Телефон зазвонил в половину восьмого вечера, когда Наташа уже сняла туфли, налила себе чаю и честно собиралась ни о чём не думать хотя бы час.
— Мам, ты дома?
— Дома, Оленька. Что случилось?
Голос у дочери был особенный. Не тревожный, не грустный, а такой, каким она всегда говорила, когда просила что-то сложное. Чуть выше обычного. Чуть осторожнее. Наташа этот голос знала с детства, с тех пор, когда семилетняя Оля просила разрешения взять котёнка с улицы или остаться ночевать у подруги.
— В общем, тут ситуация, — начала Оля. — У мамы Артёма ремонт. Серьёзный. Они меняют всё, стены ломают, полы, трубы. Рабочие сказали, что раньше трёх недель не закончат.
— Понятно. И?
— Мам, она не может жить там, пока идёт ремонт. Там пыль, шум, всё разобрано.
Наташа поставила кружку на стол. Медленно. Очень медленно.
— Оля, у вас однушка.
— Я знаю, мам.
— Одна комната. Плюс кухня.
— Я знаю, мам. Мы думали, ты могла бы… на три недели. У тебя три комнаты. Ей бы отдельную комнату, она бы тихо. Она нормальная женщина, мам. Она не создаст проблем.
Наташа смотрела в окно. За окном гасло небо, розовое и спокойное. Апрель. Почки на тополях уже набухли, но ещё не раскрылись. Всё стояло на пороге.
— Три недели, — повторила она.
— Да. Максимум три.
— Артём не мог снять ей что-нибудь?
Пауза. Небольшая, но Наташа её услышала.
— Мам, ты же понимаешь, как сейчас с деньгами. Ремонт стоит… в общем, дорого. Снимать ещё квартиру на три недели… это совсем уже.
— Понятно.
— Мам, ты согласна?
Наташа подумала о своей квартире. О том, как она её обустраивала семь лет, с тех пор, как они с Олей переехали сюда. Как выбирала занавески в спальню, светлые, с тонкой полосой. Как нашла наконец диван, который не слишком мягкий и не слишком жёсткий. Как расставила книги по корешкам, а потом перерасставила по авторам. Как утром первого мая каждого года открывала все три окна сразу и слушала, как в квартиру входит весна.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть приезжает.
— Мамочка, ты лучший человек на свете.
— Я знаю, — ответила Наташа. И немного улыбнулась, хотя улыбаться не очень хотелось.
Она допила чай, который уже остыл, и начала в уме перекладывать вещи из гостевой комнаты. Там стояли её коробки, её летние вещи, её старые журналы, которые она всё никак не выбрасывала. Нужно было освободить место. Постелить чистое. Найти запасные полотенца.
Три недели, думала она. Двадцать один день. Это не вечно.
Она не знала тогда, что двадцать один день может быть очень долго.
***
Наталья Сергеевна Громова было пятьдесят два года. Не сорок восемь и не пятьдесят шесть. Именно пятьдесят два, и она не скрывала этого и не афишировала. Возраст существовал, как погода: есть, никуда не деться, живи с ним.
Она работала финансовым директором в среднем торговом предприятии, куда пришла двадцать лет назад рядовым бухгалтером. Поднималась медленно, как хлеб поднимается в печи, без спешки, но уверенно. Научилась говорить коротко и внятно. Научилась не улыбаться, когда не хотела улыбаться. Научилась держать спину прямо даже тогда, когда всё внутри шло в разнос.
Оля родилась, когда Наташе было двадцать пять. Отец ребёнка продержался до трёх лет дочери, потом нашёл себе другую жизнь и уехал в неё без оглядки. Наташа его почти не вспоминала. Не потому что забыла, а потому что помнить было незачем.
Она вырастила дочь сама. Это значило, что в семь утра она уже стояла у плиты, в восемь вела Олю в детский сад, в девять была на работе, в шесть забирала дочь, в семь кормила её ужином, в девять укладывала, а потом сидела над бумагами ещё три часа. Так было несколько лет. Потом стало легче, потом снова труднее, потом опять легче. Жизнь пульсировала, как всегда пульсирует, если в ней есть ребёнок.
Квартиру она купила семь лет назад. Три комнаты на четвёртом этаже, окна на юг и на запад. Она выбирала её три месяца, смотрела двенадцать вариантов, два раза уходила ни с чем и один раз чуть не согласилась на что-то неподходящее просто от усталости. Но удержалась. Дождалась этой. И не пожалела.
В квартире всё было её. Каждая мелочь куплена или выбрана лично. Бледно-зелёные стены в кухне, потому что она читала, что такой цвет успокаивает. Тяжёлые шторы в спальне, чтобы утром не будило солнце. Небольшая библиотека в гостиной, книги стояли ровно, как солдаты на параде. Стол у окна, где она пила кофе по утрам и смотрела, как просыпается двор.
Косметика стояла на специальной полке в ванной, в определённом порядке. Наташа не была тщеславной, но ухаживала за собой внимательно. Крем, который она покупала в небольшом магазине у метро и который стоил прилично. Тоник. Сыворотка. Всё это занимало своё место и никуда не перемещалось.
В холодильнике лежало несколько бутылок хорошего вина. Не для праздников. Просто хорошего вина, которое она пила по бокалу в пятницу вечером. Это была её традиция, и она её соблюдала.
Оля вышла замуж за Артёма три года назад. Наташа видела зятя раза четыре в год, на праздниках. Артём был неплохим, по всей видимости. Инженер. Тихий. Любил футбол и не любил разговоры ни о чём. С Олей они жили ровно, насколько Наташа могла судить, и это уже было хорошо.
Мать Артёма, Тамара Ивановна, Наташа видела дважды. Один раз на свадьбе, второй раз на новогоднем застолье, куда съехались обе семьи. Тамара Ивановна была женщиной шумной, заполняла собой любое пространство, куда входила. Говорила громко, смеялась ещё громче, давала советы, не дожидаясь, когда их попросят. На свадьбе она трижды поправила свадебный торт, не спросив разрешения. На новогоднем застолье рассказала всем, как надо солить грибы. Грибов не было на столе, но это её не остановило.
Наташа тогда подумала: хорошо, что живём отдельно. Хорошо, что встречаемся редко.
Теперь они должны были жить вместе три недели.
Наташа освободила гостевую комнату. Постелила чистое постельное бельё, светлое, в мелкий цветок. Повесила в шкаф запасные вешалки. Положила на тумбочку чистое полотенце.
Она сделала всё правильно. Она всегда делала всё правильно.
***
Тамара Ивановна приехала в воскресенье, в час дня, и привезла с собой два больших чемодана, один поменьше, сумку и пакет с едой.
— Наташенька! — она шагнула в прихожую и сразу же начала оглядываться. — Ой, квартира у тебя ничего. Светло. Только вот плитка в прихожей… это ж светлая? Немаркая, что ли?
— Здравствуйте, Тамара Ивановна. Добро пожаловать.
— Добро пожаловать, добро пожаловать. Ты ж не замёрзнешь меня принимать? Вот хорошо. Я привезла кое-чего, у меня квашеная капуста своя, и огурцы, и варенье. Куда ставить?
— В кухню, пожалуйста.
Наташа показала ей гостевую комнату. Тамара Ивановна осмотрела её, как осматривают купленную, но не очень понравившуюся квартиру.
— Маловато, конечно. Ну ничего, переживём. А ванная у тебя где?
— Вон та дверь.
— А то я с дороги…
Она исчезла в ванной. Наташа стояла в коридоре и слушала, как там открывают краны, двигают что-то по полке, снова открывают краны.
Через десять минут Тамара Ивановна вышла, вытирая руки Наташиным полотенцем, которое висело на крючке у раковины. Вытерла, повесила обратно как попало.
— Хорошо у тебя, — сказала она. — Только ванная маленькая. У меня дома ванная больше была. Ну ничего, куда денешься. Слушай, Наташа, у тебя чайник где?
Они выпили чай. Тамара Ивановна говорила почти всё время. О ремонте, о рабочих, которые не умеют работать, о соседях, которые мешали, о ценах на плитку, о том, что раньше всё было лучше. Наташа кивала и смотрела в окно.
Вечером она прошла в кухню и увидела, что её любимая разделочная доска, деревянная, куплена на рынке в Финляндии восемь лет назад, стоит не на своём месте. Она была повернута другой стороной и чуть сдвинута вправо. Мелочь. Совершенная мелочь. Наташа поставила её на место.
Потом она долго стояла у окна, пила чай и думала, что три недели. Это двадцать один день. Она взрослый человек. Она справится.
***
На второй день Тамара Ивановна переставила специи на кухне.
Наташа держала их в определённом порядке, который ей самой казался логичным: слева соль, перец, рядом паприка, потом всё более редкое, куркума, кориандр, тимьян. Это не было системой, которую она кому-то объясняла. Просто так стояло, и рука сама тянулась куда надо.
Когда она пришла домой с работы, специи были сгрудены в кучку в углу полки, а на освободившемся месте стояла Тамарина банка с квашеной капустой.
— Тамара Ивановна, — сказала Наташа осторожно, — вы не могли бы оставлять мои вещи там, где они стоят?
— Да я же не выбросила! Просто чуть подвинула. Там капусте нужно место.
— Капусту можно поставить в холодильник.
— В холодильник? Она там задохнётся. Капусте нужен воздух.
Наташа поставила специи на место. Капусту переставила на нижнюю полку.
На третий день Тамара Ивановна развесила бельё в ванной. Мокрое, тяжёлое. Несколько вещей упало на Наташину полку с косметикой. Наташа убрала упавшее, протёрла полку, ничего не сказала.
На четвёртый день в квартире стоял запах варёной рыбы. Наташа не очень любила рыбу. Не то что терпеть не могла. Просто не любила. Тамара Ивановна жарила что-то в сковороде, и запах плавал по всем комнатам, оседал на шторах и подушках.
— Вы могли бы предупреждать, когда собираетесь готовить рыбу? — спросила Наташа. — Я бы открыла все окна заранее.
— Да что рыба! — удивилась Тамара Ивановна. — Рыба полезная. Ты вообще рыбу ешь?
— Иногда.
— Вот и ешь. Я нажарила, хватит на нас обеих.
Наташа поблагодарила. Съела немного. Потом час проветривала квартиру, стоя у открытого окна в свитере.
На пятый день Тамара Ивановна нашла в шкафу Наташину любимую шаль, кашемировую, куплена в подарок самой себе на пятидесятилетие. И надела её. Просто так, ходить по квартире. Шаль сидела на ней как-то неправильно, была запахнута с другой стороны, и Наташа смотрела на неё и чувствовала что-то, что даже не могла толком назвать.
— Красивая вещь, — сказала Тамара Ивановна. — Мягкая. Твоя?
— Моя.
— Можно поносить? У меня что-то спина мёрзнет.
— Тамара Ивановна, если вам холодно, я могу принести плед.
— Ну принеси.
Наташа принесла плед. Шаль забрала, повесила обратно в шкаф. Закрыла дверцу. Постояла немного, держась за ручку.
На шестой день Тамара Ивановна позвонила кому-то по телефону, разговаривала в гостиной громко, почти два часа. Наташа сидела на кухне, пила кофе и читала книгу, которую не могла читать, потому что из гостиной доносилось: «Нет, ты слушай, она говорит, а я говорю, ну и что ты думаешь?..»
На седьмой день Наташа обнаружила, что одна из её хрустальных рюмок стоит не в том месте в серванте, а на краешке полки, немного наклонно. Она переставила её. Потом подумала и пересчитала. Рюмок было шесть. Стало пять. Одна исчезла.
— Тамара Ивановна, а вы не видели мою рюмку? Хрустальную. Я храню их в серванте.
— Рюмку? Ой, там одна упала. Я убрала.
— Упала как?
— Ну, я полочку протирала, задела нечаянно. Она не разбилась, просто треснула немного.
— Покажите, пожалуйста.
Тамара Ивановна принесла рюмку. Та была не «немного» треснута. У неё не было ножки. Она была сломана ровно пополам, и нижняя часть лежала рядом.
Наташа взяла обе части. Подержала в руках. Эти рюмки ей привезла подруга Люда из Чехии пятнадцать лет назад. Такие больше не выпускали.
— Ничего страшного, — сказала Наташа.
Она выбросила осколки. Поставила оставшиеся пять рюмок чуть ближе к стенке. Постояла у серванта.
На восьмой день она вернулась домой и почувствовала запах чужих духов в своей спальне. Именно в спальне, куда она Тамару Ивановну не приглашала. Запах стоял у трюмо, у той полки, где лежали её вещи.
Она ничего не спросила. Просто открыла окно в спальне и легла спать с открытым окном, хотя было немного прохладно.
На девятый день она поздно возвращалась с работы, около девяти вечера. В подъезде думала о том, что хочет тихо поужинать, выпить чаю, лечь. Просто лечь и лежать.
Квартира встретила её светом во всех комнатах и телевизором на полную громкость. Тамара Ивановна смотрела какой-то сериал в гостиной, разложив на диване свои вещи. Диван, который Наташа выбирала три месяца, был занят полностью. Тамара Ивановна полулежала на нём в халате, с подушкой под головой. Подушка была из Наташиной спальни.
— Ой, ты пришла, — сказала она, не оборачиваясь. — Ужинать будешь? Я гречку сварила. Там в кастрюле осталось немного.
Наташа разулась, повесила пальто. Прошла на кухню. Гречки в кастрюле было на два-три ложки, с засохшими краями. Она вымыла кастрюлю, достала из холодильника то, что приготовила себе накануне, поела стоя, у окна. Потом прошла в спальню, вынула подушку из наволочки, поменяла её на чистую. Легла.
Из гостиной доносился телевизор. Кто-то кричал в фильме что-то неразборчивое. Смеялась аудитория. Снова кричали.
Наташа лежала на спине, смотрела в потолок и думала о том, что завтра будет десятый день. Это значило, что осталось ещё одиннадцать. Она думала об этом и понимала, что не чувствует привычного утешения от арифметики.
Одиннадцать дней, думала она. Это очень долго.
Она так и не поняла, когда именно заснула. Телевизор всё ещё шумел.
***
Десятый день начался обычно.
Наташа встала в семь, выпила кофе в кухне, пока Тамара Ивановна спала. Это было лучшее время суток, эти сорок минут тишины. Двор за окном был пустой и тихий, голуби ходили по карнизу напротив, солнце только-только доставало до асфальта. Кофе был горячий и хороший. Наташа пила его медленно и ни о чём не думала.
Потом оделась и ушла на работу.
День был обычный. Цифры, совещание, ещё цифры. Звонок от поставщика, письмо из налоговой. Обед за рабочим столом, бутерброд и чай из автомата. В три часа она заметила, что за окном пасмурно, и подумала, что нужно будет взять зонт.
В шесть она вышла из офиса. Зонт всё-таки взяла, хотя дождь так и не начался. Зашла в магазин, купила немного: хлеб, творог, что-то к ужину. Шла домой и думала ни о чём конкретном. Устала. Хотела тишины.
У подъезда она остановилась.
Из окна второго этажа доносился смех. Её квартира была на четвёртом. Она подняла глаза. Свет в гостиной горел. Это обычно. Но на кухне тоже горел. И в прихожей. Все окна светились.
Она поднялась на лифте. Вышла на этаже. Ещё у лифта услышала голоса. Несколько голосов. Женские, все одновременно, перебивают друг друга.
Она открыла дверь своим ключом.
В прихожей стояли четыре пары незнакомых сапог. Женских, разного размера. На полу лежали чужие сумки. Одна из сумок была открыта, из неё торчала какая-то пёстрая ткань.
Из кухни пахло едой. Чем-то жирным и острым.
Наташа разулась. Сняла пальто. Повесила его на свой крючок, который сейчас был занят чужой курткой. Она подвинула куртку и повесила своё пальто.
Прошла в гостиную.
За столом сидели пять женщин. Тамара Ивановна и четыре незнакомые. Все примерно её возраста, шумные, раскрасневшиеся. На столе были тарелки, которые Наташа не вынимала из горки уже несколько лет. Нет, не из горки, из серванта, который с тех пор как она сюда переехала, использовался только для хрусталя и парадной посуды. Хрустальные бокалы, которые стояли там же, сейчас стояли на столе. В каждом было вино. Красное. Наташа смотрела на бутылку и узнала её. Это была одна из тех, что она держала в холодильнике. Не ординарное, не дешёвое. Год и этикетка были ей знакомы.
На столе также стоял судок с салатом из консервированного горошка и колбасы. Блюдо с холодной курицей. Хлеб, нарезанный криво.
— О, Наташа! — Тамара Ивановна не встала. Она только подняла голову и махнула рукой. — Садись с нами! Вот, познакомься, это Галя, Валентина, Зинаида, Нина. Мы тут маленький такой вечерок устроили.
Четыре женщины смотрели на Наташу с разной степенью смущения. Зинаида, кажется, почувствовала что-то первой, потому что начала было подниматься, но Тамара Ивановна жестом усадила её обратно.
— Сиди, сиди, она не против. Наташа, ты же не против? Мы немного. По-тихому.
Наташа не ответила. Она смотрела на стол. Потом перевела взгляд на сервант. В серванте почти ничего не осталось на своих местах. Дверцы были не закрыты.
— Откуда вино? — спросила она.
— Из холодильника взяли, там несколько бутылок стояло, — сказала Тамара Ивановна. — Ты же не пьёшь в будни, я знаю. А нам бы по бокалу…
— Сколько бутылок вы открыли?
— Ну, одну. Может, две. Нина, мы одну или две?
— Одну, — тихо сказала Нина.
— Вот, одну. Чего ты так смотришь, Наташа? Мы же не чужие, мы сваты по сути. Тем более я тебе как раз хотела поговорить. Тут такой разговор есть. Девочки, — она повернулась к подругам, — вот я вам говорила. Ситуация такая. У меня ремонт, и потом мы думали, что раз Артём с Олей в однушке стеснены, то вот… тут три комнаты, и Наташе одной много. Она же работает, её дома и нет почти. Мы думали, что она на дачу могла бы переехать. У неё же дача есть?
— У меня нет дачи, — сказала Наташа.
— Ну, снять что-нибудь. Или у подруги пожить. А тут бы мы с Артёмом и Олей. Нормально бы всем было. Три комнаты на троих…
Что-то произошло у Наташи внутри. Не громко. Не шумно. Просто что-то щёлкнуло и перестало работать. Как часы, у которых кончился завод.
Она поставила свою сумку на пол. Не бросила. Поставила аккуратно, как всегда.
Потом взяла со стола бутылку. Посмотрела на этикетку. Это был её любимый сорт, который она привезла из поездки два года назад и берегла не потому что дорогой, а потому что такого здесь не купишь.
Она донесла бутылку до кухни. Вылила в раковину остаток. Примерно треть бутылки. Вылила не торопясь, наблюдая, как вино темнеет в раковине и уходит в трубу.
Потом вернулась в гостиную.
Все пятеро смотрели на неё молча.
— У вас три минуты, чтобы собраться и выйти, — сказала Наташа. Голос её был спокойным. Ровным. Именно таким, которым она говорила на совещаниях, когда сообщала что-то неприятное, но окончательное. — Если через три минуты вы не выйдете, я вызову полицию. Не угрожаю. Просто скажу, как будет.
Галя встала первой. За ней Валентина. Потом Зинаида и Нина. Они собирались быстро, суетливо, не глядя друг на друга. Кто-то извинился, уже в прихожей, тихо, в никуда. Дверь закрылась.
Тамара Ивановна осталась сидеть.
— Ты что, серьёзно? — спросила она. — Это несерьёзно. Я у тебя живу. Я имею право…
— Вы не имеете права ничего, — сказала Наташа. — Вы живёте здесь по договорённости. Я дала вам комнату, потому что попросила дочь. Это не значит, что квартира ваша.
— Ты так говоришь, будто я чужая! Я мать твоей зятя!
— Зятя нет. Есть зять. — Наташа вздохнула. — Тамара Ивановна, я прошу вас собрать ваши вещи. Все. Прямо сейчас.
— Куда я пойду?!
— Я не знаю. Это не моя задача — знать, куда вы пойдёте.
— Ты выгоняешь меня?! Меня?!
— Да.
Тамара Ивановна поднялась. Она была крупной женщиной, и когда она вставала с возмущением, это было заметно. Она выпрямилась, подняла голову.
— Ты пожалеешь об этом. Ты знаешь, что будет с твоей дочерью, если я расскажу Артёму? Он не простит ей!
— Это их отношения, — сказала Наташа. — Они взрослые.
— Ты бессердечная! Вот ты кто!
Наташа не ответила. Она прошла на кухню, налила себе воды, выпила. Стояла у окна, пока из гостевой комнаты доносились звуки сборов, удары чемоданов о стены, шуршание, что-то упало.
Потом Тамара Ивановна вышла в прихожую с чемоданами.
— Ты это ещё вспомнишь, — сказала она. — Ты ещё поплачешь.
— Может быть, — согласилась Наташа.
Она открыла входную дверь. Подождала.
Тамара Ивановна вышла.
Наташа закрыла дверь. Задвинула щеколду.
Постояла в прихожей. В квартире была тишина. Такая тишина, какой не было десять дней.
***
Она начала убираться. Собрала со стола тарелки. Унесла в кухню. Убрала еду, которую принесли гости. Вымыла хрустальные бокалы, один за другим, осторожно, под струёй воды. Расставила их обратно в сервант. Закрыла дверцы.
Протёрла стол. Поставила стулья ровно. Открыла в гостиной окно.
Апрельский воздух был прохладным и немного влажным. Откуда-то снизу тянуло землёй, как бывает весной, когда земля оттаивает и дышит. Наташа стояла у окна и дышала вместе с ней.
Телефон зазвонил через двадцать минут.
— Наталья Сергеевна, — голос Артёма был ровным, но за ровностью чувствовалось что-то натянутое. — Мама звонила. Она говорит, что вы её выгнали.
— Да, — сказала Наташа.
— Вы… понимаете, что она пожилой человек?
— Шестьдесят три года. Это не старость.
— Она у подъезда стоит с вещами.
— Артём, это ваша мать. Вы можете забрать её прямо сейчас.
— Я не могу взять её к нам, у нас однушка!
— Это ваша задача, не моя.
— Наталья Сергеевна, — в голосе появилось что-то жёсткое. — Я понимаю, что мама, наверное, вела себя… громко. Она такой человек. Но это же не повод…
— Она позвала к себе домой пятерых женщин без моего ведома. Они использовали мою посуду и моё вино. Она рассказывала им, что я уеду на дачу, а в моей квартире будет жить ваша семья.
Тишина.
— Это была просто идея, — сказал Артём наконец. — Разговор.
— В моём доме, без меня, с посторонними людьми. Нет, Артём. Это не разговор.
— Хорошо. — Голос у него стал холоднее. — Я еду.
— Хорошо.
Он приехал через сорок минут. Наташа успела дополнительно протереть подоконники, собрать чужие забытые вещи в пакет и даже начать мыть пол в прихожей.
Дверь она открыла сама. Артём стоял на пороге. Высокий, в куртке, с раздражённым лицом. За ним, на лестничной площадке, стояла Тамара Ивановна. Она смотрела поверх плеча сына с таким выражением, с каким смотрят из-за баррикады.
— Вот её вещи, — сказала Наташа и протянула Артёму пакет с тем, что забыли гости. — И здесь её остальное. — Она кивнула на чемоданы, которые стояли у стены.
— Наталья Сергеевна, — начал Артём, — я хочу, чтобы вы понимали. Это нехорошо. Она же не виновата, что у неё ремонт.
— Я не о ремонте. Я о том, что было сегодня.
— Она просто подруг позвала!
— В чужом доме. Без разрешения хозяйки. С её едой и её вещами.
— Ну, немного вышло за рамки, я согласен. Но это не значит, что надо вот так, посреди ночи, с вещами…
— Артём. — Голос Наташи не изменился. — Я не обсуждаю своё решение.
В этот момент за его спиной раздался телефонный звонок. Артём достал телефон, посмотрел на экран. Оля.
— Одну секунду, — сказал он и ответил. — Да. Да, я у Натальи Сергеевны. Нет, ничего ещё не решили. Мама здесь, да. Слушай…
Наташа слышала голос дочери из трубки. Он звучал чётко и быстро. Артём слушал, потом нахмурился, потом сказал «но это же», потом снова слушал.
— Оля говорит, — произнёс он наконец, убирая телефон. — Что ты забираешь маму к нам.
— Что именно она сказала? — спросила Наташа.
— Она сказала, что я забираю маму к нам домой. Что у нас есть диван. Что я мог бы с самого начала это предложить.
— Она права, — сказала Наташа.
Тамара Ивановна сделала шаг вперёд. Она хотела что-то сказать, набрала воздуха, но Артём повернулся к ней и произнёс коротко:
— Мама, пойдём.
— Но как же…
— Мама.
— Вы оба ещё пожалеете, — сказала Тамара Ивановна. Она смотрела на Наташу, и в глазах у неё было то, что бывает у людей, когда они понимают, что проиграли, но не могут в это поверить. — Это вернётся. Вот увидишь. Когда ты старая станешь, вот тогда…
— Всего доброго, Тамара Ивановна, — сказала Наташа.
Артём взял два чемодана. Тамара Ивановна взяла третий и сумку. Они пошли к лифту. Наташа стояла в дверях и смотрела.
Перед тем как закрылись двери лифта, Тамара Ивановна обернулась. Что-то крикнула, но двери уже сошлись, и Наташа не разобрала. Только увидела движение губ и вздёрнутый подбородок.
Она закрыла дверь. Задвинула щеколду.
***
Стояла в прихожей минуту. Может, три.
Потом пошла в гостевую комнату. Открыла её. Там был беспорядок. Кровать смята, на тумбочке стояли чужие флаконы, какие-то таблетки, упаковка печенья. На полу валялся журнал. В углу, рядом с шкафом, лежала скомканная пакетная сумка.
Наташа сняла постельное. Унесла в ванную. Протёрла тумбочку, выбросила оставленное печенье. Вытерла пол в комнате, открыла окно. Постелила чистое.
Это заняло час.
Потом она вернулась в гостиную. Здесь было уже почти хорошо, но на диване осталась чужая мятость, то, что остаётся после долгого и чужого присутствия. Она взбила подушки. Поправила покрывало. Унесла подушку из своей спальни обратно в спальню.
Потом протёрла кухонную плиту. Кто-то готовил сегодня что-то жирное, и оно заляпало конфорки. Она отмыла тщательно, как всегда, до чистоты, которую можно потрогать рукой.
Собрала мусор из всех корзин. Отнесла в мусоропровод. Вернулась.
Прошлась по всей квартире. Встала посередине гостиной.
Квартира была её.
Не в смысле собственности. Она и раньше была её в этом смысле. Но теперь она снова была её в другом смысле, в том самом, который трудно объяснить словами. В воздухе не было чужого запаха. Вещи стояли на своих местах. Тишина была именно той тишиной, которую она знала.
Она прошла в кухню. Открыла холодильник. Там стояли ещё две бутылки вина. Взяла одну. Откупорила. Налила в один из хрустальных бокалов, который только что вымыла. Отнесла в гостиную.
Открыла большое окно. Апрельский вечер был тёмный, но тёплый, первый по-настоящему тёплый вечер в этом году. Во дворе кто-то шёл с собакой, собака бежала впереди и тянула поводок. Из окна напротив доносилась музыка, что-то едва слышное, без слов.
Наташа села в кресло у окна. Поставила бокал на подоконник.
Позвонила Оля.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Артём привёз её к нам. Она плачет. — Короткая пауза. — Мам, прости. Я не знала, что она так.
— Ты не могла знать.
— Ты злишься?
Наташа подумала. Не на Олю. Не злилась на Олю.
— Нет, — сказала она.
— Мам, она сказала… много всего. Ты не слушай.
— Я не слушаю.
— Ты одна?
— Да. И это хорошо.
— Ну ты… держишься?
— Оля. — Наташа взяла бокал, повернула в руке. Вино было тёмным в хрустале, чуть маслянистым, как и должно быть. — Я в порядке. Правда.
— Ладно. Я тебе завтра позвоню. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, доченька.
Она убрала телефон. Взяла бокал. Сделала первый глоток.
Это было хорошее вино. Не потому что дорогое. Потому что правильное. Потому что сейчас.
Наташа сидела у открытого окна, и апрель входил в комнату медленно, как всегда входит что-то хорошее. Без спешки, не прося разрешения.
Во дворе хозяин отцепил собаку, и та побежала к кусту и начала его исследовать с серьёзностью маленького учёного. Из окна напротив музыка стала чуть громче. Потом чуть тише.
Наташа думала о том, как десять дней она ходила по собственной квартире так, как ходят в чужом месте. Немного осторожно. Немного извиняясь. Прислушиваясь к чужому расписанию, к чужому шуму, к чужим запахам. Уступая место. Уступая время. Уступая собственную кухонную плиту и собственный сервант, и собственные подушки.
Она думала о том, зачем она это делала. Не потому что боялась. Потому что считала, что так надо. Потому что дочь попросила. Потому что так принято. Потому что три недели, это не вечно, можно потерпеть. Потому что хорошие люди терпят.
Но в какой-то момент между «хорошим человеком» и «человеком» пропало нечто важное. И она это почувствовала. Не сразу, не в первый день и не в пятый. Где-то на восьмом, когда легла спать с открытым окном, потому что в её спальне пахло чужими духами.
Она не думала об этом в категориях «права» и «не права». Это были слова для дискуссий, а не для жизни. Она просто знала, что сделала то, что нужно было сделать. И что хорошо, что сделала.
Вино кончилось быстро, почти незаметно. Она встала, чтобы налить ещё, и остановилась у серванта. Провела пальцем по краю одного из хрустальных бокалов, тех пяти, что остались. Бокал был гладким и немного тёплым.
Пять, подумала она. Раньше было шесть.
Она налила второй бокал. Вернулась к окну.
***
Было около одиннадцати, когда она поняла, что не хочет спать, хотя устала. Это бывает так. Тело просит горизонтального положения, а голова ещё работает, перебирает прожитое, как колода карт.
Она думала об Оле.
Оля сделала то, что сделала. Встала на сторону матери. Это было не очевидно, это нельзя было принять как данность. Наташа помнила, как нервничала, пока слушала разговор Артёма по телефону. Как не знала, что скажет дочь. Как не была уверена.
Оля могла занять другую позицию. Могла попросить потерпеть ещё. Могла объяснить, что свекровь пожилая, что так сложилось, что надо сгладить. Оля умела это, умела говорить мягко о том, что требует твёрдости.
Но она не стала. Она позвонила и сказала мужу забрать мать. Коротко и ясно.
Наташа не знала, чего это стоило Оле. Не знала, что происходит сейчас в той маленькой однушке, где на кухне теперь стоят два чемодана и сумка. Как Артём смотрит на жену. Что говорит его мать, плача в единственной комнате. Как Оля с этим живёт.
Она не знала. И не позвонит, чтобы узнать. Не сегодня. Это их жизнь, и её в неё не позвали.
Дочь у неё взрослая. Это Наташа сделала сама, по одной штуке, день за днём, в те годы, когда вставала в семь и ложилась за полночь. Взрослая дочь с собственной головой. Это хорошо. Это то, что нужно.
Она думала об отношениях, которые теперь нужно выстраивать по-новому. С Артёмом. С Тамарой Ивановной. Это будет сложно. Тамара Ивановна не простит. Артём, может, и простит, но будет помнить. Праздники станут другими. Новый год, может быть, они больше не будут встречать вместе. Или будут, но иначе.
Наташа думала об этом и понимала, что не знает, как оно будет. Никто не знает таких вещей заранее. Жизнь идёт вперёд и разворачивается, как дорога за поворотом, она есть, но её ещё не видно.
Главное, что её квартира, её дом, снова принадлежал ей.
Это звучит просто и даже немного смешно, если вдуматься. Квартира всегда юридически была её. Её имя в документах. Её ключи. Её деньги, которые она платила ипотеку семь лет. Но вот поди ж ты. Десяти дней хватило, чтобы она ходила по собственному дому как гость. И одного вечера хватило, чтобы вернуть себе то, что никуда не уходило. Просто временно оказалось задвинуто на вторую полку.
После пятидесяти, думала она, становится понятно, что некоторые вещи не стоят того, чтобы терпеть. Не потому что нет сил терпеть. Силы есть, и немало. А потому что ясно понимаешь: вот это время, эти дни, эти вечера, их у тебя конечное количество. И тратить их на то, чтобы кто-то чужой ходил по твоей кухне и переставлял твои специи, это не мудрость и не доброта. Это просто расточительство.
В молодости она думала иначе. Терпела иначе. Тогда казалось, что терпение это добродетель, что хороший человек всегда найдёт место ещё для одного, ещё для одного неудобства, ещё для одного требования. Что за это зачтётся. Где зачтётся, когда, кем — никто не объяснял, но казалось, что зачтётся. Что это правильно.
Потом выяснилось, что не зачтётся нигде, никогда, никем. Что терпение не конвертируется ни во что, кроме привычки терпеть.
Она не злилась на своё прошлое. Не жалела о нём. Просто сейчас была здесь, в этом кресле, с этим бокалом, с этой тишиной. Пятьдесят два года. Взрослая женщина в своей взрослой квартире.
Это было хорошо.
Она допила вино. Встала. Вымыла бокал. Поставила на место.
Прошла по квартире, выключая свет. В прихожей, в кухне, в гостиной. Зашла в гостевую комнату, посмотрела на застеленную кровать. Завтра надо будет ещё раз проветрить, подумала она. Оставить окно открытым на ночь, пусть войдёт воздух.
Она открыла окно в гостевой. Постояла, слушая, как снаружи тихо. Двор уже почти спал. Собака и хозяин ушли. Музыки из окна напротив не было слышно. Где-то далеко проехала машина.
Наташа прошла в спальню. Разделась. Легла.
Кровать была её. Подушки её. Одеяло её. Потолок над головой её.
Она закрыла глаза.
***
Она проснулась в семь, как всегда. Солнце уже добралось до подоконника в спальне. Тополь за окном стоял в первых листьях, совсем маленьких, зелёных, полупрозрачных на солнце.
Наташа лежала немного, не вставая, и смотрела в потолок. Потолок был белым и ровным. Никаких трещин, никаких пятен. Хороший потолок.
Она встала. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Утреннее лицо, немного мятое, как всегда с утра. Пятьдесят два года. Серебро в волосах там и тут. Никуда не денешься. Но глаза живые, и это главное.
Она сварила кофе. Поставила кружку на стол у окна, на своё место, то самое место, где всегда пила кофе по утрам. В квартире была тишина. Спокойная, не напряжённая. Та самая, которую она знала.
За окном дворник мёл двор. Двигался методично, без спешки. Листья и мусор собирались в кучку. Потом он взял лист и аккуратно смёл всё в совок.
Наташа пила кофе и думала о том, что нужно будет позвонить дочери. Не сейчас, вечером. Спросить, как она. Не извиняться, не объяснять. Просто спросить, как она.
Потом нужно будет разобраться с книжным шкафом, который, кажется, немного сдвинулся за это время, или ей так казалось. Нужно будет купить новый плед, тот, что давала Тамаре Ивановне, лежал теперь на кресле, и Наташа не была уверена, что хочет его там видеть. Нужно будет купить шестую рюмку, если найдётся похожая, или смириться с тем, что пять.
Жизнь была полна этих маленьких «нужно будет». Это было нормально. Это было хорошо.
Кофе кончился. Наташа поставила кружку в раковину, сполоснула. Пошла одеваться.
Сегодня был рабочий день. Совещание в десять, потом отчёт, потом разговор с поставщиком, который она откладывала уже неделю. Обычный день.
Она одевалась и думала о том, что вечером, когда вернётся, в квартире будет тишина. И она откроет окно. И сварит кофе или нальёт чаю. И просто посидит.
Это было всё, что ей сейчас было нужно. Немного. И в то же время ровно столько, сколько нужно.
Она застегнула пальто, взяла сумку, ключи. Подошла к двери. Обернулась.
Квартира стояла тихая и светлая в утреннем солнце. Книги в полку. Занавески ровно. Вазочка на столике у стены, куда она всегда ставила одну ветку, если попадалась красивая по дороге. Сейчас ветки не было, но место было. Вечером купит.
Наташа вышла и закрыла дверь.
Ключ повернулся чётко, как всегда.
***
В пятницу вечером она вернулась домой в половину восьмого. Не потому что задержалась на работе. Просто зашла в книжный, который был по дороге. Там сменилась витрина, и она зашла посмотреть, а потом купила один роман и один сборник стихов, хотя стихи читала редко. Просто что-то зацепило. Название или, может, бумага, плотная и хорошая на ощупь.
В квартире было тихо.
Она разулась, повесила пальто. Прошла в кухню, поставила чайник. Пока закипал, переоделась в домашнее. Выпила чаю. Почитала немного того романа, стоя у окна, это была её старая привычка, читать первые страницы стоя, прежде чем решить, стоит ли садиться.
Стоило. Она села.
Около девяти позвонила Оля.
— Мам, привет. Ты как?
— Хорошо. Читаю.
— Что читаешь?
— Купила сегодня. Ещё не разобралась.
— Понятно. — Пауза. — Мам, я хотела сказать. Ну, в общем… Я понимаю, что было сложно.
— Оля, не надо.
— Нет, я просто хочу сказать. Ты правильно сделала.
Наташа помолчала.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально. Тяжеловато. Артём дуется. Мама его… — Оля вздохнула. — Ну, она такая. Она долго будет дуться. Но это её право.
— Да.
— Артём тоже отойдёт. Просто надо время.
— Ему нужно время, — согласилась Наташа. — Это его мать. Он имеет право злиться.
— Мам, ты вообще… ты удивительная.
— Это я знаю, — сказала Наташа, и они обе немного засмеялись.
— Ладно. Не буду тебе мешать читать. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Оленька.
Она убрала телефон. Посидела ещё минуту с книгой, потом отложила её.
Встала, прошла в кухню. Открыла холодильник. Там стояла последняя из трёх бутылок, та, что осталась после вторника. Хорошая. Правильная.
Она достала её, откупорила. Налила в хрустальный бокал. Один из пяти.
Прошла в гостиную. Открыла окно. Апрельский вечер был тёмным и тёплым. Апрель заканчивался, через несколько дней уже май. Тополь за окном шумел тихо, листья уже не маленькие, настоящие.
Она поставила бокал на подоконник. Облокотилась рядом. Смотрела во двор.
Внизу кто-то сидел на лавочке. Пожилая женщина, Наташа её не знала. Соседка, наверное. Сидела спокойно, без телефона, просто сидела и смотрела в ту же темноту, в которую смотрела Наташа сверху. Может быть, думала о чём-то. Может, ни о чём. Апрель думается хорошо, если не мешать ему.
Наташа взяла бокал.
Вино было тёмным и тёплым в хрустале. Немного терпким и чуть сладким. Именно таким, каким должно быть в пятницу вечером, когда всё наконец на своих местах.
Она сделала глоток.
За спиной была её квартира. Книги на полке, занавески ровно, специи в правильном порядке, все пять рюмок и все шесть хрустальных бокалов, нет, пять бокалов, шесть не было, было пять. Это теперь так. Пять.
Жизнь шла дальше. С Тамарой Ивановной, может, ещё когда-нибудь встретятся, на каком-нибудь Олином дне рождения. Артём успокоится или не успокоится, это его дело. Оля будет жить свою жизнь и иногда звонить вечером. Всё это было. Всё это будет.
А здесь, в этой квартире, в этой тишине, была она.
Наташа стояла у открытого окна, и апрельский воздух входил в комнату без спросу, как ему и положено, как всегда, каждую весну, в квартиру, которая была её.
Внизу соседка встала с лавочки и пошла домой. Медленно, не торопясь. Завтра суббота.
Наташа допила вино.
Поставила бокал на место.
— Хорошо, — сказала она вслух. Тихо. Почти про себя.
Никто не ответил, но этого и не требовалось.
