Телефон зазвонил в половине восьмого вечера, когда Вера уже переоделась в домашнее и собиралась ставить чайник. Она посмотрела на экран: Дмитрий. Взяла трубку.
— Мам, ты дома?
— Дома. Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто хотел поговорить. Ты одна?
— Одна, с Фомой. — Кот, словно услышав своё имя, потёрся о её ногу. — Говори.
Дмитрий помолчал секунду, и в этой секунде Вера уже почувствовала что-то неприятное. Сын так не молчит просто так. Он или знает, как скажет, или не знает совсем. Сейчас было второе.
— Мам, мы с Олей поговорили. Насчёт папы.
Вера поставила чайник на плиту, не ответила.
— Ты слышишь?
— Слышу. Продолжай.
— Ему не очень хорошо. Он выходит на пенсию в следующем месяце, со здоровьем есть вопросы. Ничего критического, но… возраст. Ты понимаешь.
— Понимаю. Дальше.
— Мам, не надо так. Я серьёзно говорю. Мы с Олей думаем, что… в общем, папа хотел бы… он сам хотел бы поговорить с тобой.
Вера прошла к окну. За окном был обычный май, соседские тополя стояли в молодой листве, по двору шла женщина с собакой. Всё как всегда, всё нормально.
— Поговорить о чём, Дима?
— Ну… о том, чтобы попробовать снова. Он один, ты одна. Дети есть, скоро внуки будут. Оля вот ждёт уже, ты знаешь. Папа говорит, хочет нормальной жизни, семьи, чтобы всё вместе.
— Он так и сказал: хочу нормальной жизни?
— Ну, примерно так.
— Примерно, — повторила Вера.
Чайник загудел. Она вернулась на кухню, выключила газ, налила воду в кружку. Пакетик чая, ложка. Руки делали всё сами, пока голова была где-то в другом месте.
— Мам, ты что молчишь?
— Думаю, как тебе ответить, чтобы ты услышал.
— Я слушаю.
— Хорошо. Скажи папе, что я его услышала. И что мне нужно время подумать.
— Сколько времени?
— Дима. — В её голосе появилось что-то твёрдое, он это сразу почувствовал, потому что замолчал. — Не торопи меня.
— Хорошо, мам. Хорошо. Но ты хотя бы с ним поговори. Встреться. Он ведь не чужой человек.
Она почти сказала: именно чужой, он сам так решил пятнадцать лет назад. Но не сказала. Попрощалась и повесила трубку.
Фома запрыгнул на подоконник и уставился на неё жёлтыми глазами. Рыжий, здоровый, немного наглый. Вера взяла кружку и села напротив него.
— Вот так, Фомка, — сказала она вслух. — Вот так.
Кот зевнул, показав розовое нёбо, и отвернулся к окну.
Она не спала в ту ночь долго. Не потому что плакала или переживала, а потому что думала. Это было другое состояние, не то, в котором она провела первые годы после развода. Тогда это называлось думать, но на самом деле это было что-то похожее на брожение, когда одна и та же мысль ходит по кругу и никуда не приходит. Сейчас было иначе. Она лежала и просто вспоминала. Спокойно, как листаешь старый альбом, который давно не открывала.
Борис ушёл в феврале. Она помнила этот день очень хорошо, потому что за окном шёл снег с дождём, мерзкая слякоть, и Ольга болела, лежала с температурой, а Дмитрий как раз сдавал какой-то зачёт в техникуме. Борис пришёл домой в три дня, хотя обычно возвращался к шести, сел за стол и сказал: я ухожу. Вера в тот момент мыла посуду. Она так и стояла с тарелкой в руках, пока он говорил.
Он говорил недолго. Что так получилось. Что он уже давно понял: у них разные пути. Что детей он не бросает, будет помогать, но жить вместе больше не может. И что им теперь лучше считать себя посторонними людьми.
Именно так и сказал: посторонними людьми. Она тогда поставила тарелку и спросила: с кем? Он ответил не сразу, но ответил. Была женщина. Вера знала её имя, но никогда не произносила вслух, ни тогда, ни потом. Просто та женщина.
Борис собрал чемодан и ушёл в тот же день. Дмитрию было шестнадцать, Ольге четырнадцать. Вера помнила, как объясняла дочери, пока та лежала с жаром: папа уехал по работе. Потом была другая версия. Потом уже правда, когда Оля сама всё поняла.
Первый год был самым тяжёлым. Не потому что она его сильно любила к тому моменту, хотя и любила, конечно, по привычке, по инерции двадцати лет. А потому что рухнула конструкция. То, что казалось прочным. Семья, общий быт, совместные планы. Всё это оказалось нарисованным на бумаге, которую взяли и смяли.
Она работала тогда бухгалтером в строительной компании, и это её, наверное, и спасло. Работа не ждала. Налоги, отчёты, сроки. Она приходила домой, готовила, проверяла у детей уроки, ложилась. Ночью иногда просыпалась и лежала в темноте. Думала о нём. Представляла его с той женщиной. Злилась. Потом злость проходила, и оставалась просто пустота.
Года через два она узнала от общих знакомых, что с той женщиной у Бориса не получилось. Разошлись. Вера, стыдясь себя, почувствовала что-то похожее на надежду. Она не сформулировала её словами даже для себя. Просто где-то внутри что-то зажглось. Она стала следить за собой тщательнее. Покрасила волосы, купила новое пальто. Ходила на работу с причёской.
Он не позвонил.
Появился через полгода на дне рождения Дмитрия, с какой-то женщиной, моложе Веры лет на десять. Держал её под руку, улыбался. Вера сидела за тем же столом и ела салат, и разговаривала с соседкой, и всё у неё было нормально на лице, только под столом правая нога чуть подрагивала, и она прижала её левой, чтобы остановить.
После этого она несколько лет жила в странном состоянии. Не ждала и ждала одновременно. Отказала двум мужчинам, которые предлагали встречаться. Один был её ровесник, нормальный, спокойный, звал в кино и в театр. Второй был старше, вдовец, очень настойчивый. Она говорила им обоим примерно одно и то же: не готова, не время. Зачем? Она и сама не могла бы ответить. Наверное, потому что продолжала считать себя занятой. Не свободной. Будто развод не был окончательным решением, а просто паузой.
Борис появлялся на семейных торжествах примерно раз в год, иногда реже. То один, то с очередной спутницей. Он неплохо держался. Постарел, конечно, погрузнел немного, но выглядел уверенно, хорошо одевался. Они с Верой здоровались и перекидывались парой фраз. Вежливо, ровно. Со стороны, наверное, выглядели как давние знакомые.
Когда именно она перестала ждать, Вера не могла сказать точно. Это случилось не в один момент. Скорее, она однажды обнаружила, что прошло несколько месяцев, и она ни разу не подумала о Борисе. Вот так просто. Жила свою жизнь, и его в этой жизни не было. И ничего не болело.
Ей было тогда лет пятьдесят пять, примерно. Дети уже были взрослые, Дмитрий женился, Ольга встречалась со своим нынешним мужем. Вера к тому времени перешла в другую компанию, на позицию получше, и там подружилась с коллегой Тамарой. Они стали ходить вместе в бассейн по пятницам, потом Тамара втянула её в клуб садоводов. Вера поначалу смеялась: какой ещё сад, я в земле не понимаю ничего. Но поехала однажды за компанию на выставку, посмотрела, познакомилась с людьми. Через год взяла в аренду участок за городом, шесть соток. Сначала просто газон, потом несколько грядок с клубникой, потом небольшая теплица. Она обнаружила, что ей это нравится. Нравится приезжать туда по выходным, нравится тишина, нравится смотреть, как что-то прорастает.
Фому она подобрала три года назад у подъезда. Рыжий котёнок, худой и орущий. Взяла, не думая особо. Отнесла к ветеринару, вылечила, откормила. Теперь он весил четыре килограмма и командовал на кухне.
Жизнь сложилась. Не так, как она когда-то представляла. Но сложилась.
Утром позвонила Ольга.
— Мама, Дима сказал, что разговаривал с тобой вчера.
— Разговаривал.
— И что ты думаешь?
Вера стояла на кухне, намазывала масло на хлеб. За окном светило солнце, первое настоящее майское солнце, такое, от которого хочется открыть форточку.
— Оля, я только проснулась.
— Мама, я понимаю. Но это важно. Папе правда не очень хорошо. У него с давлением проблемы, со спиной. Он один совсем.
— Он сам так выбрал.
— Мам. Ну что значит: сам выбрал. Это было пятнадцать лет назад. Люди меняются. Он уже другой.
— Другой, — повторила Вера. — Оля, а что именно изменилось? Конкретно?
Дочь помолчала.
— Ну… он стал мягче. Он с нами разговаривает нормально, про нас думает. Вот про тебя думает.
— Про меня думает.
— Мама, не надо так, ты как будто издеваешься.
— Я не издеваюсь. Я просто спрашиваю.
— Ты поговоришь с ним?
Вера откусила хлеб, пожевала. Фома смотрел на неё с табуретки с видом судьи.
— Оля, я слышу вас обоих. И я понимаю, что вы хотите как лучше. Для него. Но вы поняли, что вы сейчас делаете?
— Что? Мы хотим, чтобы семья была вместе.
— Семья, — сказала Вера. — Семья была вместе двадцать лет. Потом папа сказал, что мы посторонние люди, и ушёл. Это ты тоже помнишь?
Ольга снова помолчала. Потом сказала тихо:
— Помню.
— Вот. Я тоже помню.
Они ещё поговорили немного, ни о чём важном. Ольга сказала, что чувствует себя хорошо, что живот уже заметный, что они с Антоном выбирают коляску. Вера спросила про анализы, про врача. К концу разговора обе говорили уже мягче. Попрощались нормально.
Вера домыла посуду, оделась и вышла в магазин. Шла по улице и думала не о Борисе, а о том, что надо купить в субботу на участок. Рассада помидоров ждала пересадки, нужна была земля для горшков.
Он позвонил через три дня. Она увидела незнакомый номер, почти не взяла, но взяла.
— Вера, это Борис.
Голос был знакомый и незнакомый одновременно. Немного хриплый. Она не слышала его несколько лет, только издали, на каком-то торжестве.
— Слышу, — сказала она.
— Ты не против, если мы встретимся? Поговорить надо.
— О чём поговорить?
— Ну… дети, наверное, тебе уже сказали. Я хотел бы сам, не через них.
Вера остановилась посреди комнаты. Подумала секунду.
— Хорошо. Когда тебе удобно?
— Когда скажешь.
— В пятницу, в четыре. Я буду дома.
— Договорились. Спасибо, Вера.
Она повесила трубку и некоторое время стояла, глядя в стену. Потом взяла кошелёк и пошла всё-таки в хозяйственный магазин за землёй для горшков.
Пятница была пасмурной, тёплой. Вера с утра съездила на участок, посадила рассаду, вернулась к обеду. Переоделась, умылась. Убрала в комнате то, что нужно было убрать. Не ради него, просто порядок.
В четыре ровно в дверь позвонили.
Борис постарел. Это было первое, что она подумала, когда открыла дверь. Не плохо постарел, не хорошо, просто сильно. Ему было сейчас шестьдесят четыре, она знала это. Волосы совсем белые, лицо осунулось, под глазами мешки. Он был в приличном пальто, выглядел аккуратно, но что-то в нём стало другим. Что-то ушло. Та уверенность, которая была в нём всегда, что-то напоминавшее ей в молодости, когда она за ним и пошла.
— Привет, — сказал он.
— Проходи.
Она провела его на кухню. Поставила чайник, достала печенье. Это были обычные действия, она делала их механически.
— Хорошо у тебя, — сказал Борис, оглядываясь.
— Нормально.
— Кот?
Фома сидел на подоконнике и смотрел на гостя с нескрываемым подозрением.
— Фома, — сказала Вера. — Три года уже.
— Рыжий. — Борис протянул руку, Фома отвернулся. — Гордый.
— Да, — согласилась Вера.
Чайник закипел. Она налила чай, поставила перед ним кружку. Села напротив. Подождала.
Борис обхватил кружку обеими руками, посмотрел в неё. Потом поднял глаза.
— Дети, наверное, всё уже объяснили.
— Они сказали своё. Ты скажи своё.
Он кивнул.
— Я выхожу на пенсию. Со следующего месяца. Здоровье стало… ну, ты понимаешь. Давление, спина. Возраст. Я один, Вера. Уже несколько лет один. И я подумал… — Он остановился, подбирал слова. — У нас с детьми хорошие отношения. Дима, Оля. Скоро внуки. Я хочу быть рядом, хочу нормальной жизни. И я подумал, что если вместе…
— Вместе, — повторила она.
— Да. Мы взрослые люди. Много было всего. Но это давно. Можно начать нормально, спокойно.
Вера взяла свою кружку, сделала глоток. Посмотрела на него. Он не отвёл взгляд, но что-то в нём напряглось.
— Борис, — сказала она спокойно. — Я хочу тебя понять правильно. Ты говоришь о том, что хочешь ко мне вернуться. Почему? Что именно ты ко мне чувствуешь?
Он помолчал. Потом сказал:
— Я думаю, что нам будет… удобно. Мы знаем друг друга. Дети рядом. Внуки будут.
— Удобно, — сказала она.
— Ну… да. Это не плохое слово. Надёжно. Понятно. Ты… ты хороший человек, Вера. Я это всегда знал.
— А любишь ты меня?
Пауза была короткая, но она её услышала.
— Я… уважаю тебя. Я ценю, что ты детей подняла. Что ты справилась. Это важно.
— Понятно, — сказала она.
Фома спрыгнул с подоконника и вышел из кухни. Правильно, подумала Вера.
— Борис, ты помнишь, что ты сказал мне, когда уходил?
Он поднял брови. Кажется, не сразу понял вопрос.
— Что именно?
— Ты сказал, что нам лучше считать себя посторонними людьми. Помнишь?
Он смотрел на неё. Потом опустил взгляд на кружку.
— Это было давно.
— Пятнадцать лет, — согласилась она. — Но я помню хорошо. Потому что это было при мне. Ты сказал это мне в лицо. Февраль, снег с дождём, Оля болела, Дима сдавал зачёт. Ты пришёл в три дня и сел за стол. Я мыла посуду.
Борис молчал.
— Ты ушёл в тот же день. И я осталась с двумя детьми, с ипотекой, которую мы не дооформили, с работой на полставки, потому что мы так договаривались, что я полдня дома. Помнишь, мы так договаривались?
— Помню, — сказал он тихо.
— Я не говорю это, чтобы обвинять. Время прошло, всё так. Но ты спрашиваешь меня о совместной жизни, и я хочу понять: ты понимаешь, чего просишь?
Он посмотрел на неё. В его лице было что-то, что она не сразу смогла назвать. Не вина. Скорее растерянность.
— Я просто думал, что можно попробовать.
— Попробовать, — сказала она. — Борис. Ты один, тебе нужна поддержка, нужен дом, нужно чтобы дети были рядом. Это я правильно понимаю?
— Ну… в каком-то смысле.
— Это честно. Я ценю, что ты сам пришёл и говоришь прямо. Большинство бы придумали что-нибудь красивое. Ты не придумал, и это хорошо. Но ответ мой такой же прямой: нет.
Борис сидел тихо.
— Вера…
— Подожди. Дай я договорю. Не потому что я злюсь. Я не злюсь. И не потому что хочу тебе что-то доказать. Просто у меня есть жизнь. Своя. Я её строила пятнадцать лет, и она мне нравится. В ней нет тебя, и это нормально. Ты сам так решил.
Он снова помолчал. Потом сказал:
— Дети будут расстроены.
— Возможно, — согласилась она. — Но это наш разговор, не их.
Он встал. Взял пальто со спинки стула, там, где повесил, когда пришёл. Вера тоже встала.
Они прошли в прихожую. Борис стал одеваться. Она смотрела на его руки, постаревшие, с набухшими венами. Знакомые руки, чужие руки.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он. — Правда.
— Спасибо.
— Береги себя.
— И ты, — сказала она.
Он вышел. Она закрыла дверь. Постояла секунду, прислонившись к ней спиной, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице. Потом шаги стихли.
Фома вышел из комнаты и сел у её ног.
— Ну, вот и всё, — сказала она ему.
Он мяукнул коротко и пошёл на кухню. Она двинулась следом.
Телефон зазвонил через двадцать минут. Ольга.
— Мама, папа только что мне написал. Ты отказала?
— Да.
— Мама. — В голосе дочери была растерянность пополам с чем-то похожим на обиду. — Мама, как ты могла. Он же пришёл сам. Это же…
— Оля, я слышу тебя.
— Но почему? Ему плохо одному. Нам было бы лучше всем вместе. Ты бы не была одна, он бы не был один. И нам спокойнее.
— Вам спокойнее, — повторила Вера. — Это я поняла.
— Мама, ты говоришь так, как будто мы плохого хотим.
— Нет. Вы хотите хорошего. Для вас. Папе надёжный дом, вам спокойствие за него. Я понимаю. Но это не повод мне снова строить с ним жизнь.
— Но он изменился!
— Оля. Он мне только что сидел и говорил, что нам будет удобно вместе. Это его слово: удобно. Не любовь, не раскаяние. Удобно.
Дочь замолчала.
— Я не хочу быть удобной, — сказала Вера. — Я тридцать лет была удобной. Хватит.
— Мама…
— Оля, я тебя очень люблю. И Диму люблю. И буду рядом, с вами, с внуками. Но то, что вы просите, это не моё. Это я уже прожила. И закрыла.
Ольга всхлипнула тихо.
— Мам, я не хотела тебя обидеть.
— Я знаю. Ты меня не обидела. Мы просто смотрим на это по-разному.
Они ещё немного поговорили. Вера спросила про самочувствие, Оля ответила, что нормально, устаёт к вечеру. Вера сказала: это бывает, это пройдёт. На том и закончили.
Через полчаса написал Дмитрий: Мам, созвонимся? Вера написала в ответ: Да, но не сегодня. Завтра позвони.
Потом выключила телефон.
Она не часто это делала. Выключать телефон было для неё непривычно, она всегда держала его включённым: а вдруг дети, а вдруг что-то случится. Но сейчас нажала кнопку и убрала его в ящик стола.
В квартире стало тихо.
Вера прошла в комнату, открыла окно. Вечерело, но было ещё светло. Тот же двор, те же тополя, только теперь в тёплом закатном свете, который делал всё немного нереальным. Где-то играли дети, слышались голоса. Лаяла вдалеке чья-то собака.
Она думала о том, как это всё могло бы быть иначе. Если бы он пришёл иначе. Сказал иначе. Если бы было хоть что-то настоящее, а не этот спокойный расчёт пожилого человека, который хочет обустроить старость. Она не злилась на него за расчёт. Она и сама была человеком практичным, знала цену бытовым вещам. Но одно дело, когда под практичностью есть хоть что-то живое. Другое, когда её нет ничего, и оба знают это, и всё равно предлагают строить.
Она вспомнила себя в те первые годы. Как ждала. Как красила волосы и покупала новое пальто. Как сидела на дне рождения сына и держала левой ногой правую под столом. Это была она, та женщина. Вера её помнила. Не осуждала, просто помнила. Та женщина очень хотела, чтобы всё вернулось. Чтобы оказалось, что это была ошибка, недоразумение, что он вернётся и скажет: прости, я был дурак. Та женщина ждала этого долго.
Но он не вернулся. Он пришёл сейчас, через пятнадцать лет, с другим запросом. И это, наверное, и была правда: он не вернулся тогда, потому что не хотел. Не потому что не мог, не потому что гордость не позволяла. Просто не хотел. А сейчас пришёл, потому что стало нужно. Не она нужна, а то, что она могла бы дать: дом, тыл, присутствие рядом с детьми.
Она не держала на него зла за это. Всерьёз, не как слова. Просто не держала. Прошло.
Фома пришёл и устроился у неё на коленях прямо в кресле у открытого окна. Тяжёлый, тёплый. Она стала его гладить, он зажмурился.
В субботу она собиралась на участок. Надо было окончательно высадить помидоры, прополоть грядку с морковью. Тамара звонила вчера, говорила, что заедет, привезёт рассаду перца, которую обещала ещё в апреле. Они договаривались попить потом чай прямо там, на веранде. У Веры был маленький складной столик и два стула, которые она держала на веранде с прошлого лета.
В воскресенье позвонит Дмитрий. Она поговорит с ним спокойно, без лишнего. Объяснит то, что можно объяснить. Остальное пусть поймёт сам, со временем.
А сейчас она сидела у открытого окна с котом на коленях, и в комнате было тихо, и где-то внизу всё ещё слышались голоса детей, и закат уже почти догорел, оставив над крышами бледную полосу. Ни тревоги, ни торжества. Просто тишина, своя, привычная.
Она больше ничего никому не должна была объяснять. Ни Борису, ни детям, ни себе самой. Это было странное и очень спокойное ощущение, которое она не спешила трогать словами.
Фома засопел у неё на коленях.
За окном зажглись первые фонари.
Вера посидела ещё немного, потом встала, осторожно переложив кота на кресло, и пошла на кухню, ставить ужин.
***
Утром в субботу она встала рано, в половине седьмого. Выпила кофе, собрала сумку: рабочие перчатки, старая кофта, термос с чаем, бутерброды. Фому насыпала корм с запасом, проверила воду. Кот смотрел, как она одевается, с тем выражением, которое Вера называла про себя «кот знает».
— К вечеру вернусь, — сказала она ему. — Никуда не уходи.
Он отвернулся.
Электричка шла сорок минут. Вера любила эту дорогу. Особенно в мае, когда за окном всё уже зелёное, поля, перелески, дачные заборы, яблони в последних белых лепестках. В вагоне в такой ранний час почти никого, только пожилой мужчина напротив дремал с газетой на коленях и молодая женщина в наушниках смотрела в телефон.
Вера смотрела в окно и думала о помидорах. Этот сорт был новый, она взяла рассаду в марте у одной женщины из клуба, та говорила, что отличный урожай и вкус хороший. Посмотрим. Первый год всегда эксперимент.
На станции она вышла, прошла пешком двадцать минут по знакомой дороге. Участок встретил её запахом земли и прошлогодней прелой листвы, которую она не до конца убрала. Надо будет доделать. Открыла замок на воротах, прошла внутрь.
Маленький домик, шесть соток, теплица, два яблоневых деревца, посаженных ею же три года назад. Грядки вдоль забора, газон посередине, пока кривоватый, но живой. Она сама это сделала, постепенно, за несколько лет. Никто не помогал строить, не считая Тамары, которая иногда приезжала и которой была интересна эта история. Наняла одного мужчину, чтобы поставил теплицу, это да. Остальное сама.
Она переоделась в рабочее, надела перчатки. Вышла в теплицу. Рассада помидоров ждала пересадки в горшках на полке, крепкая, тёмно-зелёная. Вера взяла первый горшок и встала на колени перед грядкой.
Работа была простая, монотонная. Лунка, корень, засыпать, полить. Лунка, корень, засыпать, полить. Она думала ни о чём особенном. Иногда вообще ни о чём, только руки, земля, запах, усилие. Это было хорошее состояние. Она его ценила.
Тамара приехала в одиннадцать, с рассадой перца в пакете и домашним пирогом в контейнере.
— Смотри, какой перец, — сказала она, ставя пакет на землю. — Это сладкий, я тебе говорила. Давай я посажу, покажу куда.
Они работали вместе до часу дня. Потом Тамара принесла из машины складной стул, который у неё всегда был в багажнике, Вера достала свой столик, поставила термос. Они сели на веранде и ели пирог прямо руками, потому что тарелок не было, и пили чай из термосных кружек.
— Ну, рассказывай, — сказала Тамара. Она умела чувствовать, когда что-то есть. Не спрашивала лишнего, просто давала знак.
— Бывший приходил, — сказала Вера.
— Борис? Зачем?
— Предлагал вернуться. Дети его подтолкнули, ну и сам пришёл.
— И?
— Отказала.
Тамара помолчала, откусила пирог.
— Переживаешь?
— Нет. Странно, но нет. Он сидел, говорил, что нам будет удобно. Удобно, Тамар. Слово такое выбрал.
— Классика, — сказала Тамара коротко. Она была разведена уже лет двенадцать и имела на эту тему определённые взгляды. — Они в нашем возрасте приходят не возвращаться, а устраиваться.
— Наверное.
— Точно. Мой тоже как-то звонил, года через три после развода. Тоже всё такой умный разговор, всё такой задумчивый. Оказалось, ему надо было справку взять с прежнего места жительства, и он решил заодно прощупать.
Вера засмеялась. Тамара тоже.
— Дети расстроились? — спросила Тамара.
— Оля расстроилась. Дима ещё не звонил, в воскресенье будет.
— Поймут. Они взрослые.
— Поймут со временем, — согласилась Вера. — Или не поймут, это тоже их право.
— Да. — Тамара долила чай. — Ты молодец. Не все бы устояли. Особенно когда дети давят.
— Я сама удивилась, честно говоря. Думала, что когда он придёт, будет что-то. Ну, какое-то волнение, не знаю. А ничего. Сидит человек, говорит разумные вещи, и я думаю: да, разумные. И нет.
— Потому что закрыто, — сказала Тамара просто.
— Да. Закрыто.
Они посидели ещё с полчаса. Потом Тамара засобиралась, у неё были дела. Обнялись у ворот. Тамара уехала, и участок снова стал тихим.
Вера вернулась к грядкам. Надо было ещё прополоть морковь, это было долго и скучно, но она любила этот вид работы за то, что видно результат. Вот была сорная трава, вот её нет. Грядка чистая, морковь дышит.
Она работала до четырёх. Потом собрала инструмент, закрыла теплицу, умылась из ведра. Переоделась обратно в нормальное, взяла сумку.
Перед тем как выйти, остановилась и оглядела участок. Помидоры посажены ровно. Перец тоже. Яблони стоят с молодыми листьями, маленькие ещё, но крепкие. Газон зеленеет. Всё живое, всё её.
Она заперла замок и пошла на станцию.
В воскресенье позвонил Дмитрий, как и ожидалось. Голос у него был осторожный.
— Мам, ну что. Поговорим?
— Поговорим.
— Оля мне рассказала. Ты отказала папе.
— Да.
— Мам, я не буду давить, ты взрослый человек, ты сама решаешь. Но я хочу понять.
— Спрашивай.
— Ты что, совсем его не простила? За всё то, что было?
Вера подумала.
— Дима, прощение и совместная жизнь это разные вещи. Я давно не держу на него обиды. Но это не значит, что я хочу с ним жить.
— А почему нет? Вы оба одни. Вам обоим уже…
— Нам обоим уже по сколько? — переспросила она.
— Ну. Возраст.
— Дима. Мне шестьдесят лет. Я работаю, у меня есть друзья, у меня есть участок, кот, планы. Я не сижу и не жду, кто меня заберёт.
— Мам, я не это имею в виду.
— А что ты имеешь в виду?
Он помолчал.
— Я просто думал, что вам обоим было бы легче.
— Мне и сейчас не тяжело.
— Ну… — Дмитрий, кажется, не знал, как продолжить. — Ладно. Я понял.
— Ты понял или примирился?
— Принял, — сказал он. — Это твоё дело, мам. Правда.
— Спасибо.
— Только… папе теперь что говорить?
Вера помолчала секунду.
— Говори правду. Что мы поговорили, и у меня своя жизнь. Он взрослый человек, поймёт.
— Хорошо.
Они поговорили ещё немного. О работе Дмитрия, о его жене Марине, о том, что они думают поменять машину. Обычный разговор, нормальный. На том и закончили.
Вера убрала телефон и пошла разбирать сумку с участка. Достала перчатки, встряхнула, повесила сушиться. Вытащила термос, сполоснула. Нашла в кармане кофты гайку, которую подобрала там машинально, неизвестно когда. Выбросила гайку.
Фома ходил за ней по квартире, путаясь под ногами.
— Ходи уже, — сказала она. — Дай пройти.
Он сел посреди прихожей и стал умываться.
В понедельник Вера вышла на работу. Компания небольшая, двадцать с небольшим человек, она здесь уже восемь лет, главный бухгалтер. Её тут знали и ценили. Коллеги привычные, задачи понятные. Она любила этот ритм: утром кофе, открыть почту, разобрать что пришло за выходные, встретиться с руководителем на пятнадцать минут, потом работать.
В обед она вышла с молодой коллегой Надей, они иногда ходили вместе в кафе через дорогу. Надя рассказывала что-то про своего парня и переезд, Вера слушала, иногда спрашивала, ела суп. Это был обычный обед, ничем не примечательный. Она думала краем мысли, что через две недели надо будет снова на участок, помидоры надо будет подвязывать, они быстро растут в хорошую погоду.
В четверг позвонила Ольга. Голос был тёплый, без напряжения.
— Мам, как ты?
— Хорошо. Как ты?
— Нормально. Антон сделал мне массаж вчера, спина немного ныла. Стало лучше. Слушай, мы с Антоном думаем в воскресенье приехать, ты как?
— Конечно, приезжайте.
— Ты что-то испечёшь?
— Ты уже думаешь о пироге, да?
— Ну… да, честно говоря.
Вера засмеялась.
— Испеку. Яблочный?
— Да! И, мам… — Оля замолчала на секунду. — Я хотела сказать. Насчёт папы. Я… наверное, я не должна была так давить. Это твоё дело.
— Оля.
— Нет, дай скажу. Я понимаю, что ты правильно сделала. Я просто испугалась за него. Он выглядит устало. Но это не твоя ответственность, я понимаю.
— Спасибо, что сказала, — ответила Вера.
— Ты не обиделась?
— Нет.
— Точно?
— Точно, Оля. Точно.
Они договорились на воскресенье, на двенадцать. Оля сказала, что Антон привезёт что-нибудь, не надо суетиться. Вера сказала: хорошо, привозите.
Повесила трубку. Сделала пометку в телефоне: яблочный пирог, воскресенье.
В пятницу вечером она сидела у открытого окна с книгой. Книга была хорошая, детектив, не глупый, с нормальными людьми внутри. Фома лежал рядом, на диване, вытянув лапы. За окном был тёплый майский вечер, пахло откуда-то цветущей черёмухой, хотя где она росла в этом дворе, Вера не знала.
Она читала страницу, потом откладывала книгу и смотрела в окно. Потом снова читала. Это был хороший ритм, никуда не торопиться.
Она думала о том, что через месяц будет отпуск. Она взяла две недели в июне. Планировала провести их на участке, с выездами в город за продуктами. Тамара говорила про поездку куда-нибудь вместе, может быть на море, недалеко, автобусом. Они пока не решили, но идея была.
Море Вера любила. Она была там последний раз лет семь назад, с Ольгой, они ездили вдвоём на неделю. Хорошо было. Оля загорала и читала, Вера плавала по утрам, долго, пока берег не уходил далеко. Вечерами они ели на набережной и разговаривали. Ольга тогда только начинала встречаться с Антоном, рассказывала о нём, смеялась. Хорошая была поездка.
Можно было бы снова. Почему нет.
Она взяла книгу снова. Нашла место, где остановилась.
Фома перевернулся на другой бок и засопел.
За окном потихоньку темнело, но черёмуха всё ещё пахла, и голоса со двора ещё слышались, и где-то далеко шёл поезд, сначала нарастающий гул, потом тише, тише, совсем тихо.
Вера читала.
Никто ей сейчас не был нужен. Не в смысле навсегда, не в смысле: больше никогда и никого. Просто сейчас, в этот конкретный вечер, в этой конкретной тишине, ей было хорошо так, как есть. С книгой, с котом, с запахом черёмухи из окна, с мыслью про яблочный пирог в воскресенье и про море в июне.
Она не думала о Борисе. Он просто не помещался в этот вечер. Не потому что она его выгнала из мыслей, а потому что места не было. Место было занято другим.
Она дочитала главу, закрыла книгу. Посмотрела на часы: почти десять. Надо было ложиться, завтра рабочий день.
Встала, открыла форточку пошире, чтобы ночью был воздух. Пошла умываться. Фома слез с дивана и пошёл следом, это был его ритуал, провожать её до ванной и ждать у двери.
— Всё, всё, — сказала она ему. — Иди уже спать.
Он сел у двери и стал ждать.
Она умылась, почистила зубы. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо как лицо. Морщины есть, да, и в волосах заметно серое, несмотря на покраску. Шестьдесят лет, что ж. Но глаза были, как ей казалось, нормальные. Не пустые и не усталые. Просто глаза.
Она выключила свет в ванной.
Фома встал и пошёл вперёд, показывая дорогу в спальню, хотя Вера и без него прекрасно знала, где спальня.
Она легла, укрылась. Открыла форточку была идея правильная, воздух шёл свежий, с улицы.
Лежала и слушала тишину. Где-то далеко сигнализация коротко пискнула и замолчала. Прошла машина. Потом снова тихо.
Она не думала ни о чём особенном. Воскресенье, дети, пирог. Участок, помидоры, подвязать. Море, июнь, Тамара. Обычные мысли, бытовые. Они не беспокоили, они просто были, как список дел, негромкий и спокойный.
Незаметно она стала засыпать.
Последнее, что она почувствовала перед сном, был Фома, который устроился у неё в ногах, тяжёлый и тёплый, и это было привычно, и это было хорошо.
