— Нина, они опять написали. Лариса говорит, что приедут в начале июня. Всей семьёй.
Нина Павловна стояла у плиты и мешала кашу. Ложка остановилась.
— Всей семьёй. Это сколько человек?
— Она, Дима, и оба мальчика.
— Четверо. Прекрасно. А на сколько дней?
Геннадий Степанович помолчал. Это молчание Нина умела читать за тридцать восемь лет совместной жизни. Оно означало, что ответ ей не понравится.
— Она написала «на сезон». Что, мол, снимать жильё дорого, а тут всё-таки родня.
Нина поставила кастрюлю на холодную конфорку. Села на табурет у окна. За окном было море. Бирюзовое, спокойное, майское. Они переехали сюда три года назад именно ради этого вида. Ради тишины. Ради того, чтобы по утрам пить кофе на веранде и слышать чаек, а не гул Садового кольца.
— «На сезон». Это значит до сентября.
— Нина…
— Гена, это три месяца. Три месяца четыре человека в нашем доме. Два подростка, которые оставляют мокрые полотенца на полу и едят всё, что не прибито гвоздями.
— Ну, Лариса же сестра.
— Я помню, кто такая Лариса. Она моя золовка уже тридцать восемь лет, я в курсе.
Геннадий встал в дверях кухни. Высокий, сутулый, с тем виноватым выражением лица, которое появлялось всякий раз, когда он оказывался между двумя женщинами своей жизни.
— Что мне ей ответить?
— Что хочешь. Но я тебе скажу одну вещь, Гена. В прошлом году твоя Лариса прожила у нас с шестнадцатого июня по двадцать восьмое августа. Семьдесят три дня. Я считала. За эти семьдесят три дня она ни разу не помыла посуду после ужина. Ни разу. Понимаешь? Она сидела на веранде и листала телефон, пока я мыла тарелки за шестерыми людьми.
— Она в отпуске…
— Я тоже в отпуске, Гена! Я тоже на пенсии! Я тоже имею право сидеть на веранде!
Он молчал. В такие моменты он всегда молчал, и Нина не знала, что хуже. Когда он возражал или когда вот так стоял и смотрел в пол.
— Напиши ей, что мы сами сообщим, когда будем готовы принять гостей, — сказала она наконец. — Вежливо. Без объяснений.
— Она обидится.
— Возможно.
Она встала, снова поставила кашу на огонь. Разговор был закончен. Но ничего, конечно, не было закончено.
***
Они переехали в Приморск три года назад. Гена вышел на пенсию в шестьдесят три, Нина в шестьдесят один. Продали московскую двушку на Войковской, добавили накопленное и купили здесь небольшой дом с участком. Не дачу, а именно дом. Для постоянного жилья. Белёные стены, черепичная крыша, три комнаты, веранда с видом на залив.
Идея была Нинина. Она всю жизнь мечтала о море. Выросла в Рязани, прожила в Москве сорок лет, и всё это время чувствовала где-то в груди этот тихий зов. Не курорт, не отель с бассейном, а именно своё место у воды. Чтобы утром выйти босиком на веранду, и вот оно, море, никуда не делось, ждёт.
Гена согласился без особого энтузиазма, но согласился. Он вообще был человеком сговорчивым. Иногда это было хорошим качеством, иногда создавало проблемы.
Первое лето они провели вдвоём. Ходили на рынок, обустраивали дом, посадили томаты и базилик. Нина купила этюдник, хотя до этого никогда не рисовала, и оказалось, что у неё неплохо выходят акварели. Небо над заливом, лодки у причала, кошки на набережной. Гена нашёл клуб любителей шахмат в соседнем квартале и ходил туда по средам и пятницам.
Это было счастье. Тихое, бытовое, ненарядное. Именно то, о чём она мечтала.
На второй год начались гости.
Сначала приехала Тамара, Нинина младшая сестра. Сама, без предупреждения, позвонила из Воронежа и сказала: «Еду, встречай, через два дня буду». Нина растерялась и сказала «хорошо». Тамара приехала с дочерью Вероникой, двадцати двух лет, которая привезла с собой ноутбук, три чемодана и привычку ложиться спать в четыре утра. Прожили они двадцать шесть дней. Уехали обиженные, потому что Нина на двадцать четвёртый день вежливо, но твёрдо спросила, когда планируется отъезд.
Потом приехала Лариса, Генина сестра, с мужем Димой и двумя сыновьями, четырнадцати и шестнадцати лет. Это было то самое первое лето с золовкой. Семьдесят три дня. Нина посчитала, что за это время она приготовила примерно двести двадцать обедов и ужинов, потому что гости хотели есть три раза в день, а не «перебиваться чем попало», как выразился старший племянник.
Третьим летом, то есть прошлым, всё повторилось, только в большем масштабе. К Тамаре и Ларисе добавился ещё Нинин двоюродный брат Константин из Самары. Он был одинок, добродушен и абсолютно не замечал, что стесняет хозяев. Ему было хорошо. Он загорал на пляже, по вечерам смотрел телевизор и ел Нинину стряпню с искренним удовольствием, называя её «лучшей поварихой в семье». Это было почти невыносимо. Потому что злиться на Константина было невозможно, а не злиться было невозможно тоже.
В общей сложности прошлым летом в их доме побывало одиннадцать человек. Не одновременно, но последовательно, почти без перерыва. С пятого июня по пятнадцатое сентября. Нина подсчитала: три с половиной месяца она прожила в режиме пансиона. Стирка, готовка, полотенца, простыни, «а нет ли чего-нибудь к чаю», «мы хотели на экскурсию, ты не поедешь с нами», «Нин, а ты не могла бы пораньше ужин, нам в кино».
В октябре, когда последний гость уехал и дом наконец опустел, она легла на диван и лежала так два часа. Просто лежала. Гена сидел в соседней комнате и не заходил. Он понимал.
— Гена, — сказала она потом, вечером, когда они пили чай, — я больше так не могу.
Он кивнул.
— Что будем делать?
— Не знаю пока. Дай подумать.
***
Она думала всю зиму.
Думала, пока рисовала зимнее море. Думала, пока шла на рынок за мандаринами. Думала ночами, когда не спалось. В Приморске зимой было тихо и немного меланхолично. Туристы разъезжались, половина магазинов закрывалась до апреля, набережная пустела. Нине это нравилось. Это был «их» город, настоящий, без летней мишуры.
Проблема была не в родственниках как таковых. Она любила Тамару. Ну, во всяком случае, она её знала всю жизнь и привыкла к ней. Константин был нормальным человеком. Даже Лариса, при всех своих недостатках, была не злодеем, а просто человеком, который не думает о чужом удобстве.
Проблема была в другом. В том, что для всех этих людей Приморск был курортом, а они с Геной были обслуживающим персоналом этого курорта. Никто из приезжавших ни разу не спросил, как они себя чувствуют. Как живётся, не скучно ли зимой, не болит ли у Гены спина, которая болела уже второй год, не устала ли Нина. Никто не привозил гостинцев. Ну, Тамара привозила воронежский шоколад, это да. Но Константин приезжал с пустыми руками, а Лариса однажды привезла банку варенья, сваренного из прошлогодних яблок, и это варенье засахарилось ещё до приезда.
Самое важное. Никто ни разу не предложил денег. Просто так, без просьб, по-человечески. «Нин, мы понимаем, что мы едим и пьём, вот, возьми, пожалуйста». Нет. Этого не было ни разу. Зато все говорили «ну что ты, мы же свои» и «ну, мы же не в отеле».
Именно эта фраза бесила больше всего. «Мы же не в отеле». Будто это что-то объясняло. Будто это давало право не убирать за собой, не готовить, не думать о том, что хозяева тоже устают.
Однажды в феврале Нина позвонила своей подруге Гале, которая жила в Сочи и тоже, по случайному совпадению, страдала от той же проблемы.
— Галя, скажи мне честно, у тебя так же?
— Нина, ты даже не представляешь, — ответила та. — В прошлом году свекровь прожила у нас два месяца и каждый день говорила, что борщ недосолен. Свой борщ она не варила ни разу.
Они смеялись, но смех был с горчинкой.
— Галя, а ты как-то решила эту ситуацию?
— Пока нет. Жду, когда само рассосётся.
Нина положила трубку и подумала, что само ничего не рассосётся. Само никогда не рассасывается.
Именно тогда у неё появилась идея. Сначала смутная, потом всё более чёткая. Она назвала её про себя «экспериментом». Она не рассказала о ней Гене сразу. Просто держала в голове и обдумывала.
Суть была простая. В этом году, после сезона, они попросятся в гости к тем, кто приезжал к ним. Ненадолго. Дней на пять, на семь. Просто в гости. Посмотреть, как отреагируют.
***
Сезон начался в начале июня, как обычно. Лариса всё же приехала, несмотря на сдержанный ответ Геннадия. Он написал, что они «будут рады видеть её в конце июня». Она приехала десятого, то есть на три недели раньше. С мужем и младшим сыном, старший, к счастью, поехал с друзьями.
Нина встретила их спокойно. Она сделала для себя внутренний выбор: этим летом она не будет воевать. Она просто будет наблюдать. И записывать. Не в буквальном смысле, просто запоминать.
Лариса была высокой, громкой женщиной шестидесяти лет, с хорошим аппетитом и привычкой занимать всё пространство вокруг себя. Она моментально развесила свои вещи в ванной, выдвинула все ящики в гостевой комнате, нашла, что холодильник «пустоват», и сказала об этом вслух.
— Лариса, в холодильнике есть всё необходимое, — ответила Нина без интонации.
— Ну да, на двоих, наверное, хватит, — сказала золовка и засмеялась.
Дима, её муж, был тихим человеком с повадками гостиничного постояльца. Он не говорил лишнего, не мешал, но и не помогал. Садился к столу по первому зову, ел молча, говорил «спасибо» и шёл смотреть телевизор. Нина не знала, злиться на него или нет.
Младший племянник, Артём, пятнадцати лет, ходил с телефоном в руках и требовал, чтобы роутер стоял в его комнате, потому что сигнал «не добивает». Нина сказала, что роутер стоит, где стоит.
На четвёртый день приехала Тамара. Одна, без Вероники. Нина почувствовала маленькое облегчение. Тамара хотя бы иногда мыла за собой чашку.
— Ниночка, у тебя такая красота, — сказала сестра, обводя рукой веранду с видом на залив, — я так скучала по этому виду.
По этому виду. Не по Нине. По виду.
К середине июля в доме жило пять человек, не считая хозяев. Когда уехала Лариса с семьёй, приехал Константин. Он привёз, на этот раз, пакет с яблоками. Нина поблагодарила и положила яблоки в вазу. Константин был доволен собой.
Это лето Нина проживала иначе, чем предыдущие. Она не сердилась внутри. Она смотрела. Считала дни. Думала о своём эксперименте.
Однажды вечером, когда Тамара и Константин сидели на веранде и смотрели закат, Нина вышла к ним с чаем. Поставила чашки. Посмотрела на залив. Закат был хорош. Оранжевый, тихий. Чайки кричали где-то далеко.
— Красиво, — сказала Тамара.
— Да, — согласилась Нина.
И подумала: «Вот они смотрят на мой закат. Мой, который я купила, ради которого продала московскую квартиру. А я стою рядом и держу поднос».
***
В конце августа последний гость уехал. Константин, прощаясь, сказал, что «обязательно вернётся в следующем году». Нина улыбнулась и ничего не ответила.
Они с Геной сидели на веранде. Море было вечерним, синим, тихим. Осенние краски только начинали проступать в воздухе.
— Гена, — сказала Нина, — помнишь, я говорила тебе про эксперимент?
— Помню.
— Я хочу его провести.
Она объяснила. Он слушал молча, не перебивая. Это тоже было его качество, хорошее. Умел слушать.
— Ты хочешь поехать в гости ко всем им? — спросил он, когда она закончила.
— Не ко всем. По очереди. К Тамаре. К Ларисе. К Константину. Просто попросимся. Скажем, что хотим навестить, погостить немного. Посмотрим, как они отреагируют.
— А если откажут?
— Вот и посмотрим.
Он подумал немного. Долил себе чай из термоса.
— Хорошо. Давай.
***
Первой Нина написала Тамаре. Написала просто, без лишних слов. «Тамарочка, мы с Геной думаем приехать в Воронеж в октябре. Хотим навестить тебя, пожить немного, дней пять. Ты не против?»
Ответ пришёл через сутки.
«Нина, ты же знаешь, как я тебе рада! Но, понимаешь, у нас сейчас ремонт. Ванную переделываем. Совсем неудобно принимать гостей. Может, в следующий раз?»
Нина прочитала и отложила телефон. Никакого ремонта не было. Вернее, может, и был, но Тамара делала ремонт уже третий год подряд. Ремонт был универсальной отговоркой.
Написала Константину. «Костя, привет. Мы хотели бы заехать к тебе в Самару осенью. Недолго, дня на четыре. Не против нас принять?»
Константин ответил быстро: «Нинок, я бы с радостью, но у меня тут такая ситуация. Дочь с зятем временно у меня живут, с малышом. Тесновато стало. Неловко предлагать вам такие условия. Вы уж не обижайтесь, в другой раз!»
Нина кивнула сама себе. Дочь с зятем. Малыш. Тесновато. Всё понятно.
Геннадий написал своей сестре. Ларисе. Это была самая деликатная часть, потому что Лариса была человеком, который умел обижаться громко.
«Лариса, мы с Ниной хотели бы приехать к тебе в ноябре. Погостить немного, посмотреть, как вы живёте. Дня четыре-пять. Как ты смотришь?»
Лариса не ответила двое суток. Потом позвонила сама.
— Гена, ну вы чего это надумали? — голос был удивлённым и немного настороженным. — В ноябре? У нас ноябрь холодный, гулять негде, скучища.
— Мы не за погодой, Лар. Просто в гости.
— Ну… понимаешь, Дима как раз в ноябре должен поехать в командировку, я буду одна, неловко как-то. Да и Артём экзамены сдаёт… В общем, давайте лучше летом, вы нас ждите, мы приедем!
Гена сказал «хорошо» и положил трубку.
Они сидели за кухонным столом. Нина, Гена, две чашки чая.
— Ну вот, — сказала Нина.
— Ну вот, — согласился Гена.
Помолчали.
— Нина, они не злые люди.
— Я знаю, Гена. Они не злые. Они просто думают только о себе. Это другое.
— Всё-таки обидно.
— Да. Обидно.
Она встала, подошла к окну. Октябрьское море было серым и беспокойным. Волны шли мелкие, быстрые. Чайки не летели, прятались где-то.
— Ещё Нинин двоюродный брат Сергей, — сказал вдруг Гена.
— Сергей? — Нина обернулась. — Он же ни разу к нам не приезжал.
— Именно. Но он каждый год звонит и говорит, что «надо бы выбраться». Может, напишем?
— Напишем.
Сергей жил в Краснодаре. Это было близко, два с половиной часа на машине. Он был двоюродным братом Нины, они выросли в одном дворе в Рязани, потом разъехались и виделись редко. Последний раз виделись три года назад, на похоронах тёти. Нет, на поминках.
Нина остановилась.
Не на похоронах. На поминках.
Это слово было из стоп-листа её собственных мыслей, но жизнь не всегда соблюдает стоп-листы.
Она написала Сергею. Просто: «Серёжа, мы с Геной хотим навестить тебя в конце октября. Ненадолго. Как ты?»
Он ответил через час.
«Нина! Приезжайте! Буду рад! Когда точно? Я освобожу комнату.»
Нина прочитала и перечитала. Потом показала телефон Гене.
— Он согласился.
— Вижу, — сказал Гена. — Сразу и без условий.
— Сразу и без условий.
Они помолчали.
— Значит, едем к Сергею, — сказал Гена.
***
Краснодар встретил их тёплым октябрём. Деревья уже пожелтели, но тепло держалось, и по улицам ещё ходили в лёгких куртках. Сергей жил в трёхкомнатной квартире на пятом этаже. Встретил их в дверях с широкой улыбкой.
Ему было шестьдесят четыре. Крепкий, лысоватый, с добрыми глазами. Жена его, Людмила, умерла восемь лет назад, детей у них не было. Он жил один, работал в автомастерской консультантом, хотя мог уже не работать.
— Нинка! — Он обнял её крепко. — Сколько лет! Гена, здорово.
Комната для гостей была приготовлена. Чистая, с цветами на подоконнике.
— Серёжа, ты цветы поставил специально?
— Ну а что, — он смутился немного, — купил по дороге. Вы же в гости едете, надо же.
Нина не успела ничего сказать. Только кивнула.
Пять дней в Краснодаре оказались тихими и хорошими. Сергей не суетился и не пытался быть идеальным хозяином. Просто жил рядом с ними, как живут со своими. Утром варил кофе на всех. Не спрашивал, чего хотят гости, просто варил, и было вкусно. Водил их на рынок, показывал свой город, рассказывал про краснодарских знакомых. Смеялся над собой.
Однажды вечером, когда они сидели на его кухне и пили вино из местного магазина, Нина спросила вдруг:
— Серёжа, а ты почему к нам никогда не приезжал?
Он подумал.
— Честно?
— Честно.
— Я боялся быть в тягость. Вы переехали, устроились, жизнь у вас своя. Я не хотел вваливаться. Думал, сами позовёте, если захотите.
— А мы думали, тебе неинтересно.
— Мне очень интересно. Я вообще хотел на море перебраться, давно думаю. Только духу не хватает в одиночку.
Они говорили долго. Гена рассказал про шахматный клуб, Нина про акварели. Сергей слушал и задавал вопросы, настоящие вопросы, а не для вежливости.
На четвёртый день он сам помыл полы в квартире и сказал, что «не даст Нине этим заниматься, она гость».
Нина смотрела, как он возит шваброй по полу, и думала странную, острую мысль. Она думала: вот человек, который ни разу не приезжал к нам без приглашения, не ел наш хлеб и не занимал нашу ванную, но именно он единственный, кто понял, что значит принять гостей по-человечески.
***
Они вернулись домой в конце октября. Приморск встретил их прохладой и пустыми улицами. На рынке торговали последними осенними помидорами. Море было тёмным, осенним, живым.
Нина распаковала чемодан, поставила чайник, вышла на веранду. Гена вышел следом.
— Ну что, — сказал он.
— Ну что, — согласилась она.
Это был не вопрос и не ответ. Просто констатация факта. Они оба понимали, что что-то решилось, хотя вслух решение ещё не было произнесено.
— Нина, ты хочешь им больше не открывать?
Она подумала. Смотрела на море.
— Я хочу жить в своём доме. По своим правилам. Принимать тех, кого мы рады видеть. А не тех, кто решил, что мы им должны.
— Они же родня.
— Родня. Да. Но родня это не значит право. Это не билет, который позволяет делать всё что хочешь.
— Они обидятся.
— Они уже обиделись, Гена. Помнишь? Когда мы попросились к ним, они нашли тысячу причин не принять нас. Ремонт. Командировка. Теснота. Им не было неловко отказывать нам. Почему нам должно быть неловко?
Он молчал долго. Потом сказал:
— Это правда.
— Да.
— Но будет… странно. Без них.
— Будет, — согласилась она. — Будет странно. Наверное, даже тихо как-то не так. Но я думаю, что мы справимся.
***
В ноябре Нина написала Тамаре. Не ответ на очередное сообщение, а отдельное письмо. Она писала долго, несколько раз переделывала.
В конечном варианте было написано следующее: «Тамарочка, я хочу сказать тебе кое-что важное. Не в обиду, а просто честно. Последние несколько лет мы принимали у себя много гостей. Это было радостно, но тяжело. Мы с Геной уже не молодые, и три месяца жизни большим домом нас выматывают. Когда мы предложили приехать к тебе, ты отказала. Я не осуждаю. Но теперь я понимаю, что нам нужно иначе выстраивать наш быт. В следующем году мы будем принимать гостей только на короткое время и с предварительной договорённостью. Я буду рада тебя видеть. Но не на два месяца. Приезжай на неделю, заранее предупредив. Я обниму тебя и буду рада.»
Тамара долго не отвечала. Потом написала коротко: «Понятно».
Одним словом. Понятно. Ни тебе «обидно», ни «я понимаю», ни даже вопроса. Просто «понятно». И всё.
Нина читала это слово и не знала, что оно значит. Обида? Принятие? Равнодушие? Скорее всего, обида. Тамара умела обижаться молча, это было её способом.
Ларисе написал Гена. Нина попросила его написать самому. Лариса позвонила в тот же день.
— Гена, вы что, серьёзно? Мы же родня!
— Лариса, мы рады видеть тебя. Но на своих условиях.
— Каких условиях?! Это же семья! Какие условия между семьёй?
— Взаимные, — сказал Гена. — Такие же, как у всех людей.
Лариса помолчала, потом сказала что-то неразборчивое и повесила трубку. Перезвонила через час и сказала, что «не ожидала от Гены такого». Что «Нина плохо на него влияет». Что «всегда так чувствовала».
Гена выслушал всё это и сказал только: «Лариса, мы тебя любим. Звони, когда захочешь.»
Потом пришёл на кухню к Нине. Она мыла яблоки. Посмотрел на неё.
— Сказала, что ты плохо на меня влияешь.
— Ожидаемо.
— Нин, мне грустно.
Она вытерла руки о полотенце. Подошла к нему. Они постояли рядом у окна.
— Мне тоже, — сказала она.
— Мы правильно делаем?
— Не знаю, Гена. Правильно не правильно. Просто иначе уже нельзя.
Константину она не стала ничего объяснять. Просто, когда он написал в декабре «планируем к вам на лето, как вы?», ответила коротко: «Костя, в этом году мы принимаем гостей только по предварительной договорённости, на срок не больше семи дней. Если тебе подходит, напиши заранее, обсудим.»
Константин написал «понял» и больше не объявлялся.
Декабрь и январь прошли тихо. Нина рисовала. Гена ходил в шахматный клуб. Они пили кофе по утрам на веранде, хотя декабрь был холодным и приходилось кутаться в пледы. Это было даже лучше. Пледы, кофе, море в ноябрьских красках.
Как-то в январе позвонил Сергей.
— Нин, как вы там?
— Хорошо, Серёжа. Тихо.
— Тихо это хорошо или плохо?
— Сейчас хорошо.
— Слушай, я вот думаю всё-таки перебраться поближе к морю. Ты говорила, у вас в Приморске рынок хороший, работа есть для мастеров…
— Серёжа, серьёзно?
— Ну, думаю пока. Не решил. Но думаю.
— Ты приедь сначала зимой. Посмотри, каково это, жить здесь в несезон.
— Правда пустить?
— Правда. Приезжай в феврале. На сколько хочешь.
Она положила трубку и подумала, что вот же странная штука. Тем, кто приезжал сам без спроса, она теперь говорила «нет». А тому, кто не приезжал и боялся быть в тягость, говорила «приезжай, сколько хочешь». И не чувствовала никакого противоречия.
***
Февраль выдался дождливым. Сергей приехал на поезде, с небольшой сумкой. Снова цветы, на этот раз мимоза. Нина засмеялась.
— Серёжа, ты каждый раз с цветами.
— Привычка, — сказал он серьёзно. — Мама учила. В гости без цветов не ходи.
Они прожили вместе десять дней. Ходили на зимний рынок, варили уху из местной рыбы, которую Сергей торговался и покупал у причала. По вечерам Гена учил его играть в шахматы, хотя Сергей был безнадёжным учеником и сам это признавал. Нина показала ему свои акварели. Он смотрел серьёзно, долго.
— Нин, это же надо выставлять.
— Ну что ты, это просто так.
— Нет, не просто так. Вот это, с лодками, я бы повесил у себя дома. Ты можешь такую написать для меня?
— Могу, — сказала она, удивившись.
Написала. Он уехал с картиной под мышкой, завёрнутой в несколько слоёв газеты, и сказал, что повесит над столом.
После его отъезда дом не казался пустым. Казался своим. Именно таким, каким и должен быть.
***
В марте написала Тамара. Письмо длинное, обиженное. Что она «не ожидала такого от родной сестры». Что «всегда думала, что у них семья, а оказывается, нет никакой семьи». Что она «больше не будет навязываться».
Нина читала и ощущала в груди что-то неприятное. Не вину, нет. Что-то сложнее. Усталость от необходимости объяснять. Горечь от того, что сестра поняла слово «условия» как отказ от любви.
Она написала ответ. Написала, что любит Тамару. Что рада её видеть. Что «на условиях» не значит «без сердца». Что она просто хочет, чтобы их встречи были в радость обеим, а не в обременение.
Тамара ответила через неделю. Уже тише. «Я подумаю».
Этого было достаточно. Не примирение, не конфликт. Просто пауза. Живая пауза, в которой могло произойти что угодно.
От Ларисы не было ни слова. Ни в ноябре, ни в декабре, ни в январе, ни в феврале. Гена позвонил ей в марте, на день рождения племянника.
— Ты звонил Артёму?
— Звонил. Он ответил, поблагодарил. Голос нормальный. Лариса не взяла трубку.
— Демонстративно?
— Скорее всего.
— Ладно.
— Нина, может, надо было по-другому…
— Гена. Остановись. Мы сделали то, что могли. Поговорили. Объяснили. Она не хочет слышать. Это её выбор.
— Она же сестра.
— Да, — сказала Нина тихо. — Да, сестра.
Больше они на эту тему не говорили.
***
Апрель принёс тепло раньше обычного. Нина открыла веранду, вытащила плетёные кресла, которые всю зиму стояли в кладовке. Посидела с утренним кофе, послушала море. Чайки уже вернулись. Кричали, как всегда, требовательно и радостно.
Она думала о том, что прошлой весной в это время уже начинались первые переговоры о летних приездах. Телефон тогда не умолкал. Лариса уточняла дату, Тамара согласовывала, Константин «предупреждал заранее» за неделю, хотя это нельзя было назвать предупреждением.
Сейчас телефон молчал. Никаких переговоров. Никаких планов. Было что-то одновременно освобождающее и непривычное в этой тишине. Она не была чистой радостью. В ней была примесь. Что-то похожее на пустоту после долгого шума.
Соседка Зоя, женщина лет семидесяти, живущая через забор, как-то сказала Нине весной: «Я смотрю, к вам нынче не едут?». Нина ответила просто: «Нынче не едут». Зоя понимающе кивнула. У Зои была своя история, похожая. Два сына с семьями, которые приезжали каждое лето и с удовольствием пользовались её хозяйством.
— Я в прошлом году заперла дом и уехала к подруге в Ростов на месяц, — сказала Зоя. — Пусть едут, а меня нет. Обиделись, конечно.
— Помогло?
— Нет, — засмеялась та. — В этом году звонят и говорят, что всё равно приедут. Но хоть одно лето было моим.
Нина слушала и думала, что у каждой есть своя версия этой истории. У каждой женщины её возраста, у которой есть дом у моря, или дача, или просто большая квартира, к которой тянутся родственники, как к бесплатному ресурсу.
Наверное, если бы существовал клуб таких женщин, он был бы очень большим.
***
В мае позвонил Константин. Голос виноватый.
— Нин, я понимаю, что в прошлый раз получилось неловко. Ну вот ты написала про условия. Я думал. В общем, я бы хотел приехать на недельку. В июле. Если можно.
Нина помолчала секунду.
— Можно, Костя. Приезжай на неделю в июле. Только договоримся заранее о числах.
— Конечно, конечно. Спасибо, Нин.
— Не за что.
Она положила трубку. Гена посмотрел вопросительно.
— Константин. Хочет на неделю в июле.
— Ты согласилась?
— Согласилась.
— Почему?
— Потому что он спросил. Понял?
Гена подумал и кивнул. Это была важная разница. Не «предупреждаю» и не «приеду», а «можно?». Маленькое слово. Но оно меняло всё.
***
Лето началось спокойно. Константин приехал ровно в оговорённую дату. С нормальным набором продуктов, сказал, что хочет сам приготовить ужин в один из дней, и приготовил, честно. Борщ, хоть и без особых кулинарных претензий. Ел с видимым удовольствием и похвалил свою же стряпню, засмеявшись при этом. На восьмой день уехал. Обнял Нину в дверях.
— Нин, хорошо у вас. Приеду ещё?
— Приедешь ещё, — сказала она.
И это было правдой.
В конце июля написала Тамара. Без предисловий: «Нина, могу приехать на восемь дней в августе. Числа с десятого. Скажи, удобно?»
Нина ответила: «Удобно. Ждём.»
Тамара приехала десятого. Немного напряжённая, как человек, который не знает, хорошо его встретят или нет. Нина обняла её в прихожей, и что-то в этом объятии было честнее, чем раньше.
Восемь дней прошли по-другому. Тамара сама предложила готовить завтраки через день. Нина сначала хотела отказаться, потом согласилась. Тамарины завтраки оказались так себе, яичница подгорала, кофе слабый. Но это было неважно. Важно было другое.
Однажды вечером сестры сидели на веранде вдвоём. Гена ушёл на шахматы. Море было тихим, вечерним.
— Ты обиделась на меня? — спросила вдруг Тамара.
— Устала, — ответила Нина. — Не на тебя. На всю ситуацию.
— Я не думала об этом. Ну, в смысле, не думала, что вам тяжело. Мне казалось, вам в радость.
— Почему казалось?
— Ну, вы же не говорили.
Нина подумала об этом. Не говорили. Это была правда. Улыбались, кормили, стелили постель и не говорили.
— Наверное, это и наша ошибка тоже, — сказала она.
Тамара молчала. Потом сказала тихо:
— Ну и хорошо, что теперь говоришь.
Когда она уезжала, в прихожей стояли два чемодана и пакет с подарками. Нине она привезла красивый блокнот для зарисовок. Не шоколад. Блокнот, потому что «ты же рисуешь, я видела твои картины, они красивые».
Нина держала блокнот в руках и думала, что вот, оказывается, что нужно было. Просто сказать.
Просто однажды сказать.
***
Август заканчивался. По вечерам холодало. Нина вынесла на веранду свежий плед, тёмно-синий, купленный на зимней ярмарке. Сидела с блокнотом, делала наброски. Осенние лодки у причала. Рыбак в оранжевом плаще. Кошка на парапете набережной.
Гена читал рядом. Они давно умели молчать вместе, не заполняя тишину. Это была одна из лучших вещей в долгом браке.
— Нина, — сказал он вдруг, — ты думаешь, Лариса когда-нибудь позвонит?
Нина отложила карандаш.
— Не знаю. Может быть.
— Если позвонит, ты примешь?
— Это зависит от того, как позвонит.
— А если как раньше? Как будто ничего не было?
— Тогда нет.
— А если по-другому?
Нина подумала. Смотрела на море. Оно темнело, уходило в вечер.
— Если по-другому, то не знаю. Посмотрим.
Это был честный ответ. Без украшений. Она и правда не знала. Прошлое не исчезало только от того, что ты выставил условия. Обиды не рассыпались в пыль. Лариса была сестрой Гены. Она была частью их жизни тридцать восемь лет. Это что-то значило. Пусть это что-то было сложным и неровным.
Был ли эксперимент удачным? Нина думала об этом часто. Они узнали то, что, наверное, знали и раньше, но не хотели смотреть прямо. Узнали, кто есть кто. Это не делало людей лучше или хуже. Это просто делало картину яснее.
Ясность иногда болит.
***
В сентябре позвонил Сергей. Он звонил теперь раз в две недели, просто так, поговорить. Это было новым. Раньше они с Сергеем не разговаривали просто так. Созванивались на праздники, вот и всё.
— Нин, я всё-таки подал документы на перевод в краснодарский филиал. Они, кажется, берут.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Думаю весной переехать в Приморск. Или рядом. Посмотрю, что на рынке есть.
Нина почувствовала что-то тёплое.
— Серёжа, если хочешь пожить у нас, пока ищешь жильё…
— Нет-нет, не буду стеснять. Сниму что-нибудь на первое время.
— Да ладно, стеснять. Мы тебя рады видеть.
— Ну, ты мне скажи, когда готова будешь меня принять, и я приеду. Так правильнее.
Нина засмеялась.
— Правильнее, да.
— Учусь у тебя.
— Ты и так умеешь.
Положив трубку, она вышла на веранду. Сентябрьский Приморск был пустым и красивым. Набережная без туристов. Кафе на половину закрыты. Дворники метут листья каштанов.
Это был их город. Не курорт. Не пляж для чужого отпуска. Их настоящий, живой город, в котором они жили не три месяца в году, а все двенадцать.
Нина думала об этом и не могла сказать однозначно, хорошо это или нет. Всё произошедшее за этот год. Некоторые люди ушли из их жизни, не хлопнув дверью, а просто тихо замолчав. Другие стали чуть ближе. Тамара. Константин, немного. Сергей.
Хорошо это? Наверное. Правильно? Может быть. Но горечи это не убирало. Горечь оставалась. Она была похожа не на боль, а на привкус после хорошего, чуть терпкого вина. Когда выпил, и вкусно было, и хорошо, и всё равно осталось что-то щемящее. Не от вина. От времени, от прошлого, от людей, которые когда-то были ближе, а теперь стали дальше.
Гена вышел следом. Встал рядом. Взял её за руку.
Они стояли и смотрели на море. Осеннее, тёмное, своё.
***
Октябрь начался дождями. Нина засела с акварелями, писала осеннее небо, которое в Приморске было особенным. Не серым, как в Москве, а сложным, многослойным. Облака над заливом жили своей жизнью.
В один из таких дождливых вечеров позвонила Лариса.
Нина взяла трубку не сразу. Посмотрела на экран, подумала секунду.
— Алло.
— Нина. — Голос у Ларисы был другим. Не таким, как обычно. Тише.
— Лариса.
— Я… — Она остановилась. — В общем, я хотела позвонить.
— Я слышу.
— Ты обиделась на меня?
Нина помолчала. Подумала о том, что Тамара задавала тот же вопрос. Смешно, что все спрашивали об обиде. Не о том, как Нина живёт. Не о том, правы ли они. А об обиде.
— Нет, Лариса. Не обиделась.
— Я думала, ты обиделась.
— Я устала. Это немного другое.
Тишина в трубке. Потом:
— Я знаю, что мы много сидели у вас. Дима говорит, что много. Я… не думала об этом так.
— Я знаю, что не думала.
— Ну и вот. Я хотела это сказать.
Нина сидела у окна. Дождь шёл по стеклу полосами.
— Хорошо, Лариса. Я слышу тебя.
— Можно нам… ну, созваниваться иногда?
— Можно.
— И, может, когда-нибудь мы приедем. Ненадолго. По-другому.
— Может быть, — сказала Нина. Не «да». Не «нет». — Посмотрим.
Они попрощались коротко. Лариса повесила трубку первой.
Нина сидела с телефоном в руке. Дождь за окном не останавливался. Где-то в глубине дома слышался негромкий голос Гены, он разговаривал по телефону с кем-то из шахматного клуба.
Ничего не решилось от этого звонка. Лариса позвонила, сказала что-то похожее на «прости», но не совсем. Нина ответила что-то похожее на «ладно», но тоже не совсем. Между ними по-прежнему было много несказанного и ни одного ясного следующего шага.
Наверное, так и должно было быть.
Некоторые вещи не решаются одним звонком. Некоторые вещи вообще не решаются. Просто живут рядом с тобой, как старая мебель в доме. Привык к ней, но иногда задеваешь угол и помнишь, что она есть.
***
В конце октября Нина закончила новую акварель. Осенний берег, пустая скамейка у воды, чайка на перилах. Никаких людей. Только воздух, море, скамейка.
Гена посмотрел и сказал:
— Красиво. Грустновато немного.
— Осень, — ответила она.
— Да. Осень.
Он поставил чайник. Она смыла кисти под краном. Потом они сели за стол напротив друг друга, как делали это тридцать восемь лет. Налили чай. За окном шумел ветер с моря.
— Нина, — сказал Гена, — мы правильно живём?
Она подняла на него глаза. Он спрашивал серьёзно. Без иронии. Просто хотел знать.
— Мы живём как можем, — сказала она. — Я не знаю, правильно ли. Но по-другому уже не умею.
— Это честный ответ.
— Другого нет.
Он помолчал, грея руки о чашку.
— Серёжа когда едет?
— В феврале, наверное. Как жильё найдёт поближе.
— Хорошо, что он есть.
— Да, — согласилась Нина. — Хорошо.
