— Значит, ты предлагаешь, чтобы мы скинулись поровну? — Марина произнесла это медленно, с той особой интонацией, которая не оставляет сомнений: человек уже решил, что ответ его не устроит, что бы ему ни сказали.
В трубке на секунду стало тихо. Потом Светлана ответила ровно, почти терпеливо:
— Я предлагаю, чтобы каждая семья вложила одинаково. Мы с Колей, вы с Витей. По три тысячи. Накрываем стол у мамы, встречаем вместе. Мне казалось, это логично.
— Логично, — повторила Марина. — Логично. Понятно.
— Что тебе понятно?
— Мне понятно, что у тебя всегда найдётся слово «логично», когда тебе выгодно.
Светлана не стала повышать голос. Она вообще редко его повышала, и Марину это всегда злило куда сильнее, чем если бы та кричала.
— Марина, я просто хочу, чтобы праздник получился нормальным. Без того, чтобы кто-то потом считал, кто сколько принёс.
— А кто у нас считает? Я считаю? Это я всегда считаю?
— Я этого не говорила.
— Ты именно это и сказала.
Марина стояла на кухне, держала телефон у уха и смотрела в окно. За окном было серое декабрьское небо, с крыши соседнего дома свисала сосулька размером с руку. Муж сидел в соседней комнате, она слышала, как он переключает каналы, медленно, без интереса, один за другим.
— Витя! — крикнула она, не отнимая трубки от уха.
— Чего? — отозвался он из комнаты.
— Иди сюда.
Пауза. Потом звук выключенного телевизора, шаги.
Виктор появился в дверях. Ему было сорок семь лет, и выглядел он так, как выглядят мужчины, которые когда-то были подтянутыми, но давно перестали об этом думать. Тёмные волосы с сединой на висках, усталые глаза, растянутая домашняя футболка. Он посмотрел на жену, потом на телефон в её руке, и его лицо приобрело то осторожное выражение, которое он надевал всякий раз, когда между Мариной и Светланой начинался очередной разговор.
— Твоя сестра, — сказала Марина и протянула ему телефон.
Виктор взял трубку. Сказал нейтрально:
— Свет, привет.
— Привет, Вить. Слушай, я просто объяснила про Новый год. Что мы скинемся поровну, накроем у мамы. Я не понимаю, в чём проблема.
— Да, я слышал. — Он покосился на Марину. Та стояла рядом, скрестив руки, и смотрела на него так, словно от его следующей фразы зависело что-то важное и непоправимое. — Свет, ну дайте нам с Мариной поговорить, хорошо? Я тебе перезвоню.
— Хорошо. Только недолго, мне надо понимать, сколько всего заказывать.
Он нажал отбой. Положил телефон на стол. Сел на табуретку у стены, туда, где всегда садился, когда не хотел ввязываться, но уже понимал, что ввяжется.
— Что не так? — спросил он.
— Что не так. — Марина усмехнулась. — Витя, ты серьёзно?
— Я серьёзно.
— Она хочет, чтобы мы дали по три тысячи на общий стол. Поровну. Мы с тобой и они со Светой.
— Ну и? Три тысячи не такие большие деньги.
— Дело не в деньгах.
— А в чём дело?
Марина помолчала. Она и сама не сразу могла бы ответить. Потом сказала:
— В том, что я не понимаю, почему я должна давать деньги ей в руки, чтобы она потом решала, что купить и на сколько персон накрывать. Это будет её стол, её праздник, её правила. А мы просто принесём деньги.
— Это будет мамин стол.
— Мама будет делать, что Света скажет. Ты же знаешь.
Виктор знал. Его мать, Нина Павловна, шестидесяти восьми лет, жила одна в трёхкомнатной квартире в Подольске, и Светлана, которая тоже жила в Подольске, только в другом районе, действительно имела на неё влияние куда большее, чем Виктор, живший в Москве. Это было просто географией, ничем больше, но Марина никогда не воспринимала это как просто географию.
— Она не злоумышленник, — сказал Виктор устало.
— Я этого не говорила.
— Ты именно это и говоришь каждый раз.
Марина посмотрела на него. Потом отвернулась к окну.
— Ладно. Перезвони ей. Скажи, что мы согласны. Только скажи, что я сама куплю всё, что буду делать. Нарезки, салаты. Сама. И привезу готовое.
— Это же неудобно. Везти из Москвы.
— Неудобно мне. Моё дело.
Виктор смотрел на неё несколько секунд. Потом встал, взял телефон и пошёл в комнату перезванивать.
Марине было сорок три года. Она работала бухгалтером в небольшой частной фирме, жила с Виктором уже семнадцать лет, и семнадцать лет, с первого же знакомства со Светланой, у неё было ощущение, что та смотрит на неё как на человека, который занял чужое место. Не в смысле мужа. Место в семье. Место любимой и признанной.
Светлана была на два года старше Виктора, ей исполнилось сорок девять в октябре. Она работала в городской администрации, вела хозяйство с аккуратностью, которая граничила с манией, и умела так организовывать любое застолье, что потом все говорили: вот это был праздник. Марина умела другое. Марина умела замечать детали. Например, то, что за семнадцать лет Светлана ни разу не спросила её рецепта. Ни разу не попросила помочь. Всегда говорила спасибо за принесённое и аккуратно убирала это в сторону, чтобы оно не мешало её собственной расстановке.
Из комнаты слышался голос Виктора. Низкий, ровный, примирительный. Марина не прислушивалась. Она уже знала, чем кончится разговор. Виктор скажет «ладно», Светлана скажет «отлично», и всё будет решено без неё.
Она налила себе чаю и села за стол.
***
Через три дня Светлана позвонила сама.
Марина как раз вернулась с работы, ещё не сняла пальто, когда телефон завибрировал на полочке у входа. Высветилось «Света (Подольск)». Марина уставилась на экран секунды три, потом всё же ответила.
— Привет, — сказала Светлана. — Ты дома?
— Только пришла.
— Хорошо. Я хотела уточнить по поводу стола. Мама сказала, что у неё нет нормальной скатерти. Ну, праздничной. Я думаю купить новую.
— И что?
— Ну, это тоже будет из общего бюджета. Или нет?
Марина сняла пальто, повесила его на крючок. Сказала:
— А зачем покупать? У меня есть скатерть. Белая, с вышивкой. Я привезу.
Пауза.
— У мамы стол нестандартный. Два с половиной метра, когда раскладывается. Твоя влезет?
— Не знаю. Надо померить.
— Марина, проще купить новую. Я уже видела в «Домовом» подходящую, бордовая, красивая. Семьсот рублей.
— Свет, у меня есть скатерть. Я привезу, померим. Если не влезет, купим твою.
— Ну хорошо, — сказала Светлана. Тон у неё был такой, каким говорят «ну хорошо», когда имеют в виду «бесполезно спорить с человеком, который всё равно настоит на своём».
Марина это услышала. Промолчала.
— Ещё хотела спросить, — продолжила Светлана. — Мы с Колей поедем на маминой машине, места будет немного. Вы на своей?
— На своей.
— Хорошо. И последнее. Я думала взять у мамы с огорода квашеной капусты и солёных огурцов. Она закатала ещё в сентябре, стоит в подвале. Это же наш вклад будет, да? Мы как бы приносим, так что это тоже засчитывается.
Марина остановилась посреди прихожей.
— Засчитывается?
— Ну да. Я имею в виду, что мы тогда немного меньше денег вложим, потому что продукты тоже стоят.
— Свет, это мамины продукты. Она их сделала. При чём тут вы?
— Ну, мы с Колей ей помогали в сентябре. Коля вообще всё закатывал.
— Коля закатывал огурцы для вашего с мамой удобства. Это не вклад в наш общий Новый год.
— Марина, ты сейчас буквально из ничего делаешь проблему.
— Я делаю проблему? — Голос у Марины стал тише, что было плохим знаком. — Свет, я просто говорю: мы договорились скинуться поровну. Поровну — это значит одинаково. Не «у нас есть огурцы, поэтому мы дадим меньше».
— Ты знаешь, что ты невозможный человек?
— Я знаю, что я конкретный человек.
— Это одно и то же.
Марина сдержалась. Очень сознательно и с усилием сдержалась.
— Значит так, — сказала она. — Три тысячи наличными, я передам Вите, он возьмёт с собой. Покупки делаешь ты. Скатерть я привожу свою. Огурцы и капуста отдельно, от мамы всем в подарок, и это не вклад в стол. Всё?
Пауза была долгой.
— Всё, — сказала наконец Светлана. И отключилась первой.
Марина положила телефон на полку. Постояла. Потом пошла на кухню ставить чайник, и пока он грелся, думала не о деньгах и не о скатерти, а о том, каким голосом Светлана сказала «ты невозможный человек». Без злости. Почти с сочувствием. Как говорят о ком-то, с кем давно перестали спорить всерьёз.
Это было хуже всего.
***
Виктор узнал о разговоре в тот же вечер. Не от Марины, от Светланы, которая позвонила ему на мобильный, пока Марина была в ванной.
Марина вышла и сразу поняла по его лицу, что сестра уже успела.
— Она позвонила, — сказал он.
— Я вижу.
— Марина, ну зачем ты про огурцы?
— Это она про огурцы. Я просто сказала, что это не вклад в стол.
— Ну формально она права, они же потратили время.
— Витя. — Марина посмотрела на него так, что он замолчал. — Не надо мне сейчас объяснять, кто формально прав. Ладно?
Он закрыл рот.
Они поужинали почти молча. Марина убрала тарелки, Виктор остался сидеть с кружкой чая, и она видела, что он хочет что-то сказать, но не знает как.
— Вить, — сказала она наконец. — Ты понимаешь, что она это делает специально?
— Что делает?
— Вот это всё. Скатерть, огурцы. Каждый раз какая-то деталь, о которой надо спорить.
— Она просто хочет всё организовать по-своему.
— Именно. По-своему. И чтобы я была не организатором, а гостем, который принёс деньги и сидит тихо.
Виктор помешал чай, хотя в нём не было сахара.
— Ты думаешь о ней хуже, чем она есть.
— Может. Но ты думаешь о ней лучше.
— Она моя сестра.
— Я знаю. — Марина встала. — Я не прошу тебя с ней поругаться. Я прошу, чтобы ты видел, что происходит.
— Что происходит?
— Она не хочет меня там. Вот что происходит.
Виктор поднял на неё глаза. Сказал, и в голосе была усталость, которая накапливалась, наверное, все эти семнадцать лет:
— Марина. Это Новый год. Мама хочет нас всех видеть. Давай просто поедем и отметим нормально.
Марина смотрела на него секунду. Потом кивнула.
— Хорошо. Поедем.
Но спать она легла с тем чувством, которое не даёт нормально заснуть: когда знаешь, что прав, но доказать это невозможно, потому что всё, что ты скажешь, будет выглядеть как придирки.
***
Нина Павловна позвонила во вторник, за десять дней до праздника.
Ей было шестьдесят восемь лет, и она была из тех людей, которые всё знают, но делают вид, что не знают ничего, потому что так удобнее жить. Она знала, что Марина и Светлана не ладят. Она знала, почему. Но никогда не говорила об этом прямо, предпочитая обходить острые углы так мастерски, что иногда казалось: может, никаких углов и нет.
— Маришенька, — сказала она тем ласковым голосом, которым умела говорить только с невесткой, когда хотела её в чём-то убедить. — Ты не сердись на Свету. Она просто хочет, чтобы всё было хорошо.
— Нина Павловна, я не сержусь.
— Ну и слава богу. Она говорит, ты скатерть хочешь привезти?
— Да, у меня есть хорошая.
— Ну привози, конечно. Хотя у меня тоже есть. Старенькая, но чистая.
— Я привезу свою.
— Ну как хочешь. Главное, чтобы праздник был тихим. Я уже устала от этих разговоров, честно тебе скажу.
Марина слушала и думала: вот сейчас она скажет что-то, что будет выглядеть как примирение, но на самом деле будет просьбой уступить. Снова уступить.
— Нина Павловна, а вы сами хотите, чтобы мы поровну?
Пауза.
— Ну… это ведь удобно. Никаких обид потом.
— А сейчас обиды есть?
— Маришенька, ну зачем ты так.
— Я просто спрашиваю.
— Я хочу, чтобы дети собрались и отметили нормально. Вот чего я хочу.
Марина вздохнула.
— Мы приедем, Нина Павловна. Всё будет хорошо.
— Вот и умница.
Она положила трубку и сразу почувствовала что-то похожее на то, что чувствуешь, когда выходишь из магазина, где тебе нахамили, и только на улице понимаешь, что надо было ответить, но уже поздно.
«Умница». Как будто ей девять лет.
***
Двадцать шестого декабря Виктор пришёл домой с работы раньше обычного. Марина была на кухне, резала лук для супа, услышала, как он открывает дверь, и крикнула:
— Рано сегодня.
— Голова болит, — ответил он из прихожей.
Она вышла. Он стоял и держался рукой за дверной косяк, и по тому, как держался, было понятно: это не просто «немного болит». Лицо серое, глаза прищурены, как бывает при свете, когда давит за глазами.
— Давно? — спросила она.
— С обеда. Думал, пройдёт.
— Температура?
— Не мерил.
Она сходила за термометром. Тридцать восемь и два.
— Ложись, — сказала она.
— Это от усталости, наверное.
— Витя. Ложись.
Он лёг. Марина принесла таблетку, воды, укрыла его потеплее и пошла дорезать лук, думая, что, может, к завтрашнему отпустит. Но к вечеру стало ясно, что не отпустит. Температура не сбивалась ниже тридцати семи и восьми, он кашлял, жаловался на горло.
На следующий день она вызвала врача. Врач пришла молодая, деловая, посмотрела горло, послушала, сказала: вирусная инфекция, постельный режим минимум пять дней, никаких поездок. Выписала рецепт и ушла, оставив за собой запах казённого коридора.
Марина стояла в прихожей после её ухода и смотрела на рецепт.
Двадцать седьмое декабря. До Нового года четыре дня.
Она зашла в комнату. Виктор лежал на спине, смотрел в потолок. Спросил:
— Что она сказала?
— Пять дней минимум. Никаких поездок.
Он закрыл глаза.
— Света расстроится.
— Это наименьшая из проблем, — сказала Марина и сразу же подумала, что сказала это слишком быстро, слишком легко. Но он уже не смотрел на неё, и не заметил.
Она вышла и набрала Светлану.
Та ответила сразу:
— Привет, я как раз хотела тебе. Слушай, я нашла хорошее заливное в «Вкусненьком», там новый магазин открылся, они делают домашнее, я думаю взять два лотка, это войдёт в бюджет, там примерно шестьсот за лоток.
— Свет. Витя заболел.
Пауза.
— Как заболел?
— Температура, горло, вирус. Врач сказала постельный режим пять дней. Мы не приедем на Новый год.
Тишина длилась секунды три.
— Не приедете, — повторила Светлана. Тон был ровный, но в этой ровности было что-то, что Марина умела читать безошибочно.
— Не приедем.
— Понятно. Маме я скажу сама.
— Хорошо.
— Ладно. — Пауза. — Выздоровления Вите.
— Спасибо.
Марина ждала, что Светлана ещё что-то скажет. Но та отключилась.
***
Деньги она вспомнила только на следующий день. Не потому, что забыла, а потому что сначала было не до них: надо было сбегать в аптеку, потом в магазин, потом сидеть и смотреть, как Виктор спит, и думать, что вот так и проходит жизнь, пока ты носишь в аптеку рецепты и ждёшь, когда собьётся температура.
Но на следующий день, двадцать восьмого, она всё же позвонила.
— Свет, деньги. Мы же передали тебе три тысячи через Витю. Раньше, до того, как он заболел. Верни, пожалуйста.
Пауза.
— Марина, я уже часть потратила. Купила зелень, горошек консервированный, майонез.
— Сколько потратила?
— Ну… рублей триста, наверное. Может, триста пятьдесят.
— Хорошо. Верни остаток. Две тысячи шестьсот пятьдесят.
— Ты серьёзно?
— Совершенно серьёзно. Это наши деньги. Мы не едем, стол не нужен, верни остаток.
— Марина, я уже планировала покупки. Я собиралась завтра ехать на рынок.
— Вот и не езди на часть этих денег. Купи на свою половину.
В трубке было слышно, как Светлана дышит. Такое дыхание, когда человек не говорит, но думает много и быстро.
— Ты понимаешь, что это выглядит мелочно?
— Может, и выглядит. Но это наши деньги.
— Тебе не жалко Витю? Человек болеет, а ты сидишь и считаешь.
— Жалко. И именно поэтому я прошу вернуть деньги, потому что праздник отменился не по нашей воле.
Пауза стала длиннее.
— Ладно, — сказала наконец Светлана. — Переведу сегодня.
— Спасибо.
Деньги пришли через час. Марина увидела уведомление, проверила сумму. Две тысячи шестьсот пятьдесят рублей. Ровно.
Она отложила телефон и подумала, что ничего не чувствует. Ни радости, ни облегчения. Просто цифра на экране.
***
В Подольске, в квартире Светланы и Николая, тридцать первого декабря был обычный вечер.
Праздник у мамы не отменился, просто стал меньше. Нина Павловна расстроилась, конечно, говорила по телефону с Виктором, спрашивала, как он, желала поправляться, а потом сидела на кухне и смотрела в окно с тем видом, каким смотрят люди, которые что-то ждали и не дождались.
Светлана весь день готовила. Не потому, что было много работы, а потому, что готовка её успокаивала. Руки заняты, голова молчит.
Николай помогал. Ему было сорок восемь, он работал инженером на заводе, был молчаливым человеком с редкими, но точными суждениями. Он нарезал хлеб, расставил тарелки, потом сел и стал смотреть, как жена возится с салатом.
— Ты злишься? — спросил он.
— Нет, — сказала Светлана.
— Злишься.
Она помолчала. Потом сказала:
— Я злюсь на Витю. Что заболел не вовремя.
— На Витю не злятся за болезнь.
— Коля, не надо сейчас психологию.
— Я не психологию. Я просто говорю.
Она порезала огурец, ссыпала в миску. Помолчала ещё.
— Деньги вернула, — сказала она.
— Знаю, ты говорила.
— Она потребовала до копейки. До двух тысяч шестисот пятидесяти.
— Ну, это её деньги.
— Коля. — Светлана остановилась, положила нож. — Ты понимаешь, что я вообще-то не хотела скандала с деньгами? Я хотела просто нормально отметить Новый год.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. — Она снова взяла нож. — Ты думаешь, я из-за денег. Нет. Мне эти три тысячи… вообще не важны. Ты же знаешь.
— Тогда почему?
Светлана некоторое время молчала. На кухне было тепло, пахло горячим, с плиты доносилось тихое бульканье. Николай не торопил её. Он умел ждать, это было в нём самое ценное.
— Помнишь, как она первый раз приехала к маме? — сказала Светлана. — Семнадцать лет назад.
— Помню.
— Она зашла на кухню и сказала маме, что у неё вкусный борщ, но можно добавить немного больше свёклы. Маме. Своей будущей свекрови, при первом знакомстве.
Николай смотрел на неё.
— И?
— И мама засмеялась. И сказала: ты права, Маришенька, я запомню. — Светлана потёрла переносицу. — Маме не нравился её собственный борщ. Понимаешь? Семнадцать лет мама варила этот борщ, и никогда не говорила, что он ей самой не по вкусу. А эта пришла и с первого раза.
— Это хорошо, что она сказала.
— Я знаю, что хорошо. — Голос у Светланы стал тише. — Я знаю, Коля. Я не ребёнок. Я просто… она всегда так. Заходит и сразу находит что-то, что всем нравится. Что-то такое, что я не могу. Потому что я не могу критиковать мамин борщ. Я не смогу никогда. А она смогла. И мама её за это полюбила.
Николай встал, подошёл к ней сзади, положил руку на плечо.
— Свет, — сказал он. — Ты мне сейчас говоришь, что скандал с огурцами и скатертью был потому, что она понравилась маме со своей свёклой?
Светлана не ответила сразу. Смотрела в миску с нарезанными огурцами.
— Не из-за свёклы.
— Из-за чего?
— Из-за того, что мама её любит. По-настоящему. Не как невестку, а как… человека. Звонит ей отдельно. Спрашивает, как дела, не через Витю. А мне не звонит отдельно. Мне звонит, когда нужна помощь.
— Это неправда.
— Правда, Коля. Ты не замечаешь просто.
Он помолчал.
— И поэтому ты устроила всё это с бюджетом?
— Я не устраивала. — Светлана убрала его руку с плеча, не грубо, просто движением. — Я предложила нормальную схему. Поровну. Это честно.
— Это честно. Но ты же сама только что сказала, что не о деньгах.
— Я сказала не о деньгах в плане суммы. Но о том, что она должна была принять мои условия. Хоть раз. Хоть в чём-то. Хоть в такой мелочи.
Николай вернулся на стул. Взял кружку с остывшим чаем.
— А она не приняла.
— Нет. Ни в скатерти, ни в огурцах. Ни в чём.
— Потому что тоже не хотела уступать.
Светлана пожала плечами.
— Значит, мы одинаковые, — сказала она. И это прозвучало не как примирение, а как констатация чего-то неприятного.
Николай допил чай.
— Хочешь, я нарежу мясную нарезку?
— Да, — сказала Светлана. — Нарежь.
И они замолчали. Кухня была тёплая, за окном темнело, где-то уже начинали пускать первые ракеты, хотя до полуночи было ещё часа три.
***
В Москве, в квартире Марины и Виктора, тридцать первое декабря тоже шло своим ходом.
Виктор лежал в спальне с книгой, которую не читал. Температура спала окончательно только вчера, горло ещё побаливало, и он существовал в том мутном послеболезненном состоянии, когда уже не плохо, но и не хорошо, и всё, чего хочется, это тишины и тепла.
Марина накрывала стол. Не праздничный, а просто: поставила две тарелки, красивые, которые обычно доставала по поводу, постелила ту самую белую скатерть с вышивкой. Белая скатерть на кухонном столе смотрелась немного смешно, она это понимала. Но она уже достала её, и убирать было как-то глупо.
Она сделала оливье. Не потому, что любила оливье, а потому, что это было что-то привычное, понятное, то, что делала каждый Новый год, ещё с тех времён, когда отмечала с родителями. Нарезала, перемешала, попробовала. Немного не хватало соли. Добавила.
Потом сделала нарезку: сыр, колбаса, помидоры. Поставила на стол. Посмотрела на всё это и подумала, что стол получился хороший. Тихий, без суеты, без чужих правил. Её стол.
Зашёл Виктор в халате. Посмотрел.
— Красиво, — сказал он.
— Садись, — сказала она.
Он сел. Посмотрел на скатерть.
— Это та, которую ты хотела везти к маме?
— Та.
— Хорошо смотрится.
— Я знаю.
Виктор взял вилку, попробовал оливье.
— Вкусно.
— Ешь.
Они помолчали. За окном небо уже начинало вспыхивать: кто-то в соседнем дворе запустил первый фейерверк, слишком рано, до Нового года оставалось ещё больше двух часов. Но это было красиво.
— Ты злишься? — спросил Виктор.
— На тебя?
— На ситуацию.
Марина подумала.
— Немного, — сказала она. — Я готовилась. Хотела привезти скатерть, сделать нарезки. Всё это. А потом оказалось, что ничего не нужно.
— Но мы всё равно едим.
— Едим, — согласилась она.
— И скатерть лежит на столе.
— Лежит.
Виктор улыбнулся. Не широко, вяло, как улыбаются выздоравливающие люди.
— Марин, — сказал он. — Я понимаю, что тебе с ней тяжело.
Марина подняла глаза.
— Со Светой?
— Да.
— Это не тема для Нового года.
— Я знаю. Просто хочу сказать, что вижу.
Она посмотрела на него. За семнадцать лет она привыкла к тому, что он редко говорит такие вещи. Не потому что не думает, а потому что считает: лучше не трогать. И когда он всё-таки трогал, это всегда было немного неожиданно.
— Вить, — сказала она. — Почему она так? Ты когда-нибудь понимал?
— Как?
— Ну вот это всё. Постоянное.
Он помешал оливье в своей тарелке. Подумал.
— Наверное, потому что она привыкла быть главной. Там, у мамы. А ты появилась и… не стала играть по её правилам.
— Я не из вредности.
— Я знаю. Но она не знает.
Марина молчала. Смотрела на свою тарелку.
— Или знает, — добавил Виктор. — Но не хочет принять.
За окном снова полыхнуло. Розовое, потом зелёное, потом белая рассыпчатая вспышка.
— Ладно, — сказала Марина. — Ешь.
— Уже ем.
Они сидели вдвоём за накрытым столом с белой скатертью, и это было совсем не то, что она планировала. Совсем не тот Новый год, который она представляла. Но стол был её, скатерть была её, оливье был её, и никто не говорил ей, где что поставить и что засчитывается, а что нет.
Она допила чай. Встала, убрала пустые чашки в раковину. Посмотрела в окно на очередной фейерверк.
Не надо было думать о Светлане. Но она думала. Думала о том, почему человек, которого она видит от силы три-четыре раза в год, занимает в её голове столько места. Почему один телефонный разговор про огурцы может испортить ей настроение на три дня. Почему она берёт трубку, уже зная, что разговор будет неприятным, и всё равно берёт.
Витя был прав в одном: она не играла по Светиным правилам. Но и Светины правила были не просто правилами порядка. За ними было что-то другое. Что-то, что Марина понимала слишком хорошо, потому что сама была из этого сделана.
Потребность быть признанной.
Не хвалимой. Именно признанной. Чтобы кто-то посмотрел и сказал: ты здесь своя. Ты не случайная. Ты важная.
Марина не получила этого от Светланы. Никогда. И, скорее всего, уже не получит.
Она вернулась к столу. Виктор задремал прямо за едой, голова чуть склонилась набок, он дышал ровно. Она осторожно забрала у него вилку, поставила на стол, накрыла его плечи пледом, который лежал на соседнем стуле.
Потом села напротив и стала смотреть в окно.
До Нового года оставалось примерно полтора часа.
***
В Подольске стол был накрыт к десяти вечера.
Нина Павловна сидела во главе, довольная и немного печальная одновременно. Светлана разливала по бокалам шипучее. Николай резал хлеб. На столе было всё, что надо: и заливное из «Вкусненького», и салаты, и нарезка, и квашеная капуста в отдельной мисочке, и солёные огурцы. Всё красиво, всё на своих местах.
— Хорошо получилось, — сказала Нина Павловна.
— Ну а как иначе, — ответила Светлана.
— Витю жалко. Что в такой день заболел.
— Ему уже лучше. Марина звонила вчера, говорила, что температуры нет.
— Она звонила тебе? — удивилась Нина Павловна.
— Нет, Вите. Я слышала краем.
— А, ну конечно.
Нина Павловна взяла кусочек заливного. Помолчала.
— Ты скатерть так и не купила? — спросила она.
— Нет. Обошлись старой.
— Хорошо лежит, старая.
— Лежит, — согласилась Светлана.
Она смотрела на стол и думала о том, что сказала Николаю на кухне. Про борщ, про свёклу, про маму. Ей немного было неловко от этого разговора. Не потому что она сказала неправду, а потому что когда говоришь вслух то, что обычно держишь внутри, оно начинает выглядеть иначе. Меньше. Почти смешно.
Мама полюбила Марину за борщ со свёклой. Это звучало как плохая шутка. Но это была правда, и Светлана прожила с этой правдой семнадцать лет, ни разу не сказав её никому вслух, пока сегодня не сказала Николаю случайно, в промежутке между нарезкой огурцов и расстановкой тарелок.
И теперь она не знала, что с этим делать.
Праздновать без Вити и Марины было легче. Это тоже была правда. Стол был её, порядок был её, мама была довольна, Николай спокоен, и никто не спорил про скатерть. Но именно поэтому что-то было не так. Потому что когда всё твоё и всё по-твоему, некому быть против. А когда некому быть против, непонятно, зачем так старалась.
— Свет, — сказал Николай вполголоса, пока Нина Павловна ходила за чем-то на кухню.
— Что?
— Нормально?
— Нормально, — сказала она.
— Точно?
— Точно, Коля. — Она посмотрела на него. — Просто думаю.
— О чём?
— О том, что в следующем году надо сразу решить всё заранее. Чтобы не было этих разговоров.
Николай помолчал.
— Про скатерть?
— Про всё.
Он кивнул. Не стал говорить, что проблема не в организации, что никакой разговор заранее не поможет, если дело не в скатерти и не в огурцах. Он это понимал. Просто промолчал. Потому что был умным человеком, который знал, когда промолчать.
Нина Павловна вернулась с кухни, принесла ещё хлеба.
— Ну что, — сказала она, садясь. — Скоро уже.
— Скоро, — согласилась Светлана.
Она наполнила свой бокал. Посмотрела, как пузырьки поднимаются со дна. Подумала: вот так и проходит всё. Год за годом. Накрываешь стол, споришь про скатерти, обижаешься на мелочи, потом сидишь и думаешь, зачем. Потом снова Новый год, снова стол, снова обиды.
Она не злилась на Марину. Нет, не злилась. Злость требует энергии, а её сейчас не было. Было что-то другое, тихое и неудобное, как камешек в ботинке: понимание того, что Марина тоже не злилась. Что они обе просто не умеют быть вместе без этого вот всего. И, может быть, уже не научатся.
Это было не хорошо и не плохо. Это просто было.
За окном взорвался фейерверк. Яркий, красивый, рассыпался над крышами зелёными и золотыми огнями.
Нина Павловна ахнула:
— Смотрите, смотрите!
Николай встал, подошёл к окну.
— Красиво, — сказал он.
— Красиво, — повторила Светлана.
И смотрела на огни над чужими крышами, и думала о своём, и никому не говорила, о чём.
***
В Москве Виктор проснулся в половине двенадцатого.
Марина сидела у окна с кружкой в руках, смотрела на улицу. В квартире было тихо, только где-то далеко, с соседней улицы, доносились звуки чужого праздника.
— Я уснул, — сказал Виктор виновато.
— Я видела, — сказала Марина.
— Долго?
— Часа два.
— Прости.
— Ешь, — сказала она. — Там ещё оливье.
Он встал, подошёл к столу, сел. Потянулся за вилкой.
— Не убрала?
— Зачем убирать.
Он поел немного, без аппетита, но поел. Марина встала, налила ему горячего чаю, поставила рядом.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
До Нового года оставалось десять минут. Марина включила телевизор, нашла трансляцию с Красной площади, убавила звук. Виктор смотрел без особого интереса, просто чтобы было.
— Марин, — сказал он.
— Что?
— Я думаю, надо будет приехать к маме. После праздников. Когда выздоровею.
— Приедем.
— Без скандалов.
— Витя, я не скандалю.
— Я знаю. Просто… давай приедем и просто побудем.
Марина посмотрела на него. Потом на телевизор. Потом снова на него.
— Давай, — сказала она.
Часы пошли к двенадцати. На экране начался обратный отсчёт. Марина взяла свою кружку, Виктор поднял бокал с соком, потому что с его горлом пить было нельзя.
— С Новым годом, — сказал он.
— С Новым годом, — сказала она.
Они чокнулись. За окном захлопало, загудело, по стенам поплыли отсветы. Белая скатерть лежала на столе, немного сбившаяся с краю, но всё равно красивая.
Марина поправила её краем ладони.
Подумала о Светлане. Не со злостью, просто так. Представила, как та сейчас сидит у маминого стола, раскладывает заливное по тарелкам, говорит что-то правильное и нужное, и мама смотрит на неё с благодарностью. Наверное, так и есть.
И что-то такое было в этой картинке, что-то почти понятное, почти близкое. Как будто, если убрать все эти годы с огурцами и скатертями и разговорами про бюджет, под ними обнаружилось бы что-то похожее. Не симпатия. Не дружба. Просто похожесть.
Марина не стала думать об этом дальше. Встала, убрала со стола пустую тарелку Виктора, ополоснула под краном.
— Ложись, — сказала она. — Тебе надо спать.
— Ещё немного посижу.
— Витя.
— Немного, — сказал он. И улыбнулся той виноватой улыбкой, которой умел разряжать любое напряжение. — Честно.
Она вернулась к окну. Фейерверки ещё шли, один за другим, небо над Москвой было живое, цветное, шумное.
Новый год.
Опять.
