думала секунды четыре. Это был неожиданный вопрос. Он не задавал его давно, может быть очень давно.
— Устала, — ответила она наконец. — Очень устала.
— Я понимаю.
— Не уверена, что понимаешь. Но, может, поймёшь.
Они доели борщ. Денис собрал тарелки, снёс на кухню. Помыл. Катя слышала, как льётся вода.
Он вернулся, остановился в дверях.
— Я пойду проверю Артёма, — сказал он.
— Иди.
Он ушёл в детскую. Катя слышала, как тихо скрипнула половица, как он осторожно, почти не дыша, открыл дверь.
Она сидела за столом. За окном горели фонари. Борщ допит, посуда вымыта, ребёнок спит.
Телефон лежал рядом. На экране мигнуло: тётя Валя прислала голосовое. Катя нажала воспроизвести, поднесла к уху.
— Катюш, как ты там? Я весь вечер думаю. Ты только скажи, и я всё приготовлю. У меня места полно, сама знаешь. Артёмке воздух будет хороший. Ты главное реши для себя, что тебе нужно. И звони в любое время, слышишь? Я всегда.
Катя убрала телефон. Долго смотрела на стол, на клеёнку с мелким рисунком. Рисунок был в виде листьев. Она купила эту клеёнку три года назад и с тех пор ни разу о ней не думала.
Из детской всё ещё не доносилось ни звука. Значит, Денис стоит там и смотрит на спящего Артёма. Или сидит на краю кроватки. Или просто стоит в темноте.
Катя встала. Пошла к окну. Посмотрела на улицу.
В следующий вторник Александра Тихоновна позвонит. Она всегда звонит. И она спросит, как дела.
Катя ещё не знала, что ответит.
