— Подожди, здесь нет ничего, — сказала Катя, вертя в руках белый конверт. — Совсем ничего. Смотри.
Она перевернула его вверх дном и потрясла над кроватью. Ничего не выпало. Даже бумажки не было, даже открытки с поздравлением. Просто конверт. Белый, обычный, немного помятый по углу.
Антон поднял голову от стопки других конвертов, которые раскладывал на две кучки: вскрытые и нет.
— Какой это?
— Твоей мамы. Вот, написано. «Антону и Кате». Её почерк, я узнаю.
Антон отложил то, что держал в руках, и потянулся за конвертом. Заглянул внутрь, провёл пальцем по дну. Поднял к окну, посмотрел на свет.
— Может, выпало где-то. На полу посмотри.
— Антон. Я не слепая. Там пусто.
— Ну подожди, не заводись сразу. Мы же только начали считать. Может, она отдельно положила, в сумочку тебе или…
— В сумочку? — Катя посмотрела на него так, что он замолчал на полуслове. — Я всё утро её перебирала. Там нет ничего, кроме моих вещей. И в карманах платья я проверяла ещё вчера, пока снимала.
Антон снова взял конверт. Помял его в руках, словно надеялся, что деньги появятся сами.
— Слушай, ну ладно. Поехали дальше. Здесь ещё столько не считанного.
— Нет, не ладно. Это твоя мать. Она пришла на нашу свадьбу и принесла пустой конверт. Ты понимаешь, что это вообще значит?
Антон вздохнул и потёр ладонью лицо. Он не выспался. Они оба не выспались, вернулись вчера почти в три ночи, наскоро умылись и рухнули в кровать. Утром Катя сама разбудила его в девять, потому что не могла ждать, хотела считать. Она всю свадьбу думала об этом подсчёте, он знал. Она ещё за месяц до торжества говорила ему, что пышная гулянка на восемьдесят человек окупится, если люди будут давать нормально. Они специально написали в приглашениях, что молодые собирают деньги на технику и мебель в новую квартиру, что ничего другого не нужно. Прозрачный намёк. Почти прямая просьба.
— Кать, я не знаю, что это значит. Может, она забыла положить. Или перепутала конверт.
— Антон, — сказала Катя тихо и отчётливо, — твоя мать ничего не забывает и ничего не путает. Ты сам это говоришь постоянно.
Он ничего не ответил.
Катя положила пустой конверт на край кровати и взяла следующий. Руки у неё двигались аккуратно, но Антон видел по тому, как она сжимает бумагу, что внутри она совсем не спокойна.
Они считали молча ещё минут двадцать. Катя записывала в блокнот. Антон называл суммы. Постепенно на кровати выросла небольшая горка купюр, а в блокноте появился столбик цифр. Где-то давали три тысячи, где-то десять, кто-то из Антоновых коллег положил пятнадцать, Катина тётка из Воронежа прислала открытку и пять тысяч, что для неё было, видимо, много, а вот Катины родители отдали сто тысяч наличными прямо в руки зятю ещё накануне свадьбы, потому что Катина мама сказала, что на банкете легко потеряться с конвертом.
Сто тысяч. Катя знала эту цифру, но всё равно написала её в столбик с удовольствием. Жирно подчеркнула.
— Итого пока двести восемнадцать, — сказала она. — С учётом того, что мы потратили на всё триста сорок, нам ещё далеко.
— Ещё не всё посчитали.
— Да, ещё не всё. Но уже понятно, что выйти в ноль не получится. Мы в минусе.
Антон молча взял следующий конверт.
— И вот тут, — продолжила Катя, — было бы совсем нелишним, если бы конверт от твоей матери оказался не пустым.
— Кать.
— Что? Я просто говорю. Мои родители дали сто тысяч. Это нормально? Нормально. А твоя мать…
— Я слышу тебя. Хватит.
— Я не собираюсь хватит. Ты когда-нибудь думал, почему она так сделала? Или тебе не интересно?
Антон положил конверты на кровать и посмотрел на неё.
— Я думаю, что, скорее всего, это какая-то ошибка. И я разберусь. Но не сегодня. Сегодня мы только поженились, вернее вчера, и я не хочу начинать с этого.
— А с чего ты хочешь начинать? — спросила Катя. Голос у неё был ровный, почти вежливый, что было хуже всего.
Антон не ответил. Он снова взял конверт и начал его вскрывать.
Они досчитали до конца. Итоговая сумма была двести шестьдесят три тысячи. Торжество обошлось им в триста сорок. Разница в семьдесят семь тысяч висела над ними, как долг, который никто не просил, но который надо было теперь как-то закрывать. Катя смотрела на цифру долго. Потом закрыла блокнот.
— Знаешь, что самое обидное, — сказала она. — Не то, что мы в минусе. А то, что если бы твоя мать положила хотя бы двадцать тысяч, как нормальный человек, уже было бы легче.
— Кать, ты не знаешь, сколько она хотела положить.
— Верно. Не знаю. Потому что там нет ничего.
Антон встал. Подошёл к окну, посмотрел на улицу. Внизу кто-то выгуливал собаку. Обычное воскресное утро в обычном дворе. Он никак не мог поймать нужные слова.
— Я позвоню ей, — сказал он наконец. — Как-нибудь спрошу.
— Как-нибудь, — повторила Катя. — Это значит никогда.
— Это значит не сегодня.
— Тогда когда?
— Катя, ну дай мне хотя бы время подумать, как это вообще спросить. Не бывает такого разговора, понимаешь? «Мам, ты почему пустой конверт принесла?» Это же…
— Неудобно, — подсказала Катя. — Тебе неудобно. А мне удобно молча проглотить?
— Никто не говорит, что надо молча.
— Тогда иди и спроси.
Антон обернулся. Они смотрели друг на друга. За восемнадцать месяцев, что они были вместе до свадьбы, у них бывали споры, бывало, что раздражались, но вот так, вот с этим неприятным холодком в голосе, это было что-то новое. Первое утро после свадьбы. Медовый месяц в их маленькой съёмной квартире с горой конвертов на кровати и пустым конвертом на краю.
— Я разберусь, — сказал Антон. — Обещаю.
Катя кивнула. Она сложила купюры обратно и убрала их в тумбочку. Взяла блокнот, ещё раз посмотрела на итоговую цифру и убрала его туда же. Пустой конверт она не выбросила. Положила отдельно, под блокнот. Антон это заметил, но ничего не сказал.
Потом они пили чай. Говорили о том, что надо позвонить ребятам и сказать спасибо. О том, что торт остался и его надо доесть. О том, что фотограф скинет материал через две недели. Обычные разговоры. Но что-то между ними уже было немного не так, как три дня назад, и оба это чувствовали, только не говорили.
Вечером Антон позвонил матери. Лариса Михайловна взяла трубку сразу, как будто ждала.
— Ну как вы? Отдохнули?
— Да, нормально. Всё хорошо прошло, мам.
— Конечно хорошо. Я видела. Зал красивый, еда была вкусная. Катя хорошо выглядела.
— Ага.
Пауза. Антон стоял на кухне, Катя сидела в комнате и, судя по тишине, прислушивалась.
— Мам, — начал он и остановился.
— Что?
— Ничего. Просто хотел сказать, что рад, что ты была.
— Ну конечно была. Куда я денусь. — Небольшая пауза. — Антон, а что-то случилось?
— Нет, всё нормально.
— Точно нормально? Голос у тебя какой-то.
— Просто устал. Мы оба устали.
— Ну и отдыхайте. Успеете ещё навоеваться в жизни.
Он попрощался и зашёл в комнату. Катя смотрела на него с дивана.
— Ну?
— Не смог.
Катя медленно кивнула. Взяла телефон и начала что-то листать. Антон сел рядом.
— Кать, это не просто спросить.
— Я понимаю.
— Не «я понимаю» таким голосом, а по-настоящему. Ты же знаешь, какая она.
— Знаю, — сказала Катя. — Именно поэтому я и говорю с самого начала, что это не случайно.
— Ты думаешь, она специально?
— Антон, твоя мать ни разу в жизни ничего не сделала случайно. Ты сам это знаешь. Она всегда всё контролирует, всё рассчитывает. И тут вдруг она приносит пустой конверт и это случайность?
Антон молчал.
— Она не любит меня, — сказала Катя просто, без надрыва, как будто говорила о погоде. — Она никогда не любила меня. Ты это тоже знаешь.
— Не любить и специально обидеть на свадьбе, это разные вещи.
— Для неё, может, и одно.
Они помолчали. За окном темнело.
— Я поговорю с ней, — сказал Антон. — Просто нужно время найти правильный момент.
— Хорошо, — ответила Катя. Больше она ничего не сказала в тот вечер.
Но тема никуда не ушла. Она просто переехала внутрь, как переезжают вещи, которые не знаешь, куда убрать. Первые дни после свадьбы Катя то и дело возвращалась к ней.
За завтраком, когда Антон читал что-то в телефоне.
— Мои родители, между прочим, специально ехали из другого города. И дали сто тысяч. Просто чтобы ты помнил.
— Я помню, Кать.
— Хорошо.
Или вечером, когда они обсуждали, на что потратить деньги в первую очередь. Катя говорила про холодильник, что старый уже совсем плохо морозит, потом добавляла:
— Если бы не пустой конверт, мы могли бы взять нормальный, не экономить. Но ладно.
Антон каждый раз сжимал зубы и ничего не отвечал. Он понимал, что она права. Он понимал, что ему надо позвонить матери. Но чем дальше, тем больше этот разговор казался ему невозможным. Как вообще это говорят? Мам, мы тут считали подарки, и твой конверт оказался пустым. Это что было? Объяснись. Она обидится. Она скажет, что сын против неё настраивают. Она может заплакать. А может, она действительно забыла. Или ошиблась конвертами. Или… да мало ли.
Лариса Михайловна тем временем на звонки отвечала охотно, спрашивала, как дела, рассказывала про свои дела. Ни разу не упомянула свадьбу сама. Как будто её и не было. Антону это казалось странным. Обычно она расспрашивала про всё подряд. А тут молчала.
На десятый день после свадьбы Антон всё-таки решился.
— Мам, я хотел спросить тебя про свадьбу.
— Что про свадьбу? Всё прошло хорошо.
— Ну, мы когда разбирали конверты…
— Антон, — сказала Лариса Михайловна, и в голосе у неё появилось что-то жёсткое, — тебя попросили это спросить?
Он замолчал.
— Попросили? — повторила она.
— Нет, мам. Я сам.
— Ты сам. — Пауза. — Ладно. Понятно.
— Что тебе понятно?
— Всё понятно, Антон. Всё у вас нормально?
— Нормально.
— Хорошо. Тогда ладно.
Она не сказала ничего про конверт. Он не успел даже сформулировать вопрос. Разговор просто закончился, коротко и как-то боком.
Катя ждала его в коридоре, делала вид, что ищет что-то в шкафу.
— Ну?
— Не получилось нормально поговорить.
— Как это.
— Она сразу спросила, не Катя ли меня попросила. И я растерялся.
— То есть, — Катя обернулась, — она снова всё перевела на меня?
— Она ничего не перевела, она просто…
— Антон. Она виновата и она же делает из себя жертву. Классика.
— Кать, она ничего не сказала. Вообще. Ни про какую жертву.
— А зачем говорить, если тон и вопрос уже всё сказали?
Антон вздохнул. Он чувствовал себя зажатым с двух сторон, как между двумя стенами, которые медленно, очень медленно, двигались навстречу друг другу.
— Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу, чтобы ты решил эту ситуацию. Это твоя мать.
— Я понимаю, что моя. И что именно решить?
— Спроси прямо. Скажи: мам, мы нашли пустой конверт от тебя. Что это значит. Всё. Три предложения.
— И она обидится.
— Пусть обижается. Она уже нас обидела.
— Она не обидела специально, может быть!
— Ты снова защищаешь её, — сказала Катя тихо.
— Я не защищаю, я пытаюсь…
— Ты всегда её защищаешь. Она что-то делает, а ты ищешь объяснение. Она и так знает, что ты её прикроешь.
Антон закрыл дверцу шкафа, которую Катя так и держала открытой.
— Слушай, я готов дать тебе пятьдесят тысяч прямо сейчас. Из своих отложенных. Просто чтобы закрыть этот вопрос и жить спокойно.
Катя посмотрела на него долго.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Чтобы не было этого разговора каждый день.
— Антон. Дело не в деньгах.
— Кать, только что было в деньгах.
— Дело в том, — сказала она раздельно, — что она позволила себе прийти на нашу свадьбу и дать пустой конверт. Это не про деньги. Это про отношение. И я не хочу, чтобы ты закрывал это своими деньгами, как будто ничего не было. Пусть она сама. Если она взрослый человек.
— Хорошо, — сказал Антон. Он больше не спорил.
Прошло ещё несколько дней. Конец апреля, до майских праздников оставалось меньше двух недель, и все вокруг начинали обсуждать, кто куда едет, кто на даче, кто к родственникам. Катина подруга писала из Анталии фотографии с морем, и Катя смотрела на них с тем особым чувством, когда хочется туда, но понимаешь, что не получится, не время.
Когда позвонила Лариса Михайловна и спросила, как они планируют провести майские, Катя взяла трубку сама. Антон был рядом, на кухне.
— Привет, Катюша. Как вы?
— Всё хорошо, — ответила Катя ровно.
— На майские что планируете? Может, заедете ко мне, я пирогов напеку.
Катя на секунду замолчала. Антон повернулся к ней.
— Мы уезжаем, — сказала Катя. — К друзьям, на дачу. Уже договорились.
— А, ну хорошо. Понятно.
— Да. Так что не получится.
— Ну ладно. Передавай Антону привет.
— Передам.
Она положила трубку. Антон смотрел на неё.
— Какие друзья? Какая дача?
— Никакие, — ответила Катя спокойно. — Просто не хочу к ней ехать.
— Кать. Это моя мать.
— Я знаю. И я сказала, что мы уезжаем, чтобы не грубить и не объяснять.
— Ты соврала ей.
— Я нашла выход.
— Это называется соврала. — Антон поставил кружку на стол. — Это моя мать, и ты соврала ей прямо в лицо, вернее в трубку. Это нормально?
— Антон, а что мне было говорить? «Извините, мы не приедем, потому что вы принесли пустой конверт на нашу свадьбу»?
— Можно было сказать, что устали. Что побудете дома. Что угодно правдивое.
— Я устала от другого, — сказала Катя. — Я устала от того, что ты никак не можешь поговорить с ней нормально, и мне приходится как-то выкручиваться.
— Тебе никто не говорил брать трубку.
— Ты был занят.
— Я мог взять.
— Мог. Но не взял.
Они снова смотрели друг на друга. Антон видел, что она не сдастся, и что она считает себя правой, и что она, наверное, по-своему права, но вот это ощущение, что его мать обманули, пусть и мелко, пусть и ради мира, оно сидело в нём и не уходило.
— Ты же понимаешь, что я на твоей стороне, — сказал он.
— Я рада, — ответила Катя. И улыбнулась, но как-то коротко, без тепла.
Майские приближались. Катя ничего не планировала, потому что денег было не очень. Они записали в блокнот, что нужно купить в первую очередь: холодильник, потом диван для гостиной, потом кухонный стол нормальный. Смотрели объявления, прикидывали. Антон нашёл работу с подработкой по выходным, временную, но хотя бы что-то. Жизнь шла. Разговор про пустой конверт немного притих, но не исчез. Он просто лежал там, как тот конверт под блокнотом в тумбочке.
За три дня до майских в дверь позвонили. Катя открыла, не ожидая никого. На пороге стояла Лариса Михайловна. В пальто, с сумкой, с каким-то особым выражением лица, которое Катя про себя называла «я что-то знаю, а вы нет».
— Здравствуй, — сказала Катя.
— Здравствуй. — Лариса Михайловна посмотрела на неё внимательно. — Я не вовремя?
— Нет, проходите.
Свекровь вошла, разделась, повесила пальто. Огляделась. В прихожей у них был небольшой беспорядок, коробки с ещё нераспакованными вещами после переезда, Катя поморщилась внутренне.
— Антон дома?
— Сейчас позову.
Антон вышел из комнаты, удивился, но виду особо не подал.
— Мам, ты что не предупредила?
— А что, нельзя прийти? — Она улыбнулась. — Чай поставьте.
Они пошли на кухню. Катя поставила чайник. Лариса Михайловна села за стол, поставила сумку на колени, но не открывала её. Говорила про погоду, про то, что в магазине рядом с её домом сделали ремонт, про соседку, которая купила новую собаку. Обычные разговоры. Катя отвечала коротко, Антон немного длиннее. Чайник закипел, Катя разлила чай.
— Ну вот, — сказала Лариса Михайловна и поставила сумку на стол. Начала в ней копаться.
Катя смотрела. Антон смотрел.
Свекровь вытащила несколько глянцевых бумажных листков. Сложила их на столе, разгладила ладонью. Катя увидела: это были брошюры. Туристические, с морем на обложке. Яркие, цветные.
— Вот, — сказала Лариса Михайловна. — Это вам.
Антон взял один листок. Катя взяла другой.
— Что это? — спросил Антон.
— Путёвки, — сказала свекровь просто. — На майские. Я купила вам путёвки на море. Десять дней. Гостиница хорошая, я проверила, там отзывы смотрела долго. Вылет третьего числа.
Катя смотрела на брошюру. Какое-то место, тёплое море, пальмы на картинке, белый песок.
— Мам, — сказал Антон медленно, — это же…
— Дорого, — ответила она спокойно. — Я знаю. Это мой подарок к свадьбе. Настоящий. Я специально не клала ничего в конверт, потому что хотела сделать сюрприз. Ну и зачем было хвастаться перед всеми гостями? Деньги в конверте, все видят, кто сколько дал. А так, вы потом узнаёте, и это ваше, личное.
Тишина на кухне была такая, что слышно было, как за окном проехала машина.
Катя не знала, что сказать. Она держала брошюру и смотрела на море на обложке.
— Ты расстроилась из-за пустого конверта? — спросила Лариса Михайловна и посмотрела на Катю. Не жёстко, без обвинения. Но с этой улыбкой. Той самой.
— Нет, — сказала Катя. — Всё нормально.
— Ну и хорошо, — сказала свекровь и взяла кружку с чаем.
Они ещё немного посидели. Говорили уже совсем ни о чём. Потом Лариса Михайловна встала, сказала, что ей надо домой, оделась и ушла. Антон закрыл дверь.
Они стояли в прихожей. Катя держала брошюру в руках.
— Ну, — сказал Антон.
— Ну, — ответила Катя.
— Катя, — сказал он, и голос у него был спокойный, но что-то в нём стало жёстче. — Ты понимаешь, что ты две недели скандалила из-за ничего?
— Я не скандалила.
— Ты каждый день напоминала мне про этот конверт. Ты сравнивала её с твоими родителями. Ты заставила меня позвонить ей и спросить, в итоге разговор получился дурацким. Ты соврала ей про майские.
— Я не знала.
— Конечно не знала. И я не знал. Но ты уже всё решила, ещё не зная.
— Антон, а что я должна была думать? — Катя наконец подняла глаза. — Конверт. Пустой. Что я должна была думать?
— Что, может, у неё есть объяснение.
— Она могла сказать раньше. Намекнуть. Не молчать же две недели.
— Она делала сюрприз. Ты вообще слышала, что она сказала?
— Слышала.
— И?
— И что? — Катя положила брошюру на полку в прихожей. — Всё хорошо. Поедем на море.
— Кать. — Антон смотрел на неё. — Ты можешь сказать, что была неправа?
— В чём я была неправа? В том, что нашла пустой конверт? Это факт. В том, что беспокоилась? Это нормально.
— В том, что заранее решила, что она сделала это специально. Что она скупая. Что она тебя не любит и специально унизила.
— Откуда ты знаешь, что она это не специально сделала? — сказала Катя тихо.
Антон остановился.
— Что?
— Я говорю, ты уверен, что она не знала, что я расстроюсь? Что она не рассчитала именно это?
— Катя, — он смотрел на неё с каким-то растерянным выражением, — она купила нам путёвки на море. На десять дней. Это дорого.
— Я знаю.
— Тогда о чём ты?
— О том, — сказала Катя, — что она умная женщина. И она прекрасно понимала, что пустой конверт вызовет вопросы. Что я расстроюсь. Что мы поругаемся. И потом она приходит с путёвками, и я выгляжу как идиотка, которая две недели кипела из-за ничего. Ты не думал об этом?
Антон молчал секунду.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— То есть ты думаешь, что она специально устроила весь этот цирк, чтобы ты выглядела плохо?
— Я думаю, что она не просто так ничего не сказала. Ни сразу, ни потом. Она ждала. И пришла именно так, с этим своим видом.
— С каким видом?
— Ты знаешь с каким. Она спросила, расстроилась ли я. Ты слышал?
— Она спросила, это нормальный вопрос.
— С улыбкой. — Катя посмотрела на него прямо. — Она спросила с улыбкой.
Антон открыл рот и закрыл. Потом пошёл на кухню. Катя осталась в прихожей. Она слышала, как он наливает воду, ставит стакан. Потом тишина.
Она взяла брошюру обратно. Посмотрела на море. Белые стулья у бассейна, пальмы, какой-то ресторан с видом на воду. Красиво. Она никогда не была на таком море. На юге была с родителями, в детстве, в простых пансионатах. Но вот так, по-настоящему.
— Поедем? — крикнула она на кухню.
— Поедем, — ответил Антон после паузы.
Катя поставила брошюру обратно на полку. Потом подумала и убрала её в сумку, чтобы не потерялась. Зашла на кухню. Антон стоял у окна, смотрел во двор.
— Я не буду больше говорить про конверт, — сказала она.
— Хорошо.
— Но ты знаешь, что я не придумала всё это. Что у меня были основания думать то, что я думала.
— Знаю.
— И ты знаешь, что она…
— Катя, — сказал Антон тихо. — Хватит.
Она замолчала. Налила себе чаю. Сели за стол, теперь вдвоём. Брошюры от свекрови лежали стопкой у стены. Третье число, вылет, десять дней. Море.
Катя думала о том, что надо купить купальник, один у неё был, но старый. И крем от загара. И, может, какое-нибудь лёгкое платье. Она уже видела это платье, видела, как идёт по набережной в нём, как пахнет там воздух.
И одновременно она думала о другом. О том, что Лариса Михайловна сидела здесь сорок минут и пила чай с таким спокойствием, как будто ничего не было. Пришла. Разложила брошюры. Улыбнулась. Спросила, расстроилась ли. Ушла.
Умно. Очень умно.
Катя не знала точно, было ли это задумано или нет. Может, и не было. Может, свекровь и правда просто хотела сюрприз. Но если задумано, то сработало. Потому что теперь Антон смотрит на неё чуть иначе. Не плохо, не враждебно, но чуть более внимательно. Как смотрят на человека, который, кажется, немного перегнул.
Ну и пусть смотрит.
Катя решила, что на море она поедет с удовольствием и с чистой совестью. Она не выпрашивала эти путёвки. Она вообще ничего не просила. Это подарок, и она его примет.
Но вот ещё что она решила, пока сидела и смотрела на чай. Она решила, что в следующий раз, когда представится случай, она тоже что-нибудь сделает неожиданно. Не из злости. Просто потому что в этой семье, кажется, так принято. Делаешь что-то, молчишь, смотришь, как другой человек крутится. Потом приходишь и улыбаешься.
Ладно.
Это она умеет тоже.
— Антон, — сказала она, — нам надо купить купальник перед отъездом. Нормальный, я свой старый не хочу брать.
— Хорошо, — ответил он. — В выходные сходим.
— Договорились.
Она взяла кружку обеими руками. За окном шёл тихий апрельский дождь, и двор блестел. Третьего числа будет солнце. Будет море. Будут эти белые стулья и пальмы. И она там будет, загорелая и спокойная.
А пока всё шло своим чередом. Жизнь, которая только началась.
***
Антон всё-таки не мог вот так отпустить весь этот разговор. Он лежал ночью и думал. Катя спала рядом, дышала ровно. Он смотрел в потолок.
Он знал мать. Знал её хорошо, намного лучше, чем думала Катя. Знал, что она умеет держать паузу, что она никогда не бросается словами и что у неё всегда есть что-то на уме. Но вот специально ли, это он не знал. Честно не знал.
Потому что она тоже умела быть просто собой, без расчёта. Умела по-настоящему заботиться, по-своему, неудобно, в неподходящее время, без предупреждения, но по-настоящему. Эти путёвки она искала, наверное, долго. Отзывы читала, как сама сказала. Деньги отложила. Это не пустой жест.
Но и то, что сказала Катя, он не мог вот так выбросить из головы. Этот вопрос с улыбкой. «Ты расстроилась из-за пустого конверта?» И пауза, в которой Катя должна была ответить «нет, всё нормально», и ответила, и вышло, что будто сама себе противоречит. Потому что беспокоилась, а теперь говорит нет.
Он не знал, кто из них прав. Или, может, оба правы немного и оба неправы немного. Это было неприятное ощущение, хуже, чем ясная ситуация.
Он повернулся на бок. Катя во сне что-то пробормотала и повернулась тоже, к нему спиной. Он смотрел на её плечо под одеялом.
Они поженились двенадцать дней назад. Двенадцать дней, и уже вот это.
Хотя, может, это и есть нормально. Может, вот так и начинается настоящая семья, не в тот момент, когда расписываешься, а вот в такие дни, когда считаешь конверты на кровати и спорить не хочется, но приходится.
Он не знал.
Третьего числа они полетят на море. Это точно. Он это знал.
Катя тем временем в темноте, не спя, слушала его дыхание и думала о своём. О том, что если свекровь думала поставить её в тупик, то она ошиблась. Потому что Катя умеет ждать. Она не будет делать ничего прямо сейчас, не будет грубить, не будет скандалить. Она будет вежливой, будет принимать подарки с улыбкой и говорить спасибо. И при этом будет думать. Потому что в этой игре, если это игра, терпение важнее всего остального.
Она не сердилась на свекровь. Это важно. Не было уже той ярости первого утра. Была другая вещь, более холодная и более спокойная. Интерес. Как смотришь на незнакомого человека и понимаешь, что он сложнее, чем кажется.
Лариса Михайловна была сложнее, чем казалась.
Ладно.
Катя закрыла глаза. Купальник. Платье. Море.
Всё остальное потом.
***
Утром Антон встал первым. Сделал кофе. Когда Катя вышла на кухню, он уже сидел с кружкой и смотрел в телефон. Поднял глаза.
— Доброе утро.
— Доброе.
Она взяла кофе. Он немного подвинулся, она села рядом. Не напротив, а рядом, на соседний стул, чего обычно не делала, и он это заметил.
За окном было серое утро, конец апреля. Тихо. Где-то во дворе чирикала птица.
— Слушай, — сказал Антон, — я хотел сказать. Насчёт всего этого.
— Ну?
— Я понимаю, что тебе было обидно. Из-за конверта. Ты не знала, и это было неприятно. Я понимаю.
Катя держала кружку и ждала.
— И я понимаю, — продолжил он, — что мне надо было раньше поговорить с мамой. Нормально. Я тянул, и это не очень хорошо с моей стороны.
— Не очень, — согласилась Катя.
— Но и ты, — он посмотрел на неё, — ты уже заранее была уверена. Ещё до того, как что-то выяснилось. Ты уже знала, что она специально.
— Я думала, что специально.
— Это разница?
Катя подумала.
— Немного, — сказала она. — Может, немного.
— Может, — согласился он.
Они помолчали. Птица за окном продолжала чирикать.
— Ты сейчас думаешь, что она специально сделала? — спросил он. — С путёвками, с этим всем?
Катя посмотрела на него. Честно.
— Я не знаю, — ответила она. — Правда не знаю. Может, да. Может, нет. Она сложная.
— Она обычная, — сказал Антон. — Она просто мама.
— Ты так думаешь.
— А ты думаешь иначе.
— Я думаю, что мы пока ещё мало знаем друг друга. Я и она.
Он кивнул. Это было честно сказано, и он это оценил. Они допили кофе. Посуду убрала Катя, быстро, привычно. Антон убрал телефон в карман.
— В выходные купальник?
— Да, — сказала она и улыбнулась.
