— Ты опять не позвонила вчера, — сказала Ирина, и в голосе её было не раздражение, нет, а что-то вроде усталой терпеливости, с которой доктор говорит с трудным пациентом. — Я ждала до одиннадцати.
— Я была занята.
— Мам. Ты никогда не бываешь занята в девять вечера.
Я стояла у плиты и помешивала гречку. Гречка булькала. Ирина сидела за столом, как всегда прямо, как всегда немного напряжённо, и смотрела в мою спину. Я это чувствовала, даже не оборачиваясь.
— Я читала.
— Что читала?
— Книгу.
Она помолчала. Потом сказала ровно:
— Ты не хочешь со мной разговаривать.
— Ирочка, я варю тебе гречку с грибами. Это разговор?
Она не ответила. А я продолжала мешать, хотя мешать уже было незачем. Просто надо было куда-то деть руки.
Вот так это и начиналось. Не с чего-то большого, а с маленького, почти незаметного. С того, что мать не позвонила вечером дочери. С того, что дочь приехала утром в субботу, потому что почувствовала: что-то не так. Ирина всегда это чувствовала. Мы с ней похожи в этом, хотя она никогда не соглашается.
Меня зовут Анна Петровна. Шестьдесят один год. Живу во Владимире, в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже, в доме, которому уже столько лет, что штукатурка на подъезде осыпается слоями, как кожа на обгоревшей руке. Окна выходят на тополя. Летом от тополей летит пух. Я привыкла.
Ирина. Тридцать семь лет, кардиолог, работает в областной больнице. Стрижка короткая, всегда чуть взволнованные глаза, руки врача, которые умеют делать два дела одновременно. Замужество откладывала, как откладывают неприятный разговор. Я её не торопила. Я вообще не торопила, потому что у неё было два выкидыша, и я знала, что ей и без того нелегко. После второго она три месяца не приходила ко мне. Потом пришла. Сели за стол, выпили чаю, и она сказала: «Мам, я устала». Больше ничего. Я налила ещё.
А потом появился Олег.
Он появился в марте, когда ещё лежал серый снег вдоль обочин и воздух пах сыростью и старой листвой. Ирина позвонила вечером и голосом, в котором я не сразу узнала её голос, сказала, что познакомилась с человеком. Риелтор, сорок два года, разведён. «Мам, он интересный». Я спросила, как его зовут. «Олег». Пауза. «Олег Юрьевич Карпов».
Риелтор. Ну ладно.
Первый раз я увидела его через три недели. Ирина привела его на ужин. Он принёс цветы, хорошее вино, которое я всё равно не открыла, и улыбку, которая, как дорогой пиджак, сидела чуть слишком ровно. Высокий, темноволосый, с приятным лицом, в котором всё было на своём месте: нос, подбородок, брови, всё. Он сел напротив меня, положил руки на стол и сказал:
— Анна Петровна, я много слышал о вас. Ирочка вас обожает.
«Ирочка». Она терпела только от меня это имя.
Я спросила, чем занимается. Он рассказал про агентство, про сделки, про рынок недвижимости. Говорил складно, с юмором, вставлял уместные паузы. Ирина смотрела на него, и я видела: она довольна. Она хотела, чтобы мне понравилось. Я улыбалась.
Но было одно. Он ни разу не посмотрел мне в глаза. Говорил — смотрел чуть мимо, в стену за моим плечом, в тарелку, в окно. Это не было стеснением. Стеснение выглядит иначе: человек отводит взгляд, потом возвращает, снова отводит. А этот просто никогда не встречался взглядом. Как будто в глаза смотреть ему было попросту неинтересно.
И ещё. Ирина начинала фразу, он подхватывал её на середине. Мягко, весело, но неизменно. Она говорила: «Мы были в прошлые выходные на выставке», а он уже продолжал: «Замечательная экспозиция, кстати, Анна Петровна, вы разбираетесь в живописи?» И Ирина умолкала с лёгкой улыбкой, как будто так и задумано.
Я замечала. Помалкивала.
Тамара, моя подруга. Мы знакомы двадцать восемь лет. Она живёт в соседнем подъезде, на третьем этаже, и иногда я слышу, как скрипит её дверь утром. Тамара Ильинична Селезнёва, пятьдесят девять лет, вдова уже семь лет. Муж у неё был хороший человек, умер от инфаркта прямо на рыбалке. Тамара горевала долго, по-настоящему. Потом оттаяла. У неё была дача в Судогодском районе, небольшая, но ухоженная, с яблонями и грядками с клубникой. Она ездила туда каждое лето и возвращалась с ведёрком варенья. Я такого варенья нигде больше не пробовала. Яблочное с корицей.
Мы пили чай почти каждый день. Иногда у меня, иногда у неё. Говорили про всё: про внуков соседок, про погоду, про телевизор, про то, как дорожают продукты, и как ноги болят с возрастом, и как хорошо было раньше, хотя на самом деле и раньше было непросто. Тамара умела слушать. Это редкость в людях.
Когда я рассказала ей про Олега и про своё ощущение от первого знакомства, она покивала:
— Бывают такие мужчины. Обаятельные, но скользкие. Приглядишься, мол.
— Ирина довольна.
— Ну и хорошо. Может, я ошибаюсь, может, и ты ошибаешься. Поживём, увидим.
Вот именно: поживём. Увидим.
В июне Ирина объявила, что беременна. Восемь недель. Она сказала это по телефону, и я слышала, как у неё в голосе дрожит что-то тонкое, как натянутая нитка. Два выкидыша за спиной. Конечно, она боялась. Я приехала к ней в тот же день, мы сидели на кухне, и она держала чашку обеими руками. Олег был на работе.
— Мам, мы с Олегом хотим пожениться. До родов.
Я смотрела на неё. На её руки. На то, как она сжимает чашку.
— Ты счастлива?
— Я боюсь, — сказала она честно.
— Это разные вещи.
— Я знаю. Но и то, и другое правда.
Свадьба была маленькая, в сентябре. Ресторан, двадцать человек. Я надела серое платье, Тамара пришла в бордовом. Олег был весел и обходителен. Он поднял тост за меня, назвал меня «второй мамой», и кто-то за столом умилился. Я выпила воды.
Тамара потом, уже в такси, сказала:
— Ничего мужчина. Красивый.
— Да, — согласилась я.
— Ты всё равно ему не доверяешь.
— Я улыбалась весь вечер.
— Это я заметила, — сказала Тамара.
Октябрь. Ноябрь. Ирина работала до последнего, как все врачи, которые считают, что болезнь существует только у других. Живот у неё рос медленно, осторожно, как будто и сам побаивался. Она звонила каждый вечер. Я ждала этих звонков, как чего-то обязательного, вроде утренней таблетки.
Олег заходил ко мне раза три за осень. Привозил продукты, которые я не просила, спрашивал, не нужно ли починить кран. Кран был в порядке. Он сидел на краю дивана, смотрел на телевизор, который я не включала, и улыбался. Я предлагала чай. Он соглашался. Мы пили чай в почти полном молчании, которое он заполнял историями о рынке недвижимости. Я слушала. Кивала.
Один раз он спросил:
— Анна Петровна, а вы давно знакомы с Тамарой Ильиничной?
Вопрос был как будто между делом. Я ответила, что давно.
— Хорошая женщина, — сказал он. — Она одна живёт, да? Муж умер?
— Уже семь лет.
— Тяжело, наверное. Одной.
Я посмотрела на него. Он смотрел в окно.
— У неё много друзей, — сказала я.
— Это хорошо, — кивнул он. — Это очень хорошо.
Тогда я ещё не придала этому значения. Ну спросил. Вежливость. Интерес к жизни тёщи и её окружению. Бывает.
В феврале Ирина улетела в командировку. Три недели, Санкт-Петербург. Какой-то большой кардиологический форум, потом практика в клинике. Она позвонила мне накануне отъезда:
— Мам, со мной всё хорошо, я уточнила у Людмилы Сергеевны, она говорит, в моём сроке летать можно, но только без пересадок.
— Двадцать четыре недели, — сказала я.
— Мам.
— Я ничего не говорю.
— Вот именно, что говоришь, но молча. Я тебя знаю.
Я промолчала. Настоящее молчание, не многозначительное.
— Олег будет здесь, если что. Он обещал к тебе заглядывать.
— Не надо.
— Мам, пожалуйста.
— Хорошо, — сказала я. — Лети. Береги себя.
Она улетела в понедельник утром. В среду ночью, в начале второго, я проснулась от того, что за окном хлопнула дверь подъезда. Живу я давно и сплю чутко: каждый шорох в этом доме у меня где-то внутри записан. Дверь подъезда хлопает по-своему у каждого дома, наш хлопает с металлическим лязгом, который не спутаешь.
Я не знаю, зачем встала. Наверное, просто возраст: встаёшь ночью и сам не знаешь зачем. Подошла к окну, подняла уголок занавески.
На улице был свет фонаря и мокрый снег. Из Тамариного подъезда выходил мужчина. Высокий. Темноволосый. В пальто, которое я видела раньше.
Я убрала занавеску. Стояла в темноте и слушала, как он идёт по тропинке. Машина завелась. Уехала.
Я вернулась в постель. Не спала до утра. Смотрела в потолок, где тени от фонарей двигались по штукатурке.
Утром я позвонила Тамаре.
— Как ты? — спросила она сразу.
— Хорошо. Спала плохо.
— У меня тоже ноги гудят, погода меняется.
— Заходи сегодня на чай.
— Я занята, — сказала она. — Завтра?
Тамара никогда раньше не была занята в четверг. Четверг у нас был чайный день. Всегда.
— Завтра так завтра, — сказала я.
Повесила трубку. Сидела за столом. Поставила чайник. Смотрела, как он нагревается.
Надо было проверить. Я не люблю это слово: «проверить». В нём что-то унизительное. Как будто ты уже не доверяешь человеку, а только ищешь подтверждение тому, что уже знаешь. Но я всё равно пошла.
В пятницу я пришла к Тамаре под предлогом, что принесла варенье. Своё варенье, не её, крыжовниковое. Она открыла дверь, обрадовалась, пустила. Квартира была как всегда: немного беспорядочно, но по-домашнему. Мы прошли на кухню. И вот тут.
На столе, среди журналов и старой газеты, лежала зажигалка. Небольшая, матовая, серебристая. С гравировкой. Я знала эту зажигалку. Я сама покупала её на день рождения Ирины два года назад. На боку три буквы: «И.А.К.» Ирина Андреевна Карпова, уже по мужу.
Тамара говорила что-то про погоду. Я слушала и не слушала. Смотрела на зажигалку.
— Тамар, ты откуда взяла такую зажигалку? Ты же не куришь.
Она посмотрела на стол. Секундная заминка, такая маленькая, что другой бы не заметил. Но я заметила.
— А, это. Нашла где-то. Не помню.
— Красивая.
— Ну да, — она убрала зажигалку в ящик. — Чай будешь?
— Буду, — сказала я.
И мы пили чай. Говорили про погоду. Про её колено. Про то, что в магазине у дома снова сменился хозяин. Я улыбалась ровно столько, сколько нужно. Ушла через час.
Домой шла медленно. Снег уже стаял, но земля была сырая, и каждый шаг давался с небольшим усилием. Я думала только об одном: Ирина носит ребёнка. Двадцать четыре недели. Два выкидыша. Врачи сказали: никаких потрясений, никаких стрессов, беречься от волнений, как от сквозняка.
Это было в феврале. До родов оставалось примерно четыре месяца. Я посчитала. Выдохнула. И решила ничего не говорить.
Это было самое тяжёлое решение в моей жизни. Не потому что мне хотелось кричать и разоблачать. А потому что молчать про такое, когда всё это крутится у тебя внутри как жёрнов, это не молчание, это особая работа. Ею я и занялась.
Борис Михайлович Федотов. Я нашла его через объявление в интернете. «Частный детектив. Опыт работы в МВД двадцать два года. Конфиденциально. Недорого». Позвонила. Голос оказался немолодой, чуть хрипловатый, с паузами в нужных местах. Мы встретились в кафе на улице Большой Московской. Он пришёл в клетчатой рубашке и куртке, которую, видимо, носил уже давно. Седые усы. Тихие глаза, в которых было что-то от тех людей, которые много видели и перестали удивляться.
— Анна Петровна, — сказал он, выслушав меня. — Если он аферист, следы будут. Такие не работают в одном городе. Дайте мне неделю.
— Сколько будет стоить?
Он назвал сумму. Я согласилась. Он записал имя, фамилию, дату рождения Олега и ушёл, оставив едва початую чашку кофе.
Через восемь дней он позвонил.
— Встретимся? — спросил он.
— Да. Где?
— Там же.
Мы снова сидели в том кафе. Он положил на стол тонкую папку. Я не стала раскрывать при нём, спросила:
— Что нашли?
— Три города. Ростов-на-Дону, Воронеж, Кострома. В каждом городе остались долги. В двух случаях бывшие жёны или подруги брали кредиты под его объяснения. Суммы разные, но в сумме прилично. У него сейчас долг перед частными лицами около трёх миллионов рублей. Числится как риелтор, агентство оформлено на другого человека. Карпов Олег Юрьевич, тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения, в базах есть. Дважды привлекался к гражданской ответственности. Уголовного не было, ловкий.
— А здесь? Во Владимире?
Он сделал паузу.
— Здесь сложнее. Он пришёл в город год назад. Первые месяцы тихо. Потом ваша дочь. Это основная линия. Но параллельно, — он кашлянул, — есть ещё одна женщина. Соседка ваша, Селезнёва Тамара Ильинична.
— Я знаю.
Он поднял на меня глаза:
— Знаете?
— Продолжайте.
— Он убедил её продать дачу. В декабре она продала. Сказала соседям, что на ремонт квартиры. Деньги, судя по всему, ушли ему. Сейчас идут переговоры по кредиту под квартиру. Она уже обратилась в банк. Он ей говорит про совместный бизнес. Посреднические услуги в недвижимости, якобы у него есть клиенты.
Я смотрела на папку.
— У вас там всё подтверждено?
— Насколько возможно без официального расследования. Копии данных из открытых источников, сведения от бывших знакомых, один разговор с женщиной из Воронежа. Она подтвердила схему.
Я взяла папку. Положила в сумку.
— Спасибо, Борис Михайлович.
— Анна Петровна, вы что-то предпримете?
— Да, — сказала я. — Но не сейчас.
Он посмотрел на меня с тем же тихим взглядом:
— Понял.
Мы попрощались у выхода. Я пошла домой пешком, хотя было холодно. Шла и думала о дочери. О том, как она сидела с чашкой в руках и говорила «я боюсь». О двух маленьких потерях, которые остались у неё внутри, как незаживающие царапины. О том, что сейчас ей двадцать четыре недели, потом будет двадцать восемь, потом тридцать два, потом тридцать шесть. И каждую неделю внутри неё растёт человек, который пока ещё ни о чём не знает.
Я пришла домой. Убрала папку в ящик комода под стопку полотенец. Поставила чайник. Сидела и смотрела в окно на тополя, которые ещё стояли голые, без листьев.
Тамаре я больше не звонила первой. Если она звонила, я отвечала. Говорила коротко, ровно. Она несколько раз предлагала зайти. Я находила причины.
— Что с тобой? — спросила она как-то в марте.
— Устала немного. Давление.
— Надо к врачу.
— Запишусь, — сказала я.
Она, может быть, что-то чувствовала. А может, и нет. Некоторые люди умеют не замечать того, что неудобно замечать.
Ирина вернулась из командировки в конце февраля, немного усталая, но довольная. Живот стал заметнее. Она привезла мне книгу про садоводство и шарф. Мы сидели у неё дома, ели суп, который она сварила из того, что нашла в холодильнике, и разговаривали про форум, про коллег, про петербургские набережные.
Олег был дома. Он накрыл на стол, пока мы разговаривали, потом сел рядом с Ириной и взял её за руку. Это было сделано красиво. Я смотрела на его руку, держащую руку моей дочери, и думала о папке в комоде.
— Как у вас тут без меня? — спросила Ирина.
— Спокойно, — сказал Олег. — Заходил к Анне Петровне один раз, всё хорошо.
Он не заходил. Ни разу за три недели. Я это запомнила, но не поправила.
— Мам, тебе не скучно одной?
— У меня огород планировать надо.
Она засмеялась:
— Мам, ещё февраль.
— В феврале и планируют.
Апрель. Срок у Ирины уже тридцать две недели. Она перешла на более лёгкий режим в больнице, почти не дежурила ночами. Иногда заезжала ко мне просто так, без звонка, садилась на диван и молчала. Я не спрашивала. Наливала чай, приносила что-нибудь к нему, садилась рядом. Иногда она говорила, иногда нет.
Однажды, в середине апреля, она сказала:
— Мам, иногда мне кажется, что Олег… не знаю. Как будто его нет рядом, даже когда он рядом.
Я поставила кружку.
— Расскажи.
— Не знаю, как объяснить. Он всегда вежливый, всегда правильный. Но иногда я смотрю на него и не понимаю, о чём он думает. Вообще.
— Ты с ним говорила?
— Говорила. Он сказал, что устал с работы.
— Ну и?
— Ну и всё. Я решила, что мнительная. У меня срок, гормоны, — она усмехнулась, — сама знаешь.
Я не сказала ничего. Взяла её за руку. Она посмотрела на меня:
— Ты что-то знаешь?
— Я знаю, что ты умная женщина, — сказала я. — И что сейчас тебе нужно спать достаточно и есть нормально.
Она вздохнула:
— Ты всегда уходишь от ответа.
— Я всегда стараюсь не навредить.
Это была правда. Самая честная правда, которую я ей тогда могла сказать.
Май. Тридцать шесть недель. Ирину положили в больницу на сохранение, как они это называют, плановая госпитализация перед родами. Олег навещал её через день. Я навещала каждый день. Мы с ним несколько раз пересекались в коридоре: раскланивались, он говорил что-то нейтральное, я отвечала.
Он ни разу не спросил меня: «Как вы думаете, всё будет хорошо?» Люди, которым не всё равно, спрашивают это. Или хотя бы смотрят с беспокойством. Он смотрел с вежливым интересом, как на незнакомца в автобусе.
Алёша родился в двадцать четвёртого мая. Три килограмма двести граммов, сорок девять сантиметров, громкий голос. Ирина написала мне в пять утра: «Мам, всё хорошо. Мальчик». Я сидела на краю кровати и смотрела в телефон. Потом встала, умылась, оделась и поехала в больницу, хотя было ещё рано и меня бы не пустили.
Я сидела на лавочке у входа и ждала. Птицы уже орали во всё горло, липы только начинали зеленеть. Небо было того цвета, который бывает только ранним утром в конце мая, когда даже воздух кажется новым.
Через месяц Олег исчез.
Точнее, сначала позвонила Ирина. Конец июня, Алёше шёл уже второй месяц.
— Мам, Олег уехал в командировку в Москву. Должен был вернуться вчера. Трубку не берёт.
— Давно не берёт?
— Со вчерашнего утра.
Я помолчала.
— Иди к нотариусу и проверь, нет ли на тебе или на квартире никаких обязательств. Сегодня же.
— Мам, что ты такое говоришь, он просто…
— Ирочка. Сегодня же.
Она замолчала. Потом сказала тихо:
— Ты знала.
Не спросила. Сказала.
— Я знала не всё. Но достаточно.
— Почему не сказала?
— Потому что тебе было двадцать четыре недели.
Долгая пауза.
— Мам.
— Да.
— Я приеду.
— Я жду.
Она приехала через два часа. Алёша спал в переноске, она принесла его с собой. Поставила переноску на диван, сама села напротив меня за стол. Я достала папку из комода. Положила перед ней.
— Здесь всё, что мне удалось узнать. Три города до вас. Женщины с кредитами. Долги на три миллиона. Данные из базы риелторов-мошенников, там его фамилия есть. И фотографии. Он был не только с тобой.
Я не сказала, что на фотографиях Тамара. Я сказала: одна из. Частный детектив, который работал со мной, сделал несколько снимков возле её подъезда. Ирина смотрела на них молча. Лицо у неё было такое, как бывает, когда человек уже внутри всё понял, а снаружи ещё держится.
— Это когда я была в командировке?
— И до того.
Она закрыла папку. Посмотрела на Алёшу. Он спал, держа маленький кулак у щеки.
— Мам, почему ты просто не сказала мне?
— Потому что я не знала, как ты среагируешь. И потому что он сам бы ушёл.
— Как ты это знала?
— Таких людей не удерживают. Они сами уходят, когда берут своё. Мне нужно было только, чтобы ты к этому моменту была здорова. И ты здорова. И Алёша здоров.
Она долго молчала. Потом сказала, и голос у неё был странный, не плаксивый, не злой, просто очень усталый:
— Ты прожила всё это одна.
— Да.
— Это же.
— Это моё дело, Ирочка.
Она заплакала не сразу. Сначала встала, поставила чайник, достала чашки. Потом всё-таки села и тихо заплакала, зажав ладони между коленями, опустив голову. Я сидела рядом. Не гладила по голове, не говорила «ну-ну». Просто была рядом, пока чайник закипал.
Документы она собирала три недели. Нотариус, адвокат, суд. Квартира была оформлена на неё, Олег там только числился как муж. Это упростило ситуацию. Развод прошёл заочно. Он так и не появился.
В августе Ирина с Алёшей переехала ко мне. Временно, как она сказала. Но я знала, что временно может быть долго, и была этому рада.
А потом пришла Тамара.
Это было в сентябре. Я открыла дверь, и она стояла на пороге. Я не видела её несколько месяцев, мы почти не общались с марта. Она похудела, это было заметно сразу. Лицо серое, под глазами тёмные полукружья. Пальто висело на ней как на вешалке.
— Аня, — сказала она. — Можно войти?
Я посмотрела на неё секунду. Потом отступила в сторону.
— Войди.
Мы прошли на кухню. Ирина была в больнице, Алёша у меня с нянечкой, молодой девушкой из соседнего двора. Нянечка сидела с ним в комнате. Мы с Тамарой остались на кухне вдвоём.
Она не садилась. Стояла у окна, держала в руках сумку.
— Аня. Я знаю, что ты знаешь.
— Хорошо.
— Он взял все деньги за дачу. И кредит под квартиру. Банк уже прислал уведомление, через два месяца начнутся торги. Я не могу платить.
Я смотрела на неё. Молчала.
— Он пропал. Я не могла дозвониться, потом поняла, что номер отключён. Аня, я не знала, что он такой. Я думала…
— Что ты думала?
Она подняла глаза. В них было что-то, что мне не хотелось называть вслух, потому что у него не было правильного имени. Не страх, не стыд. Что-то более сложное.
— Я думала, что он ко мне по-настоящему. Что я нужна.
Я ждала.
— Аня, у меня нет никого. Я одна. Ты понимаешь, как это, когда человек смотрит на тебя и ты ему нужна? Когда давно уже никто не смотрит?
— Понимаю, — сказала я.
— Тогда ты понимаешь, что я…
— Тамара, — я перебила её. Мягко, но перебила. — Он был мужем моей дочери. Когда она носила ребёнка.
Она замолчала.
— Ты знала, что он её муж. Ты пила у меня чай и знала. Ты говорила мне, что он «ничего мужчина, красивый», и знала.
— Я не думала, что это так серьёзно…
— Это не про серьёзность, — сказала я. — Это про то, что ты знала, чья это жена и чей ребёнок. И выбрала. Это твой выбор, Тамара.
Она открыла рот. Закрыла.
— Я не могу тебе помочь, — сказала я. — Не потому что не хочу. Потому что то, что произошло, нельзя закрыть деньгами или прощением. Ты сделала то, что сделала. Я сейчас выбираю своих.
— Аня…
— Я слышу тебя. Тебе тяжело. Я это понимаю. Но помочь не могу.
Она постояла ещё немного. Потом взяла сумку, пошла к двери. На пороге обернулась:
— Ты никогда не прощаешь?
— Я прощаю, — сказала я. — Но прощение не значит, что всё как прежде.
Она ушла. Я закрыла дверь. Постояла у неё, прислонившись лбом к холодному дереву. Из комнаты послышался голос нянечки, что-то ласковое, детское. Алёша что-то ответил, какой-то звук, бессмысленный и радостный.
Я пошла мыть посуду.
Потом стало известно, что у Тамары снова открылся туберкулёз. Лечилась она давно, ещё в молодости, и всё, казалось, ушло. Но тут вернулось. Видимо, нервы и плохое питание сделали своё дело. Об этом рассказала соседка с пятого этажа. Квартиру Тамары банк действительно выставил на торги к декабрю. Она уехала в Муром, к какой-то дальней родственнице. Говорили, что живёт в коммунальной квартире, работает уборщицей в больнице.
Я слышала всё это краем уха, от соседок. Не искала специально, но и не убегала от разговоров.
Ирина как-то спросила:
— Мам, ты знаешь, что с Тамарой?
— Слышала.
— Она к тебе приходила?
— Да.
— И?
— И ничего. Мы поговорили. Она ушла.
Ирина посмотрела на меня:
— Ты не жалеешь?
Я подумала честно. Не для неё, для себя.
— Нет. Но и радости нет.
— Это странно.
— Это нормально.
Ирина помолчала.
— Мам, она же была твоей подругой. Двадцать восемь лет.
— Я знаю сколько лет.
— Тебе не.
— Ирочка, — я посмотрела на неё. — Я выбрала тебя. Это не значит, что мне легко. Это просто выбор.
Зима прошла, как проходит зима во Владимире: медленно, серо, с редкими солнечными днями, которые ценишь именно потому, что их мало. Алёша рос. Это самое точное слово: рос, как растут растения, заметно только если отойти и посмотреть. Мы с ним подружились на почве взаимного молчания. Он ещё не говорил, только смотрел большими светлыми глазами, и я с ним разговаривала, рассказывала всякое, про огород, про зиму, про то, как нужно выбирать сорт помидоров для открытого грунта.
Ирина работала. Сначала осторожно, потом всё больше. Она была хорошим врачом. Это я говорю без материнской пристрастности, просто знаю. Её пациенты её ценили. Она возвращалась домой уставшей, но живой, и ужинала с нами за столом.
В марте она познакомилась с Павлом.
Он позвонил сам, нашёл её номер через общих коллег. Инженер, сорок четыре года, вдовец, двое детей в Москве. Приехал во Владимир по работе, остался. Она рассказала мне о нём через две недели после знакомства, просто, без торжественности.
— Мам, мы с одним человеком несколько раз поговорили. Он хороший.
— Расскажи.
— Павел. Инженер. Спокойный. Смешной иногда. Говорит мало, но по делу.
— Это хорошо.
— Мам, ты не будешь его проверять через детектива?
Я посмотрела на неё. В её голосе была смесь шутки и не шутки.
— Если ты будешь умной, не понадобится, — сказала я.
Она засмеялась. Первый раз за долгое время.
Я познакомилась с Павлом в апреле. Он приехал на ужин, принёс Алёше деревянную лошадку. Не красивую ярмарочную, а простую, самодельную, видно было, что сам вырезал. Алёша взял её двумя руками и долго смотрел.
Павел был невысокий, коренастый, с большими руками мастерового. Смотрел в глаза сразу, с первой секунды. Это я заметила первым.
— Анна Петровна, Ирина много вам рассказывает о вас… то есть, простите, она много мне рассказывала о вас.
— Ничего страшного, — сказала я. — Заходите, мойте руки, будем есть.
Он засмеялся. Нормально засмеялся, не красиво, а по-настоящему.
Потом, когда Алёша уснул, а Ирина мыла посуду, Павел сидел за столом и пил чай. Молчал. Не заполнял тишину. Я сидела напротив и думала, что, вот, бывает же так просто.
— Как вам нравится Владимир? — спросила я.
— Хороший город. Тихий. Мне нравятся города с историей.
— Вы здесь надолго?
Он посмотрел на меня, потом на дверь, за которой была Ирина, и сказал спокойно:
— Это будет зависеть не только от меня.
Я кивнула.
— Понятно.
Огород я начала в апреле, как только земля подсохла. Это всегда помогало мне думать. Не думать о чём-то конкретном, а вот такое, рассеянное думание, когда руки заняты, а голова идёт куда-то своим путём. Сажала помидоры, перец, несколько грядок под огурцы. Зелень. Редиску, которую никто не ест, но она всегда первая, и это само по себе радость.
В саду, когда вскапываешь землю и чувствуешь, как она поддаётся под лопатой, и пахнет прелым листом и сыростью, думать получается честнее, чем за столом. Я думала о Тамаре.
Думала и не могла решить, что именно я к ней чувствую. Злости не было уже давно. Что-то вроде усталой пустоты. Как комната, где долго жили и откуда вынесли мебель. Стены те же, но пустовато.
Двадцать восемь лет. Мы знали друг друга так долго, что некоторые вещи стали общими. Привычки, воспоминания, способы говорить. У нас было одно и то же отношение к некоторым вещам, например, мы обе не любили, когда люди говорят «не обижайся», вместо того чтобы объяснить, зачем обидели. Мы обе любили первый снег. Обе умели молчать рядом, не заполняя паузу словами.
Она выбрала. Это так. И я выбрала. Это тоже так.
Но пустота осталась.
Борис Михайлович позвонил в мае, почти через год после нашей работы вместе.
— Как у вас дела, Анна Петровна?
— Хорошо. У внука первый зуб.
Он засмеялся в трубку:
— Важное событие. А по тому делу, — он всегда говорил «по тому делу», не называя имён, — всё разрешилось?
— Да. Дочь развелась, живёт со мной, внук здоров.
— А ваш фигурант?
— Исчез. Деньги взял, пропал.
— Типично, — вздохнул он. — Ну и хорошо, что без вас обошлось. Иногда такие не просто уходят.
— Я понимаю.
— Если что понадоблюсь, звоните.
— Спасибо, Борис Михайлович.
Я повесила трубку и подумала: хороший человек. Таких мало.
Лето прошло тихо. Ирина и Павел встречались, уже открыто, без лишних объяснений. Он иногда приходил к нам ужинать. Помогал с огородом однажды: молча, аккуратно, спрашивал прежде чем делать. Алёша привык к нему быстро, по-детски, без рассуждений.
Однажды вечером мы с Ириной сидели на кухне, Алёша спал, и она сказала:
— Мам, ты не боишься за меня? Снова?
— Боюсь, — честно сказала я.
— И?
— И ничего. Ты взрослая. Это твоя жизнь.
— Ты изменилась.
— Я просто устала бояться вместо тебя.
Она помолчала.
— Павел ничего не скрывает. Он про всё говорит прямо. Иногда это даже неудобно.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо, — сказала она. — Это хорошо.
Сентябрь принёс первый холод и запах антоновки. У меня в огороде стояла одна старая яблоня, ещё от прежних хозяев. Она давала яблоки через год, и в этом году дала. Я собирала их в ведро, и они были холодными, тяжёлыми, с капельками воды на кожуре.
Я подумала о Тамариных яблонях. О яблочном варенье с корицей. О том, что на той даче теперь кто-то другой.
Вот именно тут, с ведром яблок в руках, я поняла, что не злюсь и не торжествую. Это просто случилось. Два человека сделали свои выборы, и всё повернулось так, как повернулось. Я сделала свой выбор тоже. Может, не лучший. Может, я должна была сказать Ирине раньше. Может, я должна была предупредить Тамару. Может, должна была не молчать. Не знаю. Я делала то, что казалось мне правильным в тот момент, с той информацией, которая у меня была.
Правильно это или нет, это уже не ко мне. Это к тем, кто смотрит снаружи.
Два года прошло с той февральской ночи, когда я поднялась к окну и увидела мужчину, выходящего из чужого подъезда.
Ирина живёт с Павлом. Они не расписались ещё, но это дело времени, и они оба не торопятся, потому что им хорошо так, как есть. Алёше два года. Он ходит, говорит, у него есть мнение по каждому вопросу, хотя словарный запас ещё не позволяет его выразить полностью. Мы с ним понимаем друг друга.
Тамара живёт в Муроме. Раз в несколько месяцев я слышу что-то от общих знакомых. Она работает, лечится. Никто из нашего круга с ней особо не общается.
Я иногда вижу её во сне. Она стоит у моего стола и держит варенье, то самое, яблочное. Я в этих снах не говорю ничего. Просто смотрю.
Просыпаюсь и лежу в темноте.
Жалею ли? Это интересный вопрос. Не про неё. Про себя. Жалею ли я о каком-то из своих решений. Вот честно, если в темноте и без лишних красот.
Про молчание, пока Ирина была беременна, не жалею. Я сделала единственное, что могла: сохранила ей эти месяцы. Она донесила ребёнка до срока, родила здорово, вышла из этого не сломленной.
Про то, что не предупредила Тамару. Вот тут я возвращаюсь иногда. Думаю. Могла бы я сказать ей: Тамара, этот человек мошенник, не давай ему денег, не продавай дачу. Могла. Но тогда мне нужно было признать, что я знала про них. И Тамара поняла бы, что я знаю. И всё равно молчу про дочь. Что бы она сделала с этим знанием? Сказала бы Олегу? Стала бы осторожнее, или испугалась бы?
Я не знаю. Честно, не знаю.
Может быть, можно было найти способ предупредить. Может, нет. Я выбрала молчать, и она потеряла дачу и квартиру.
Это тяжело знать. Но это правда, и я не буду делать вид, что иначе.
Про разговор на пороге, когда она пришла просить помощи. Про это не жалею. Не потому что я жёсткий человек. А потому что я бы солгала ей, если бы сделала иначе. И себе. Нельзя сделать вид, что не было того, что было.
Огород я сажаю каждую весну. Это помогает. Земля не задаёт вопросов. Ей нужна вода, солнце и чтобы её не топтали зря. Я с этим справляюсь.
Однажды Алёша сидел рядом со мной на огороде. Я сажала редиску, он сидел и рассматривал жука. Очень внимательно, с тем детским сосредоточением, которое взрослые теряют и всю жизнь потом пытаются вернуть. Жук уполз. Алёша посмотрел на меня.
— Баба, — сказал он.
— Что, Алёшенька?
— Жук ушёл.
— Ушёл.
— Куда?
— По своим делам.
Он подумал. Кивнул. Принял этот ответ как достаточный.
Я смотрела на него и думала: вот этот человек будет жить долго. И у него будут свои выборы. И он будет делать их, не зная заранее, правильные они или нет. И однажды, может быть, он окажется в какой-нибудь похожей истории. С кем-то своим, кого надо защищать, и кем-то другим, кого надо отпустить. И что он выберет, это только его.
Я не собираюсь ему говорить, как надо. Я буду рядом. Это всё, что мать умеет делать в конечном счёте.
Тамара мне приснилась на прошлой неделе. Она стояла у калитки, не у моей, у какой-то другой, и держала букет полевых цветов. Ромашки и васильки. Она смотрела на меня и молчала. Я тоже молчала. Потом она ушла, и я проснулась с ощущением, что что-то забыла сделать, но не могу вспомнить, что именно.
Лежала и думала: двадцать восемь лет. Это же не просто число. Это сколько раз мы выпили чаю. Сколько раз я знала, что она скажет, ещё до того, как она открыла рот. Сколько раз мы смеялись над одним и тем же без объяснений. Это уходит не быстро. Даже когда решение принято и выполнено, и дверь закрыта, оно всё равно где-то есть внутри, это двадцать восемь лет.
Наверное, именно поэтому финала без горечи не бывает. Даже когда всё, казалось бы, устроилось: дочь жива и счастлива, внук растёт, рядом есть нормальный человек, огород родит, ноги ещё ходят. Горечь остаётся. Маленькая, с копейку размером, но остаётся.
Может быть, это и есть честность. Не торжество, не покой, а вот это: знать, что ты поступила так, как поступила. Не требовать от себя, чтобы это было красиво. Не требовать, чтобы было легко.
В ноябре Ирина привела Алёшу на прогулку. Мы гуляли по парку, листья уже лежали мокрыми пластами на дорожках. Алёша шёл между нами, держась за обе руки, и иногда поднимал обе ноги разом, требуя, чтобы его качнули. Мы качали.
— Мам, — сказала Ирина.
— Да.
— Ты помнишь, ты сказала тогда: «Я сейчас выбираю своих».
— Помню.
— Мне это с тех пор… — она остановилась.
Алёша потянул нас вперёд.
— Что?
— Мне это звучит в голове иногда. Не как укор. Просто звучит.
Я посмотрела на неё.
— Ты думаешь, я могла поступить иначе?
Она долго молчала. Мы шли. Листья шуршали под ногами.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Честно, не знаю. Иногда мне кажется, что да. Иногда кажется, что нет. Наверное, это и есть ответ.
— Наверное, — согласилась я.
Алёша снова поднял ноги. Мы качнули его. Он засмеялся.
Небо над парком было белым, почти без синевы, и тополя стояли голые. Скоро снег. Ещё один год. Ещё одна зима, за которой будет весна, и огород, и рассада на подоконнике, и Алёша с жуком, и всё это будет продолжаться, пока продолжается.
Выборы за нами. Жить с ними тоже.
Той же ночью, уже дома, я сидела у окна и пила чай в темноте. Фонарь на улице горел. Снег ещё не выпал, но уже чувствовался в воздухе, то давление, которое бывает перед первым снегом.
Я подумала: если бы мне сейчас предложили пересмотреть всё, от начала, изменить что-нибудь, я бы изменила? Может, предупредила бы Тамару раньше. Может, нашла бы способ сказать Ирине мягче. Может, нашла бы способ, которого вообще не видела тогда.
Или нет. Может, и нет.
Это тот вопрос, на который не бывает ответа, который устраивает всех. Только живые отвечают, и только те, у кого осталась совесть, вообще спрашивают.
А Тамара. Что Тамара.
— Ты знала, что он муж моей дочери, — вот и всё, что я ей сказала.
И она знала. Правда знала.
Вот и весь мой сказ, если по-честному. Я не герой и не злодей. Я мать. Это отдельная профессия, и в ней нет учебников, только практика, и каждая ошибка своя.
Снег выпал утром. Алёша увидел его в окно и сказал: «Баба, белое». Я сказала: «Снег». Он сказал: «Снег». Повторил несколько раз, пробуя слово. Потом посмотрел на меня и спросил:
— Баба, снег хороший?
Я посмотрела на него. На его серьёзное лицо. На первый снег за окном.
— Это ты потом сам решишь, Алёшенька. Смотри и решай.
