Телефон зазвонил в половину восьмого вечера. Галина Сергеевна как раз застёгивала молнию на дорожной сумке, и от этого звука у неё что-то сжалось внутри, там, где солнечное сплетение.
Она знала этот звонок. Не конкретный звук, нет. Просто знала. Как знает человек, который прожил пятьдесят шесть лет и научился читать знаки раньше, чем они случаются.
— Галя, я умираю, — сказала мама.
Не «здравствуй». Не «ты занята?». Сразу.
— Мама, что случилось?
— Сердце. Всё. Я чувствую, что это конец. Ты уедешь, и я умру одна. Вот так и умру. В этой квартире, одна, и никто не найдёт меня до утра.
Галина посмотрела на сумку. На билеты, распечатанные и сложенные в боковой кармашек. На Виктора, который стоял в дверях коридора в куртке и смотрел на неё с таким выражением, которое она уже научилась читать. Не злость. Усталость. Та самая усталость, которая приходит не сразу, а накапливается годами, как вода в подвале.
— Мама, ты вызвала скорую?
— Зачем мне скорая. Мне нужна ты. Ты моя дочь. Или я уже не твоя мать?
Галина закрыла глаза. Холодный ком, который она хорошо знала, прокатился откуда-то из горла вниз и осел там, где должно быть тепло.
— Мама, мы уезжаем сегодня вечером. Я говорила тебе. Мы договаривались.
— Договаривались. Да. Конечно. Ты договаривалась ехать куда-то с каким-то мужчиной, пока твоя мать лежит и не может пошевелиться. Вот что ты договаривалась.
— Мама…
— Езжай. Езжай, я ничего не говорю. Просто когда вернёшься, может, и некому будет открыть дверь. Это я так, ничего.
Виктор вышел из коридора. Тихо, не хлопая дверью, прошёл на кухню. Галина слышала, как звякнул чайник.
— Я приеду, — сказала она в трубку.
— Что?
— Я приеду к тебе. Сейчас.
Долгая пауза. Потом мамин голос, чуть изменившийся:
— Ну вот и хорошо. Вот и умница. Я знала, что ты не бросишь.
Галина положила телефон на кровать. Посидела минуту, глядя в стену. Потом встала и пошла на кухню.
Виктор стоял у окна. Чай он не налил. Просто стоял и смотрел на тёмную улицу.
— Витя, — начала она.
— Я слышал, — сказал он.
— Она говорит, сердце.
— Она говорит это каждый раз. Каждый раз, Галь. Три года. Каждый раз, когда мы куда-то собираемся.
— Но вдруг сейчас правда…
Он обернулся. Не с упрёком, нет. Просто посмотрел на неё. Долго.
— Вдруг правда, — повторил он, как будто примерял эти слова. — Хорошо. Езжай. Я понимаю.
— Витя, мы перенесём. Найдём другие даты…
— Галя, — он снова отвернулся к окну. — Я уже переносил. Дважды. Помнишь Байкал? Помнишь Питер на майские?
Она помнила. Конечно, помнила.
— Я не могу так больше, — сказал он тихо. Без злости, что было почти больнее, чем если бы он кричал. — Я хочу быть с тобой. Но я не могу быть на третьем месте после твоей мамы и её болячек.
— Ты не на третьем…
— Галя. Езжай. Правда.
Она уехала. Вызвала такси и уехала, оставив Виктора в своей квартире, в своей кухне, у своего окна.
Всю дорогу она смотрела на огни ночного Тамбова и думала о том, что ему было пятьдесят восемь лет, ей пятьдесят шесть, и оба они уже взрослые люди, у которых осталось, может, лет двадцать хорошей жизни. Если повезёт.
Мама жила в пятнадцати минутах езды, в старой пятиэтажке на улице Чернышевского. Галина поднялась на третий этаж, позвонила. Прислушалась.
Из-за двери доносился запах. Сладкий, дрожжевой, домашний. Запах пирожков.
Дверь открылась сразу, без вопросов «кто там». Антонина Васильевна стояла на пороге в фартуке, с мукой на локтях, раскрасневшаяся, живая. Совершенно живая.
— А, Галюша! Вот хорошо, что приехала. Я как раз пирожки делаю, с капустой. Ты же любишь с капустой.
Галина смотрела на неё. На муку. На фартук. На румяные щёки.
— Мама, — сказала она. — Ты только что говорила мне, что умираешь.
— Ну что ты, выдумываешь. Я говорила, что мне плохо было. А потом прошло. Таблетку приняла, полежала, и всё. Ты проходи, не стой в дверях, сквозняк.
Галина зашла. Автоматически разулась, повесила куртку. Прошла на кухню. На столе лежали раскатанные кружки теста. Сковорода была горячей. Стопка уже готовых пирожков накрыта полотенцем.
Она села на табурет и долго смотрела на эту стопку.
— Ты что такая смурная? — мама выкладывала следующую партию. — Устала? Работа замотала?
— Я отменила отпуск, — сказала Галина.
— Ну и правильно. Куда ехать-то на ночь глядя.
— Мама, я три месяца его планировала. Мы с Виктором должны были…
— С каким Виктором? — мать обернулась с наигранно удивлённым видом. Она всегда делала это «наигранно удивлённое» лицо, когда хотела показать, что тема её не интересует.
— Ты прекрасно знаешь, с каким.
— А, с этим твоим. Ну и что? Завтра поедете. Или послезавтра. Делов-то.
Галина не ответила. Смотрела, как мать ловко лепит пирожки, быстро, привычно, руки сами знают что делать. Никакого сердца. Никакого «не могу пошевелиться». Восемьдесят лет, а руки не дрожат.
Она просидела там до половины двенадцатого. Съела два пирожка, потому что мать положила на тарелку и смотрела, пока не съела. Выпила чай. Выслушала всё про соседку Люду, которая «совсем обнаглела», и про передачу по телевизору, где «одни безобразия», и про пенсию, которой «ни на что не хватает».
Домой вернулась за полночь.
Виктор не ответил на сообщение. Ни в эту ночь, ни утром.
Через три дня он написал ей коротко: «Галя, прости. Я так не могу. Ты замечательная, но я так не могу». И всё. Восемнадцать слов. Три года отношений, восемнадцать слов.
Она не плакала. Это было странно. Она сидела в своей квартире, держала телефон, перечитывала эти восемнадцать слов и не плакала. Внутри была та самая звенящая пустота, которую она хорошо знала. Она появлялась каждый раз, когда жизнь забирала что-то важное. Не боль. Именно пустота. Как комната, из которой вынесли всю мебель.
Она работала в архитектурном бюро. Двадцать три года за одним и тем же столом, одни и те же проекты, одни и те же коллеги. Хорошая работа, спокойная. Галина Сергеевна Ковалёва, специалист по согласованиям. Надёжная. Ответственная. Никогда не подводит.
И никогда не уезжает в отпуск, потому что маме плохо.
Следующие два месяца она жила как обычно. Работа, дом, мама по вторникам и пятницам. Мама звонила ещё трижды с жалобами на сердце. Один раз Галина приехала, два раза уговорила принять таблетку и лечь спать. Мама всякий раз оказывалась вполне бодрой к моменту её приезда.
В середине ноября был очередной звонок.
— Галя, вызови скорую.
— Мама, ты сама не можешь?
— Не могу. Руки трясутся. Ты вызови, а сама не езди, я знаю, что ты устала.
Это было неожиданно. Мама впервые сказала «не езди». Галина тут же почувствовала подозрение, что это ловушка, что мама скажет потом: «А вот скорую вызвала, а сама не приехала». Но вслух сказала только:
— Хорошо, я вызову.
Потом, подумав секунду, оделась и поехала всё равно.
Машина скорой уже стояла у подъезда. Галина поднялась, дверь была открыта. В прихожей переминался молодой фельдшер, из комнаты доносились голоса.
Она вошла.
У кровати, где лежала мать, стоял мужчина. Не молодой, лет пятидесяти пяти, с усталым спокойным лицом. Он держал запястье матери, считал пульс. Мать смотрела на него с тем особым выражением, которое Галина знала, — смесь страдания и удовольствия от чужого внимания.
— Давление нормальное, — сказал мужчина негромко. — Сто сорок на восемьдесят пять. Для вашего возраста это рабочее.
— Ой, вы говорите, нормальное, а мне плохо, — сказала мать.
— Я понимаю. Головокружение, сердцебиение. Это бывает. Пройдёт.
— Лёжа лучше?
— Лёжа лучше. Но вставать надо. Движение важно.
Галина остановилась в дверях. Мужчина её не видел. Он что-то записывал в планшет.
— Антонина Васильевна, вы часто вызываете скорую?
— Когда плохо, вызываю.
— Сколько раз в этом месяце?
Пауза.
— Ну… несколько.
— Четыре, — сказал он без осуждения. Просто факт. — Я посмотрел карту. За последние три месяца одиннадцать вызовов. При этом каждый раз давление в норме, никаких острых состояний. — Он поднял взгляд. — Вы одна живёте?
— Одна. Дочь не приезжает, — мать сказала это с такой интонацией, что Галина невольно сделала шаг назад.
— Дочь здесь, — сказала она вслух.
Мужчина обернулся. Посмотрел на неё. У него были светлые глаза, немного выцветшие, как бывает у людей, которые много времени провели под открытым небом. Или просто много смотрели на трудные вещи.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Добрый. Я Галина, дочь.
— Андрей Николаевич. — Он снова посмотрел на мать, потом на Галину, и что-то в его взгляде изменилось. Не жалость. Скорее понимание. Узнавание.
— Мама, я тут, — Галина подошла, взяла мать за руку. Рука была тёплая, крепкая. — Как ты?
— Теперь лучше, — сказала мать. — Раз уж ты приехала.
Андрей Николаевич закончил записывать. Убрал планшет. Сказал матери всё необходимое про таблетки и режим. Вышел в прихожей, Галина проводила его до двери.
— Она в порядке? — спросила Галина тихо, чтобы мать не слышала.
— Физически, да, — сказал он так же тихо. — Для восьмидесяти лет в очень приличной форме.
Галина кивнула. Хотела сказать «спасибо» и закрыть дверь. Но он не уходил.
— Вы давно так живёте? — спросил он.
— Как?
Он чуть повёл головой в сторону комнаты, где лежала мать.
Галина открыла рот, закрыла. Усмехнулась невесело.
— Это заметно?
— Немного. Выражение лица. Очень знакомое.
— У вас тоже есть мама?
— Брат, — сказал он. — Был.
Пауза. Она не стала уточнять «был». Некоторые слова не требуют уточнений.
— Я здесь ещё увижу вас, наверное, — сказал он.
— Наверное, — согласилась Галина. — Мама любит вызывать скорую.
— Я заметил.
Он ушёл. Галина постояла в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулась к матери, посидела ещё час, выслушала про «бессердечных докторов, которым на людей плевать», и поехала домой.
Но почему-то думала не о маме.
Андрей Николаевич появился снова через две недели. Мама позвонила в воскресенье утром, сказала, что «закружилась голова и упала, не упала, но почти». Галина приехала раньше скорой и сидела у мамы, когда в дверь позвонили.
Он зашёл, кивнул ей как знакомой, занялся своим делом. Спокойно, без лишних слов. Мать на этот раз была особенно театральна — прижимала руку к груди, закатывала глаза. Андрей Николаевич всё это видел, Галина чувствовала, что видит, но ничем себя не выдавал. Просто делал своё.
Когда они вышли в коридор, Галина, не зная почему, сказала:
— Простите, что она так.
— Не нужно извиняться за неё, — ответил он.
— Я привыкла.
— Вот именно. — Он посмотрел на неё. — Кофе пьёте?
— Что?
— Вопрос неожиданный, я понимаю. Но моё дежурство кончается через час, и тут неподалёку есть приличное место. Если хотите поговорить… просто поговорить. У меня ощущение, что вам нужно поговорить.
Галина смотрела на него. Взрослый мужчина, немного грузный, в синей форме, с усталым спокойным лицом. Не красавец. Но в нём было что-то такое, что она не сразу поняла. Надёжность, что ли. Не та навязчивая надёжность, которую демонстрируют, а та, настоящая, которая просто есть.
— Хорошо, — сказала она.
Они встретились через час у кофейни на Советской. Маленькое место, три столика, хороший кофе. Сели у окна.
— Расскажите про брата, — попросила Галина. — Если можно.
— Он был младший. На семь лет. После нашего отца, который ушёл рано, мама переложила всё на меня. Я был старший, я должен был за ним смотреть. Потом за ней. Потом оказалось, что у брата серьёзные проблемы — не с головой, нет, просто он никогда не научился справляться сам. Всегда был кто-то, кто справлялся за него. — Андрей сделал паузу. — Сначала мама. Потом я. Пока я не понял, что это не помощь. Это другое.
— Что другое?
— Клетка. Только мягкая изнутри.
Галина молчала. Держала чашку обеими руками.
— Вы думаете, моя мама специально? — спросила она наконец.
— Я не думаю ничего о вашей маме, я её не знаю. Я думаю о вас.
— Обо мне?
— У вас лицо человека, которому давно не разрешали делать выбор.
Это было странно точно. Так точно, что она не нашлась что ответить. Просто посмотрела в окно на ноябрьскую улицу, мокрую и серую.
— Три года назад у меня был мужчина, — сказала она. Не зная почему. Просто сказала. — Хороший. Очень хороший. Он ушёл в сентябре.
— Из-за мамы?
— Из-за того, что мама всегда была важнее. Или я думала, что должна быть важнее.
— Это разные вещи.
— Да, — согласилась Галина. — Разные.
Они просидели там полтора часа. Говорили легко, как будто знали друг друга давно. Андрей рассказал, что работает в скорой уже двадцать лет, что живёт один, что сын в Екатеринбурге, звонит по воскресеньям. Что брат наконец-то начал выбираться. Что это было непросто, и не только для брата.
— Как вы это сделали? — спросила Галина.
— Что именно?
— Перестали… брать на себя всё.
— Понял, что если я продолжу, он никогда не научится. А я умру с чувством, что прожил не свою жизнь. — Он помолчал. — Второе было важнее, честно говоря. Эгоистично, может быть.
— Нет, — сказала Галина. — Нет, не эгоистично.
Когда выходили, он спросил:
— Можно я запишу ваш номер?
— Зачем?
— Поговорить ещё. Если захотите.
Она дала номер.
Декабрь начался с того, что они встретились в воскресенье у реки. Потом ещё раз, уже в кафе потеплее. Потом она приготовила ужин у себя, и он принёс вино и долго смотрел на её книжные полки с видом человека, которому это интересно.
— Ты читаешь про психологию отношений? — спросил он, вытащив книгу.
— Я пытаюсь понять, что со мной происходит.
— И что происходит?
— Я всю жизнь боялась обидеть маму. Буквально всю. С детства. Если я что-то делала не так, она не кричала. Просто замолкала и смотрела с таким видом, как будто я её убиваю.
— Молчание страшнее крика.
— Гораздо. — Галина открыла вино, разлила по бокалам. — Я не знаю, как сказать нет маме. Ни разу в жизни по-настоящему не сказала. Она плачет, или говорит, что ей плохо, или просто смотрит. И я… провала.
— Это называется эмоциональный шантаж.
— Я знаю, как это называется. Я читала. Но знать и уметь остановиться. это разные вещи.
— Очень разные, — согласился Андрей.
Он не давал советов. Это было важно. Он просто слушал, иногда задавал вопросы, иногда рассказывал что-то своё. Ни разу не сказал «надо вот так» или «ты должна». От этого с ним было легко. Не как с психологом, нет. Как с человеком, который сам через что-то прошёл и не считает себя вправе указывать дорогу другому.
В середине декабря она поняла, что ждёт его звонков. Что когда он пишет «добрый вечер, как ты?», внутри что-то теплеет, там, где обычно был холодный ком. Не сразу теплеет. Постепенно. Как комната, в которой давно не топили, и вот наконец включили отопление.
Маме она про него не говорила. Даже не знала почему. Просто не говорила, и всё.
— Ты боишься её реакции, — сказал Андрей однажды.
— Наверное.
— Что она сделает, если узнает?
Галина думала.
— Скажет, что мне незачем. Что я уже в возрасте, что этим дело добром не кончится. Что у неё сердце. Что я её бросаю ради чужого человека.
— И?
— И я почувствую вину.
— Это интересно, — сказал он. — То есть ты заранее знаешь сценарий.
— Я его двадцать лет играю.
— А ты представляла себе, что будет, если ты просто не почувствуешь вину? Если сыграешь другую роль?
Она посмотрела на него. Долго.
— Нет, — сказала честно. — Никогда.
Двадцать шестого декабря Андрей позвал её в Карелию на Новый год. Маленькая турбаза, озеро, лес, три дня.
Галина сидела и смотрела на его сообщение. Потом встала. Заварила чай. Выпила. Снова прочитала.
Три дня. Тридцать первого декабря. Озеро.
Что сделает мама.
Она даже не задала себе другой вопрос. Сразу этот. Страх обидеть родителей, который живёт в тебе как второй позвоночник, он не спрашивает разрешения, он просто есть.
Она написала маме сообщение: «Мама, я хочу с тобой поговорить, можно завтра приехать?»
Мама ответила мгновенно: «Приезжай конечно, я одна сижу».
На следующий день Галина приехала с тортом. Мама встретила её в халате, хотя было три часа дня и никакой причины для халата не было.
— Мама, я хочу сказать тебе кое-что.
— Говори, говори. — Мать нарезала торт, не глядя на неё. — Чай будешь?
— Буду. Мама, я познакомилась с мужчиной.
Нож остановился.
— С каким мужчиной?
— Его зовут Андрей. Он врач. Мы общаемся уже полтора месяца. Он хороший человек.
Мать не отвечала. Галина смотрела ей в спину и чувствовала, как внутри что-то начинает сжиматься. Привычно, автоматически.
— Ты молчишь, — сказала она.
— Я думаю, — сказала мать. И обернулась. Лицо у неё было такое, что Галина мгновенно всё поняла. — Тебе сколько лет, Галя?
— Пятьдесят шесть.
— Вот именно. Пятьдесят шесть. И ты собираешься… что? Жить с каким-то мужчиной? Бегать к нему?
— Мама, я просто рассказываю тебе, что у меня есть человек.
— Человек. — Мать поставила блюдца на стол, и они звякнули чуть громче, чем нужно. — Значит, теперь тебе не до меня будет.
— Мама, я всегда приезжаю. Я всегда здесь.
— Пока. Пока не появился этот твой «человек».
— Мама, послушай…
— Нет, это ты послушай. — Мать наконец посмотрела ей прямо в глаза. — Я одна. Мне восемьдесят лет. Твой отец давно ушёл. Ты у меня одна. Одна, понимаешь? И я не прошу многого. Я просто прошу, чтобы ты была рядом.
— Я рядом. Я тут.
— Пока.
Галина выпила чай. Съела кусок торта. Выслушала ещё час про «какая жизнь в нашем возрасте», про «думаешь, мне не одиноко», про «я всю жизнь для тебя жила».
Домой ехала с тем самым ощущением. Холодный ком. Звенящая пустота. Знакомое, до тошноты знакомое чувство, что ты сделала что-то не то. Что ты плохая дочь. Что психология отношений в книжках это одно, а живая мама с блюдцами, которые звякают, это другое.
Вечером написала Андрею: «Я ей сказала».
«И?»
«Она расстроилась».
«Конечно».
«Андрей, мне так плохо».
Он позвонил сразу. Она взяла трубку и первые полминуты просто дышала, не говоря ничего.
— Я слышу тебя, — сказал он.
— Почему мне так плохо, когда я ничего плохого не сделала?
— Потому что тебя долго учили, что твоё счастье делает больно другим.
— Это же неправда.
— Неправда. Но ощущение настоящее. Ощущения не врут, они просто не всегда говорят правду.
Она засмеялась. Неожиданно для себя.
— Это звучит как кто-то умный.
— Это звучу я. Иногда умно получается. — Пауза. — Галя, ты едешь?
— В Карелию?
— Да.
Она закрыла глаза. За окном был зимний Тамбов, тихий, в снегу. Где-то ехала маршрутка. Где-то лаяла собака.
— Еду, — сказала она.
Следующие дни она занималась делами. Взяла отгулы. Собрала сумку. Договорилась с соседкой Клавдией Петровной, пожилой, тихой женщиной с первого этажа, которая давно говорила, что ей скучно и она готова помогать, если что.
Клавдия Петровна согласилась сразу. Сказала, что будет заходить к Антонине Васильевне утром и вечером, что телефон у неё есть, что на Новый год они вместе посмотрят телевизор, что она и сама одна, и им будет веселее.
Маме Галина позвонила двадцать восьмого.
— Мама, на Новый год я уезжаю. Ненадолго, три дня. С Андреем.
Молчание.
— Мама?
— Слышу, — сказал мамин голос. Тихий, усталый. Специально такой. — Ну что ж. Езжай.
— Клавдия Петровна будет заходить. У тебя есть её номер. У неё есть твой.
— Угу.
— Мама, ты не одна.
— Да, конечно.
— Мама…
— Езжай, Галя. Езжай, я всё понимаю.
«Я всё понимаю» у мамы означало ровно обратное. Это Галина знала твёрдо. Но она не стала ничего объяснять. Просто сказала «я тебя люблю», и мама ответила «угу».
Тридцатого декабря они с Андреем выехали рано утром. Его машина, старая, но надёжная, пахла хвоей от ёлочной игрушки на зеркале. За городом начался снег. Сначала редкий, потом плотнее.
Галина смотрела в окно и думала, что не помнит, когда последний раз вот так. Просто сидела в машине, и дорога впереди, и снег, и никуда не надо торопиться.
— Ты о чём думаешь? — спросил Андрей.
— О снеге.
— Хорошая тема.
— И о том, что это странно. Ехать куда-то и не думать, что я должна вернуться.
— Ты должна вернуться. Четвёртого.
— Ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю. — Он взял её руку, легко, без давления. Просто взял и держал. — Это пройдёт. Ощущение, что уезжаешь без разрешения. Пройдёт.
— Ты уверен?
— Нет. Но очень на это надеюсь.
Она засмеялась. Снова неожиданно для себя. Заметила, что в последнее время смеётся чаще. Что это приятно.
Турбаза оказалась маленькой, уютной. Деревянные домики у озера, которое зимой выглядело как огромное белое поле. Ели до горизонта. Абсолютная, нереальная тишина.
— Боже, — сказала Галина, выйдя из машины.
— Да, — согласился Андрей.
Они заселились, распаковались, сходили на озеро. Потом вернулись, и она приготовила что-то простое из того, что взяли с собой, и они сидели у маленького окна и смотрели, как темнеет небо над лесом.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.
— Что именно?
— Что угодно. Просто говори.
Он стал рассказывать про Карелию. Про то, что бывал тут несколько раз, ещё с первой женой. Что потом долго не приезжал, а сейчас рад, что приехал снова, по-другому. Что место не виновато в том, что с ним происходило.
— Ты её любил? — спросила Галина. Не из ревности. Просто интересно.
— По-своему. Мы были молоды и думали, что этого достаточно. Потом оказалось, что нет.
— У вас был сын.
— Сергей. Двадцать восемь лет. Хороший парень. Вылитый я, только без моих тараканов.
— Ты уверен насчёт тараканов?
Андрей засмеялся.
— Уверен, что они есть. Не уверен, что меньше.
Телефон Галины зазвонил в половине двенадцатого ночи, тридцать первого декабря. Они как раз открывали шампанское. До Нового года оставалось меньше часа.
Она посмотрела на экран. Мама.
Что-то сжалось внутри. Привычно, мгновенно.
— Возьми, — сказал Андрей.
— Но…
— Возьми. Это твоя мама. Поговори.
Она нажала кнопку.
— Мама?
— Галя, — голос был слабый, не похожий на обычный. — Галечка, мне совсем плохо. Давление. Я мерила, сто восемьдесят на сто.
— Мама, ты вызвала скорую?
— Нет… не успела… я хочу, чтобы ты приехала.
— Мама, я в Карелии. Я не могу приехать.
Молчание. Долгое.
— Мама, слышишь меня? Вызови скорую. Прямо сейчас. И позвони Клавдии Петровне, она спустится к тебе.
— Галя, это конец. Я чувствую.
— Мама. — Она выдохнула. — Мама, я слышу тебя. Мне важно, что тебе плохо. Вызови скорую, они приедут быстро. Я позвоню Клавдии Петровне сама.
— Ты не едешь?
Пауза. Такая, что в ней можно было жить. Такая, какую Галина раньше никогда не умела держать.
— Нет, мама. Я не еду. Но ты не одна. Звони сто три прямо сейчас.
Она положила трубку. Набрала Клавдию Петровну. Объяснила. Клавдия Петровна сказала «всё поняла, бегу» и отключилась.
Галина сидела с телефоном в руках. Андрей не говорил ничего. Просто сидел рядом и был рядом. Этого было достаточно.
— Я не поеду, — сказала она. Не ему. Себе.
— Я знаю.
— Мне очень плохо от этого.
— Знаю.
— Но я не поеду.
— Знаю, Галь.
Она нашла его руку. Сжала. Он ответил.
В полночь они смотрели в окно на заснеженный лес. Где-то далеко в небо пускали фейерверки. Здесь их не было. Только тишина и звёзды, которые зимой над Карелией такие, что хочется молчать и смотреть.
— С Новым годом, — сказал Андрей.
— С Новым годом, — ответила она.
Телефон молчал ещё час. Потом написала Клавдия Петровна: «Я у Антонины Васильевны. Скорую вызвала. Врач приехал, сказал, что криз лёгкий, ничего страшного. Укол сделали, давление упало. Она спит. Не волнуйся».
Галина прочитала и снова прочитала. Лёгкий криз. Укол. Спит.
Она ожидала облегчения. Или вины. Или и того, и другого.
Пришло что-то другое. Что-то тихое и почти незнакомое. Что-то похожее на то, когда долго несёшь тяжёлый пакет, а потом ставишь его на землю. Не радость. Просто. пакет на земле.
— Всё в порядке? — спросил Андрей.
— Лёгкий криз. Спит.
Он кивнул.
— Ты держалась.
— Я очень хотела поехать.
— Я знаю. Именно поэтому ты держалась.
Она не совсем поняла, что это значит. Но не стала спрашивать.
Следующие два дня были простыми. Они ходили по лесу, дышали морозным воздухом, варили кофе и разговаривали. Читали. Молчали рядом. Это было удивительно. Молчать рядом с человеком и чтобы это было хорошо.
Галина позвонила маме первого января днём.
— Как ты, мама?
— Жива, — сказал мамин голос. Сухо, коротко. Но живо.
— Хорошо. Клавдия Петровна говорит, что ты спала хорошо.
— Она болтает много.
— Она хорошая женщина.
Пауза.
— Ну да, — сказала мама. Нехотя, но сказала. — Пирог принесла. С черникой.
— Вкусный?
— Ничего так.
Это было что-то. Галина улыбнулась. Андрей, который сидел рядом, вопросительно посмотрел на неё. Она показала большой палец.
— Мама, я четвёртого вернусь. Заеду к тебе.
— Ладно.
— Я тебя люблю.
Короткая пауза.
— И я тебя, — сказала мама. Не «угу». «И я тебя».
Это было совсем что-то.
Домой они вернулись четвёртого, как и планировали. Андрей довёз её до дома, поднялся на минуту, взял кофе. Стоял у полки с книгами, как тогда, в первый раз.
— Что ты читаешь следующим? — спросил он.
— Не знаю. Что посоветуешь?
— Что-нибудь про Италию.
Она посмотрела на него.
— Почему про Италию?
— Потому что я всегда хотел в Италию. И мне кажется, ты тоже.
— Мне кажется, ты намекаешь на что-то.
— Совсем прозрачный намёк.
Она засмеялась. Третий раз за эту поездку. Уже не считала, просто заметила.
Январь прошёл тихо. Потом февраль. Галина ездила к маме по вторникам и пятницам. Мама была… другой. Не резко, не сразу, но что-то изменилось. Клавдия Петровна продолжала заходить, и они с мамой, кажется, подружились. Мама жаловалась на неё гораздо меньше.
В марте произошло вот что. Мама позвонила сама, в обычный день, не в день визита, и сказала:
— Галя, тут в нашем доме культуры набирают группу для скандинавской ходьбы. Клавдия Петровна записалась. Как ты думаешь, мне пойти?
Галина замерла.
— Мама, конечно. Это замечательно.
— Ну не знаю. Может, глупо в моём возрасте.
— Мама, ты физически абсолютно в форме. Это же просто ходьба с палками.
— «Просто ходьба», — мать фыркнула. — Там занятия три раза в неделю. И потом они куда-то выезжают, в парки.
— Звучит прекрасно.
— Ну не знаю, — повторила мать. Но в голосе что-то изменилось. — Схожу, посмотрю.
Она сходила. Потом сходила ещё раз. В апреле позвонила и рассказала про Нину Ивановну из группы, которая «уморительно рассказывает истории». В мае сообщила, что они всей группой ходили на набережную и «было очень хорошо, только ноги болят».
Звонков с «мне плохо» становилось меньше. Потом меньше ещё.
Галина замечала это постепенно. Как замечаешь, что голова перестала болеть, не в момент, а потом, оглянувшись. Просто в какой-то день поняла, что последние три недели мама ни разу не говорила про сердце.
В апреле Андрей познакомился с мамой.
Это получилось как-то само. Они привезли ей продукты в воскресенье, вместе, и мама открыла дверь и увидела их обоих. Посмотрела на Андрея долго. Потом на Галину. Потом сказала:
— Ну что стоите, проходите.
За чаем она говорила в основном с Андреем. Спрашивала про работу, про сына, про Карелию. Андрей отвечал спокойно, без лишних слов, иногда с юмором. Мать хмыкала.
Когда уходили, она сказала ему:
— Приезжайте ещё.
Не «спасибо, что заехали». «Приезжайте ещё».
На лестничной клетке Галина посмотрела на Андрея.
— Ты понравился ей, — сказала она.
— Я старался.
— Это было заметно.
— Ты думала, что я не буду стараться?
— Нет. Просто… — она остановилась. — Просто это странно. Хорошо, но странно. Как будто всё идёт слишком ладно.
— Не слишком, — сказал он. — В самый раз.
Она не была уверена. Но, может, и правда в самый раз.
В мае Андрей сделал ей предложение. Не торжественно, не с кольцом на коленях. Они ужинали у него дома, он готовил рыбу, она резала салат, и он вдруг сказал:
— Галь, выходи за меня.
Она уронила нож.
— Что?
— Ну вот. Выходи замуж. За меня. Я спрашиваю.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. — Он обернулся от плиты. — Мне пятьдесят семь лет, и в моём возрасте на коленях неудобно. Но я серьёзно.
Она смотрела на него. На кухню, которую уже знала хорошо. На рыбу, которая жарилась на маленьком огне. На ёлочную игрушку на холодильнике, которую он почему-то не убрал с января.
— Хорошо, — сказала она.
— Хорошо «ты серьёзно» или хорошо «да»?
— Хорошо «да».
Он улыбнулся. Не широко, как улыбаются в кино. Просто улыбнулся, по-настоящему. Обернулся к плите, убавил огонь.
— Тогда рыба не подгорит, — сказал он.
— Это ты так радуешься?
— Я радуюсь. Просто рыба тоже важна.
Они расписались в июне. Без пышной свадьбы. Галина позвала двух подруг, Андрей позвал сына, который специально прилетел из Екатеринбурга. Сергей оказался действительно похож на отца, та же спокойная манера, те же светлые глаза. Смотрел на Галину с осторожным интересом, а к концу вечера они уже разговаривали про архитектуру, потому что он работал в строительстве.
Мама на регистрацию не поехала. Сказала, что «ноги не те». Но потом, когда Галина приехала и рассказала, мать слушала внимательно и под конец сказала:
— Ну что ж. Дай бог, дай бог.
Не «наконец-то». Не «рада за тебя». «Дай бог, дай бог». Но это тоже было что-то.
Итальянские билеты Андрей купил ещё в мае. Рим, Флоренция, Амальфи. Две недели. Отпуск в июле.
Галина смотрела на билеты и думала о том, что три года назад она отменила поездку в Сочи. Два года назад, Байкал. Год назад, Питер. И то, что произошло с Виктором.
Она иногда думала про Виктора. Не с болью. С чем-то другим. С пониманием, наверное. Он был прав. Просто тогда она не могла этого увидеть.
За неделю до Италии она приехала к маме.
Мать была в хорошем настроении. Рассказывала про Нину Ивановну, которая вывихнула лодыжку на прогулке и теперь не ходит в группу, и как ей без неё не то.
— Мы ей пирожков снесли, — говорила мать. — Я с капустой, Клавдия с рисом и яйцом. Сидели у неё, чай пили. Смешная она, эта Нина.
— Ты счастлива? — спросила Галина. Неожиданно для себя.
Мать посмотрела на неё.
— Что?
— Ты сейчас, в целом. Как тебе?
Мать помолчала. Подняла чашку, опустила.
— Ну вот так. — Она пожала плечами. — Нормально. Хожу, дышу. Клавдия вот, Нина. Скучновато иногда. Но нормально.
— Мама, мы уезжаем в Италию. С Андреем. На две недели.
— Знаю, ты говорила.
— Клавдия Петровна…
— Галя. — Мать перебила её, чего почти никогда не делала. Посмотрела прямо. — Я знаю. Клавдия будет заходить. Я не маленькая. Езжай.
Галина смотрела на неё.
— Мама…
— Езжай, говорю. — Мать поднялась, пошла к плите. Спиной. — Привези мне оттуда что-нибудь. Вкусное.
— Что привезти?
— Ну не знаю. Ты же там умная, архитектор. Что-нибудь такое. — Помолчала. — Масло там, говорят, хорошее. Оливковое.
Галина смотрела на её спину. На фартук. На руки, которые снимали кастрюлю с плиты.
— Привезу масло, — сказала она.
— Вот и хорошо.
Она собрала сумку дома, уже вечером. Андрей сидел на диване и читал путеводитель.
— Ты нервничаешь? — спросил он, не поднимая глаз.
— Немного.
— Из-за мамы?
— Нет. — Она подумала. — Из-за себя.
— Почему?
— Потому что мне не верится. Что всё так просто. Что мы берём и едем. Что ничего не случится.
Он отложил книгу.
— Что-нибудь случится обязательно, — сказал он. — Жизнь всегда что-нибудь придумывает. Но мы едем.
— Едем, — повторила она.
— И ты не отменишь.
— Нет.
— Точно?
Она посмотрела на него. На светлые выцветшие глаза. На ёлочную игрушку, которую он теперь повесил на книжную полку, потому что «пусть будет круглый год».
— Точно, — сказала она.
Он кивнул. Снова взял путеводитель.
— Слушай, тут написано, что в Амальфи надо заказывать лимончелло в маленьких кафе на склоне. Не в туристических местах.
— Не пью лимончелло.
— Я пью за двоих.
— Значит, тебе хватит.
— Логично. — Он перелистнул страницу. — И вот про Флоренцию: галерея Уффици, очередь на три часа, если не бронировать. Я забронировал.
— Когда успел?
— В мае. Как только ты сказала «да».
Она остановилась посреди комнаты с вещами в руках. Смотрела на него.
— Ты забронировал Уффици в мае?
— Ну да. Я оптимист.
— Ты очень уверен в себе.
— Нет. Я уверен в тебе.
Она положила вещи на кровать. Подошла к дивану. Он поднял взгляд от путеводителя.
— Что? — спросил он.
— Ничего. Просто.
Она села рядом. Он положил книгу. За окном был июньский вечер, длинный и светлый, и где-то внизу во дворе смеялись дети.
Телефон на столике тихо мигнул. Мамино сообщение. Галина взяла, прочитала.
— Что она? — спросил Андрей.
— Написала, что Нина Ивановна уже ходит. Снова пойдут в четверг.
— Хорошая новость.
— Да. И ещё написала. — Галина смотрела в телефон. Внутри было что-то незнакомое, лёгкое, почти воздушное, как тот глоток свежего воздуха, которого долго не хватало. — «Привези масло хорошее и фотографии покажи. Я хочу посмотреть, как там».
Андрей помолчал.
— Ответь ей, — сказал он.
— Что написать?
— Что покажешь. Что будет много фотографий.
Галина написала: «Мама, покажу всё. Будем смотреть вместе».
Мама ответила быстро, одним словом.
«Договорились».
Галина убрала телефон. Посмотрела на свои руки. Потом на Андрея.
— Мы едем послезавтра, — сказала она.
— Едем, — подтвердил он.
— В Рим.
— В Рим.
— И никто нас не останавливает.
— Никто.
Она выдохнула. Долго, как будто выдыхала что-то, что держала в себе много лет. Не всё. Не сразу. Но что-то.
— Андрей, — сказала она.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не торопил.
Он посмотрел на неё. Серьёзно, без улыбки.
— Я сам долго учился не торопить, — сказал он. — Это оказалось самое трудное.
— Труднее, чем ждать?
— Намного.
Она кивнула. За окном кто-то из детей смеялся громче остальных, звонко, на всю улицу. Лёгкий летний звук, который ни к чему не обязывает и ничего не требует.
— Пойдём ужинать, — сказал Андрей.
— Пойдём, — согласилась она.
И они пошли.
