Галина услышала это в пятницу утром, когда пила чай у окна.
Светлана позвонила без предупреждения, как всегда, когда что-то было нужно.
— Мам, мы тут с Олегом посчитали. Нам на коробку не хватает еще два миллиона. Без этого к зиме не закроемся, понимаешь?
Галина поставила кружку. Внутри что-то сдвинулось, как мебель при переезде.
— Света, мы же договаривались на четыре. Я уже перевела три с половиной.
— Ну мам. Цены выросли. Цемент подорожал, плитку взяли другую, «Стройград» вместо дешевой. Олег говорит, что если сейчас не добить, крыша до морозов не успеет встать. Это же для нас всех. Ты же понимаешь.
Галина понимала. Она всегда понимала. В этом и было все дело.
— Дай подумать до вечера.
— Мам, ну чего тут думать. Это же мы. Это же семья.
Вот это слово Галина не любила. Не само слово, нет. Она любила и дочь, и дом, и саму идею семьи. Но это «это же семья» в устах Светланы всегда означало одно: ты обязана, и возражать нет смысла.
Она отложила телефон и долго смотрела в окно своей новой квартиры. Маленькой, однокомнатной, на пятом этаже панельного дома на Садовой улице, в самом дальнем углу города. Из окна была видна крыша соседнего дома, дерево и кусок серого неба. Никакого центра. Никакого простора.
Три месяца назад здесь был чужой запах и голые стены. Теперь Галина успела повесить занавески, поставить на подоконник горшок с геранью и положить на полку стопку книг. Было тесно, но как-то терпимо. Или она уже убедила себя, что терпимо.
Переезд случился в августе. Галина продала трехкомнатную квартиру в центре, ту самую, где Светлана росла, где стояло пианино, которое никто не трогал последние десять лет, где на балконе сушились помидоры и пахло старым деревом. Квартиру купили быстро, за восемь с половиной миллионов. Хорошая цена, риелтор был доволен. Галина отдала Светлане и Олегу четыре миллиона сразу, три перевела на стройку по частям, остаток, полтора миллиона, лежал на счете. А себе купила эту однокомнатную, недорогую, без ремонта, на последние.
Дочь тогда обнимала ее у машины и говорила: мам, ты лучшая, мы тебя не забудем, у нас будет своя комната для тебя, летом будешь жить с нами, огород, воздух, всё такое. Галина верила. Она очень хотела верить.
Олег в тот день лежал на диване. Со спиной, сказал он. Прихватило, мол, не могу ничего поднять, терпи. Галина кивнула, не стала спорить. Она сама таскала коробки вместе с нанятым грузчиком, потому что второго не взяла, пожалела денег. Спина у нее потом болела три дня, но она никому не говорила.
А в сентябре она поехала на стройку.
Не потому что не доверяла. Просто хотела посмотреть, как идет дело. Светлана звала, показывала фотографии, но живое всегда лучше снимков. Галина взяла автобус до поворота на Сосновку, потом шла пешком минут двадцать по разбитой грунтовке.
Участок был хороший. Олег выбирал сам, долго, придирчиво. Место ровное, лесок рядом, до города сорок минут. Фундамент стоял крепко, стены поднялись уже на метр с лишним. Работали двое рабочих, молчаливые мужчины, один постарше, один совсем молодой. Олега не было видно.
Галина обошла стройку, потрогала кирпич, понюхала влажный раствор. Пахло глиной и чем-то металлическим. Она стояла и думала, что вот, это будет дом. Настоящий. Светланин. Значит, правильно сделала.
Потом из-за угла появился Олег.
Галина хотела окликнуть его, уже открыла рот, но замешкалась. Потому что Олег нес мешок с цементом. Тяжелый, килограммов сорок, не меньше. Нес легко, почти играючи, закинул его к штабелю, хлопнул рукой по боку, сказал что-то рабочему и засмеялся. Потом пошел за следующим.
Галина стояла за углом кирпичного столба и не двигалась.
Спина у него не болела. Никогда не болела. В день переезда просто не хотел помогать. Вот и всё объяснение.
Она не вышла. Ушла так, как пришла, по той же грунтовке, мимо кривых берез и луж.
В автобусе она смотрела в окно и думала: может, всё не так. Может, прошло, выздоровел. Может, у нее у самой с памятью что-то. Она умела находить оправдания. Этим занималась последние два года, с тех пор как Светлана привела Олега и сказала: мам, мы женимся, он замечательный. Галина нашла в нём достаточно замечательного, чтобы не мешать.
Но мешки с цементом из памяти не выходили.
Прошло ещё три недели. Звонки от Светланы были ровные, домашние: как ты, мам, что кушала, холодно у тебя или нет. Галина отвечала: хорошо, борщ варила, нет, батареи уже дали. Ничего лишнего.
Потом в одно воскресенье она снова поехала на стройку. На этот раз без предупреждения и совсем тихо. Добралась до участка часа в три дня, рабочих не было. Только Олег сидел на бревнах у забора и говорил по телефону. Громко, не оглядываясь.
Галина остановилась за штабелем досок.
Она не планировала подслушивать. Она просто остановилась.
— Да нет, мать, я говорю, всё нормально. Старуха дает деньги, куда денется. Привыкла всю жизнь на других работать, вот и продолжает… Нет, оформим на тебя, я же объяснял. Светка не при делах, если что. Ну ты понимаешь, если разбежимся, чтоб не делили… Да она добрая, что возьмёшь. Лишь бы не лезла.
Галина стояла и слушала.
Потом он ещё что-то говорил, про смету, про плитку, про то, что к Новому году хочет закончить. Но она уже не очень слышала. Не потому что плохо с ушами. Просто некоторые слова занимают всё место внутри, и больше ничего не помещается.
Она пошла обратно. Шла медленно, смотрела под ноги. Берёзы стояли уже почти голые, октябрь доедал последние листья. Где-то далеко залаяла собака и замолчала.
В автобусе она достала телефон и долго держала его в руках. Потом написала Светлане: всё хорошо, целую. Нажала отправить.
Дома она сварила гречку, поела, вымыла тарелку. Потом легла на диван и уставилась в потолок. Потолок был белый, без единого пятна. Прежние хозяева красили хорошо.
«Старуха».
Ей было пятьдесят пять лет. Она работала бухгалтером двадцать восемь лет. Вставала в полседьмого, не болела, сама делала ремонт в той, центральной квартире, сама красила стены, сама клеила обои. Продала квартиру, где прошла её жизнь, и переехала в эту, с геранью на подоконнике. Отдала деньги, потому что так правильно, потому что это семья, потому что Светлана её дочь и она хочет ей добра.
«Лишь бы не лезла».
Галина не спала до двух ночи. Просто лежала и думала. Это не было похоже на обиду в её обычном понимании. Обида горячая, быстрая, она кричит. Это было другое, холодное и ровное, как вода в ноябре. Оно не кричало. Оно просто стояло и ждало.
Утром она позвонила Вере Семёновне. Они работали в одной конторе восемь лет, потом Вера ушла на другую должность, но дружба осталась.
— Вера, ты же знаешь юриста нормального? Не дорогого, но чтоб не халтурил.
— Галь, что случилось?
— Ничего страшного. Просто хочу разобраться в одном вопросе по деньгам.
Вера дала телефон. Андрей Николаевич, частная практика, принимал в центре, рядом с почтой.
Галина пришла к нему в среду. Взяла с собой все бумаги: расписки, банковские выписки, переписку со Светланой, где та просила перевести суммы с конкретными формулировками. Галина была бухгалтером, бумаги у неё были в порядке. Всегда.
Андрей Николаевич оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти, с аккуратными очками и привычкой смотреть поверх них. Он читал документы минут двадцать, не торопясь.
— Значит, вы переводили деньги дочери и зятю на строительство. С какой формулировкой в назначении платежа?
— «На строительство жилого дома». Я сама так писала, для порядка.
— Хорошо. Расписки у вас есть?
— Есть. Три штуки. Олег подписывал каждый раз.
— На кого?
— На него. Он ведь строит. Он всем занимается.
— Это правильно. — Андрей Николаевич снял очки и потёр переносицу. — Если есть расписки от его имени с суммами и датами, это можно оформить как целевой заём. Физическое лицо, нецелевое использование, требование о возврате. Это работает. Особенно если дом планируют оформить не на вашу дочь.
Галина сказала про телефонный разговор. Про мать Олега. Про «если разбежимся».
— Вы это слышали лично?
— Лично. Стояла в пяти метрах.
— Свидетели?
— Нет.
— Жаль. Но расписки важнее. Главное сейчас: не переводить оставшуюся сумму. Вы говорили, ещё два миллиона?
— Да. Светлана только что попросила.
— Не переводите. Ни рубля. И снимите то, что есть на счёте, переложите. Лучше на другой счёт, не привязанный к совместной истории. Вы замужем?
— Нет. Одна уже восемь лет.
— Тогда проще. Деньги ваши, счёт ваш. Сделайте это тихо и быстро. Потом поговорим о следующих шагах.
Галина вышла от него в половину второго. Было облачно, пахло близким дождём. Она зашла в ближайший магазин «Каравай», купила круассаны в пакете, один съела прямо у витрины. Тёплый, с маслом. Странно, что это было почти приятно.
В тот же день она открыла новый счёт в другом банке. Перевела туда полтора миллиона, которые ещё лежали на старом. Два дня заняло, спокойно, без суеты. Потом написала Светлане: думаю над переводом, подожди немного, мне надо разобраться с одним документом.
Светлана ответила: ладно, мам, только недолго, Олег нервничает.
«Олег нервничает» Галина прочитала три раза.
В ту неделю она ещё дважды ходила к Андрею Николаевичу. Они проверили расписки, уточнили формулировки. Юрист сказал: если дойдёт до суда, шансы есть, но лучше попробовать решить без него. Сначала личный разговор, потом претензия, потом, если надо, иск.
— Вы готовы говорить с зятем?
Галина подумала.
— Да. Я готова.
Она позвонила Олегу сама. Не Светлане, именно ему.
— Олег, мне нужно с тобой поговорить. Без Светы. По деньгам.
Пауза.
— Когда?
— В воскресенье. Приедь один.
Он согласился. Наверное, думал, что она привезёт остаток.
В воскресенье Галина встала в восемь, прибралась, поставила чайник. На стол положила папку с документами. Надела свою любимую серую кофту с пуговицами, которая сидела ровно и без лишнего. Никакого праздничного, никакого специального. Просто кофта.
Олег приехал в полдесятого. Позвонил снизу, она открыла. Он вошёл, огляделся, как всегда с лёгким пренебрежением, которое умел прятать за вежливостью.
— Ну, как ты, Галина Петровна?
— Хорошо. Садись.
Он сел, положил руку на стол. Был уверен в себе, это чувствовалось.
— Ты насчёт перевода?
— Да. И не только.
Галина открыла папку. Достала расписки, положила перед ним.
— Вот три расписки. Первая на один миллион двести, вторая на восемьсот, третья на один пятьсот. Итого три с половиной миллиона. Все от твоего имени, все с твоей подписью.
Олег посмотрел на бумаги. Ничего не сказал.
— Я оформляла эти переводы как целевой заём. Деньги выданы тебе лично на строительство. Дом ещё не достроен, право собственности не оформлено. Срок возврата, согласно условиям займа, наступает через год с момента последней выплаты или по требованию займодавца.
— Подожди. — Он поднял голову. — Какой заём? Мы же договаривались, что это помощь. Светка говорила.
— Светка говорила то, что знала. А бумаги говорят другое. — Галина убрала руки на колени, чтобы они не мешали. — Я бухгалтер, Олег. Двадцать восемь лет. Я никогда не перевожу деньги без бумаг.
— Это ты специально так сделала?
— Я сделала так, как сделала. И теперь ты должен мне три с половиной миллиона. Плюс проценты по ставке рефинансирования, если считать строго.
Он встал. Резко, стул скрипнул.
— Ты понимаешь, что я Светке скажу?
— Скажи что хочешь. Это твоё право.
— Мы строим дом! Для семьи! Ты своими руками всё рушишь!
Галина посмотрела на него спокойно. Она готовилась к этому разговору несколько недель. Не вслух, внутри. Прокручивала каждое слово. Она знала, что он скажет про семью. Знала про дом. Знала про Светлану. Она была к этому готова.
— Дом строится на деньги, которые ты взял у меня по расписке. Пока ты его не вернул или не оформил в счёт долга, эти деньги остаются моими. Два миллиона, о которых просила Света, я не переведу. Вот всё, что я хотела сказать.
— Ты совсем…
— Олег. — Голос у неё был ровный. — Не надо.
Он замолчал. Посмотрел на неё по-другому, уже не с раздражением, а с чем-то, похожим на растерянность. Потом взял куртку, ушёл, дверь закрыл не хлопнув, что было даже хуже, чем если бы хлопнул.
Галина сидела ещё минут десять. Потом встала, убрала папку. Налила себе чаю, «Семейный вечер», в пакетиках, который покупала в соседнем киоске. Выпила.
Всё.
Через три дня позвонила Светлана.
— Мам, что произошло? Олег сказал, ты отказываешься от обязательств. Что за расписки? Мы же договаривались, что это помощь.
— Свет, присядь и послушай меня внимательно.
— Мам, ты меня пугаешь.
— Не пугаю. Просто говорю прямо. Деньги я давала по распискам. Это не значит, что я не хочу вам помочь. Это значит, что я хочу, чтобы у тебя были права. На этот дом. На эти деньги. Ты понимаешь?
Молчание.
— Он говорил тебе, на кого хочет оформить дом?
— Ну… они с его мамой что-то обсуждали. Он говорил, что так налоговее выгоднее.
— Свет. Дом нужно оформлять на тебя. Или на вас обоих. Если он оформит его на свою маму, при любых обстоятельствах ты останешься ни с чем.
— Мам, ну ты преувеличиваешь. Мы же муж и жена.
— Я слышала его разговор. На стройке. В октябре.
Новое молчание. Другое.
— Что за разговор?
Галина рассказала. Без лишних слов, без нажима. Просто то, что слышала. «Старуха даёт деньги». «Оформим на тебя». «Если разбежимся».
Светлана не кричала. Не плакала, по крайней мере, Галина не слышала. Она просто долго молчала.
— Мам, мне надо подумать.
— Хорошо. Думай. Я никуда не тороплюсь.
— Ты мне могла бы сказать раньше.
— Могла. Я не была уверена, что ты готова слышать.
Снова тишина.
— Ты не переведёшь деньги?
— Нет. Не пока всё так.
— Ладно.
Светлана положила трубку. Галина посидела, потом встала и пошла мыть посуду. Тарелок было мало, быстро. Потом поставила гречку. Потом пошла к окну и долго смотрела на дерево, которое росло напротив. Оно уже совсем сбросило листья и теперь стояло голое, без украшений, честное.
Декабрь прошёл тихо. Галина работала. Сводила балансы, проверяла квартальные отчёты, пила кофе из маленькой кружки с надписью «Хороший день», которую купила ещё в той жизни, в центральной квартире. Кружка переехала вместе с ней и хорошо вписалась в новую кухню.
Светлана звонила редко. Коротко, сухо, как будто проверяла: жива ли. Галина отвечала ровно, без лишнего. Она не пыталась сблизиться и не отдалялась. Просто ждала.
На Новый год приглашений не поступало.
Галина встретила его одна, с телевизором и бутылкой безалкогольного яблочного шипучего напитка. Налила бокал, посидела под бой курантов. Потом легла спать. Никакой особой грусти не было. Скорее что-то похожее на передышку. Как между двумя страницами одной книги.
В январе позвонила Вера Семёновна.
— Галь, ты как там?
— Нормально. Живу.
— Слушай, а ты не думала насчёт помещений? У нас тут Зинаида Яковлевна, помнишь её, с третьего отдела, купила комнату под магазинчик в прошлом году, так вот уже аренду получает. Говорит, стабильно.
— Коммерческая недвижимость?
— Ну да. Небольшое, но своё. Не акции, не фонды, а вот так, конкретно.
Галина запомнила. Вечером открыла сайты с объявлениями. Искала долго, внимательно. Смотрела метраж, локацию, состояние. Одно помещение на улице Рабочей показалось разумным: тридцать два метра, первый этаж, отдельный вход, в спальном районе, рядом с остановкой. Просили два миллиона двести. Продавец торговался.
Она взяла с собой Андрея Николаевича. Они осмотрели вместе, он проверил документы. Всё было чисто.
В феврале Галина купила это помещение. За два миллиона ровно, после торга. Деньги взяла с нового счёта. В марте нашла арендатора, небольшой продуктовый магазин «Берёзка». Договор на три года, двадцать тысяч рублей в месяц.
Это были её деньги. Только её. Не для дочери, не для зятя, не «на всякий случай». Просто её.
Весной, в апреле, позвонила Светлана.
— Мам, мне надо с тобой поговорить. Можно я приеду?
— Приезжай.
Она приехала в воскресенье, с утра. Постриглась чуть по-другому, стала чуть тоньше. На лице была усталость, но не та, которая бывает от работы. Другая.
— Мам, мы с Олегом разъехались.
Галина налила чай. Поставила перед дочерью кружку.
— Когда?
— В марте. Сначала просто не разговаривали, потом я нашла переписку. У него был кто-то. Уже давно, оказывается.
Галина ничего не сказала. Просто подвинула к дочери тарелку с печеньем.
— Я хотела раньше сказать. Не знала как.
— Всё нормально.
— Нет, мам. — Светлана подняла голову. — Не нормально. Ты была права. Тогда, в ноябре. Про всё.
— Я не была права или не права. Я просто слышала то, что слышала.
— Он хотел оформить дом на его маму. Я проверила. Уже готовил документы. Если бы не ты с расписками…
Она замолчала. Взяла печенье, отложила.
— Я на тебя злилась. Очень. Думала, ты специально разрушаешь.
— Знаю.
— Ты не злилась на меня?
Галина подумала. Честно.
— Злилась немного. Что ты не слышала. Но это прошло быстро.
— Почему?
— Потому что ты моя дочь. Это просто факт, Свет. Без условий.
Светлана молчала. Потом тихо:
— Мам, а можно я у тебя поживу немного? Пока с квартирой не разберусь.
— Тут одна комната.
— Я знаю. Мне не мешает.
Галина посмотрела на неё. На усталое лицо, на руки, которые всё не знали, куда себя деть. На дочь, которой тридцать лет и которая пришла домой.
— Оставайся.
Они перебрали кладовку в первый же день. Нашли старую вазу, которую Галина привезла ещё из центральной квартиры и забыла распаковать. Светлана поставила её на стол и вставила туда три бумажных тюльпана, которые кто-то когда-то подарил и которые не вяли.
— Вот и интереснее, — сказала она.
— Угу, — согласилась Галина.
Они жили вдвоём. Светлана работала менеджером в небольшой фирме, уходила рано, возвращалась в семь. Галина работала до шести, потом готовила или шла в магазин. По выходным смотрели кино, иногда ходили гулять. Квартира была тесной, но без раздражения. Скорее, наоборот.
Процесс по распискам начался в мае. Андрей Николаевич подал исковое заявление. Олег сначала не являлся, потом прислал адвоката, потом явился сам. Он был уже другим, без той уверенности. Слушал, кивал, возражал мало.
Суд длился почти три месяца.
В августе было вынесено решение: Олег обязан вернуть один миллион восемьсот тысяч рублей. Не всё, но больше половины. Остаток зачли в счёт улучшений на участке, которые суд признал совместными. Это было несправедливо только с одной стороны. С другой, это было больше, чем ничего.
Исполнительный лист ушёл к приставам. Деньги начали возвращаться частями, медленно, но возвращались.
К осени развод был оформлен. Светлана подписала бумаги в сентябре, в пятницу, и пришла домой с двумя пирожками из пекарни «Тесто и Солнце», которая открылась рядом с остановкой.
— Вот, мам. Один с капустой, один с яблоком.
— Какой себе берёшь?
— С яблоком.
— Тогда мне с капустой.
Они сели на кухне. Светлана смотрела в окно, жевала пирожок.
— Всё. Теперь всё.
— Теперь всё, — повторила Галина.
— Не жалеешь? Про квартиру, про деньги?
Галина подумала. Осторожно, как проверяют, крепок ли лёд.
— Жалею про квартиру. Там был балкон хороший. — Она помолчала. — Про деньги, которые отдала… нет. Часть вернётся, часть работает. Мне хватает.
— «Берёзка» твоя нормально?
— Нормально. Зоя, арендатор, говорит, торговля идёт. Платит в срок.
— Ты молодец, мам.
— Ты тоже.
Светлана доела пирожок, встала, налила себе ещё чаю.
— Мам, а ты не думала… ну, чем-нибудь ещё заняться? Кроме работы.
— Думала.
— И?
— Есть студия живописи. На Парковой. Я смотрела их расписание.
— Живопись? — Светлана повернулась. — Ты же никогда.
— Никогда и не рисовала. А хотела всегда.
— Ну и иди.
— Наверное, пойду, — сказала Галина. И в этот раз прозвучало не как «может быть», а как решение, которое уже принято, просто ещё не произнесено вслух.
В октябре она записалась в студию «Первый мазок». Группа по вторникам и пятницам, с шести до восьми вечера. Преподаватель, Инна Васильевна, немолодая женщина с краской на рукавах, посмотрела на первый Галинин набросок и сказала просто:
— Руки слышат линию. Это хорошо.
Галина не знала, что это значит, но ей понравилось.
На первом занятии рисовали яблоко. Простым карандашом, на белом листе. Галина смотрела на него долго, потом начала. Получилось неровно, одна сторона тяжелее другой, тень не там. Но яблоко было узнаваемым.
— Ничего, — сказала она сама себе.
— Что? — спросила соседка по столу, пожилая женщина в фиолетовом шарфе.
— Нет, это я так. Первый раз.
— У меня тоже первый. Меня Нина зовут.
— Галина.
Они пожали руки через стол, аккуратно, чтобы не смять листы.
С работы Галина ушла в ноябре. Написала заявление спокойно, без драмы, сдала дела за две недели. Главный бухгалтер Марина Степановна смотрела на неё с удивлением.
— Галь, ты серьёзно? Тебе же до пенсии ещё…
— Серьёзно.
— И что будешь делать?
— Жить буду, — ответила Галина. И сама не ожидала, что это прозвучит так ровно и без всякой неловкости.
Аренда с «Берёзки» давала двадцать тысяч в месяц. Пенсия по возрасту, которую она оформила в октябре, добавляла ещё. Плюс выплаты по исполнительному листу, пусть и небольшими частями. Не богатство, нет. Но без долгов, без чужих ожиданий, без чужих планов.
По утрам она теперь вставала не в полседьмого, а когда хотела. Варила кашу, смотрела в окно. Дерево за стеклом к ноябрю снова стояло голое. Она знала, что весной оно покроется листьями, и это было каким-то тихим обещанием.
Светлана жила с ней. Они не мешали друг другу больше, чем нужно. У каждой была своя полка в ванной, свой чай, свои вечерние привычки. Светлана читала перед сном, Галина делала наброски в маленьком скетчбуке, который купила в магазине «Краски и бумага» на соседней улице.
Однажды утром, в конце ноября, Светлана вышла на кухню и увидела, что мама рисует. Просто сидит у окна, в той серой кофте с пуговицами, и ведёт карандашом по бумаге. Медленно, внимательно. Снаружи было серо, накрапывал дождь, на подоконнике красовалась герань, которая за полтора года разрослась и дала два новых отростка.
— Что рисуешь?
— Окно. Вот это.
Светлана подошла, посмотрела через плечо. На листе был подоконник, горшок с геранью, дерево за стеклом и кусок неба. Неровно, немного криво, зато узнаваемо.
— Мам, это же наше окно.
— Наше.
— Красиво.
Галина посмотрела на рисунок, потом в окно. Потом снова на рисунок.
— Ещё не готово. Тень не та.
— Ну доделаешь.
— Доделаю, — согласилась она.
Светлана налила себе кофе, поставила кружку на стол, потом вдруг сказала:
— Мам, а я хочу курсы пройти. По дизайну интерьеров. Я давно думала, но Олег говорил, что незачем, что и так работы хватает.
Галина отложила карандаш.
— Запишись.
— Дорого немного.
— Сколько?
Светлана назвала сумму. Галина подумала секунду.
— Запишись. Это твои деньги, которые мы потом учтём, — она улыбнулась, — без расписки.
Светлана засмеялась. Первый раз за долгое время, легко и по-настоящему.
— Ты изменилась, мам.
— В смысле?
— Раньше ты бы сразу перевела. И не сказала бы «твои деньги». Сказала бы «мои, для тебя».
Галина взяла карандаш и снова посмотрела на рисунок. Подумала над этим.
— Наверное, изменилась.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю. Мне так удобнее.
Они помолчали. Дождь за окном стал тише, почти прекратился. Дерево стояло мокрое, тёмное, с каплями на ветках.
— Мам, а Олег тебя больше не беспокоит?
— Нет. Приставы работают, он платит понемногу. Андрей Николаевич следит.
— А ты сама как к нему…
— Никак, — сказала Галина просто. — Он чужой человек. Был чужим с самого начала. Просто я этого не видела.
— Я тоже не видела.
— Ты любила. Это другое.
Светлана взяла кружку, грела руки о тёплый бок.
— Думаешь, я правильно сделала, что развелась?
— Думаю, ты сделала так, как должна была. Правильно или нет, это ты сама знаешь.
— Мам, ну хоть что-нибудь скажи. По-человечески.
Галина посмотрела на дочь.
— Ты пришла сюда с пирожком и стала жить. У тебя есть работа. Ты хочешь учиться. Ты смеёшься. — Она вернулась к рисунку. — Мне этого достаточно.
В декабре Инна Васильевна похвалила Галинину работу на занятии. Натюрморт с яблоками и синей скатертью. Сказала, что цвет уже слышит, нужно работать над перспективой.
Галина купила себе новый скетчбук, побольше. И набор акварели фирмы «Светотень», красивый, в деревянной коробке. Поставила его дома на полку, рядом с книгами.
Нина из студии, та, с фиолетовым шарфом, оказалась бывшим учителем географии, вышедшим на пенсию. Они иногда пили кофе после занятий в кафе «Тихая чашка» неподалёку. Говорили о рисовании, о городе, о разном. Не о детях, не о деньгах, просто о том, что видели вокруг.
Это было непривычно. Хорошо.
Накануне Нового года Светлана принесла домой ёлочную ветку и поставила её в вазу. Ту самую, которую нашли в кладовке, с бумажными тюльпанами. Тюльпаны убрали, поставили ветку. Она пахла лесом и смолой.
— Настоящая? — спросила Галина.
— Настоящая. С рынка.
— Хорошо пахнет.
— Да. — Светлана поправила ветку, повернула так, чтоб лучше смотрелась. — Мам, а в следующем году давай куда-нибудь съездим. Ну, не далеко. Хоть в соседний город. Просто так.
— Можно.
— Правда?
— Правда. Возьмём скетчбук, поедем, я порисую.
— А я пофотографирую.
— Договорились, — сказала Галина.
Новый год они встречали вдвоём. Сделали оливье, нарезали сыр, поставили на стол тарелку с мандаринами. Подоконник со временем стал уже: к герани добавились два маленьких кактуса, которые Светлана принесла с работы. Теперь там был целый ряд.
Под куранты Галина держала бокал с яблочным шипучим и смотрела на дочь. Та что-то говорила, смеялась, поправляла волосы. Тридцать лет. Живая, рядом.
Это было достаточно.
Шарф она купила себе в январе. Шёлковый, тёмно-синий с тонкой серебристой нитью, в небольшом магазине «Ниточка» на Садовой. Продавщица сказала, что такие не выходят из моды. Галина примерила, посмотрела в зеркало.
— Беру.
Дома повесила его на вешалку у двери. Он висел там рядом с обычной тёплой курткой и выглядел немного неуместно, слишком нарядно для панельной однушки на окраине. Но Галина решила, что это ничего. Пусть висит.
Иногда она надевала его просто так, без повода. В студию, в магазин, на прогулку. Нина однажды сказала:
— Красивый шарф. Подходит тебе.
— Спасибо, — ответила Галина. — Я сама купила. Просто потому что захотела.
Нина кивнула, как будто это было самое обычное объяснение в мире.
Может, так и было.
Весной, когда дерево за окном снова начало выпускать листья, Галина дорисовала тот набросок, который делала в ноябре. Добавила правильную тень, немного изменила небо. Инна Васильевна посмотрела в студии и сказала, что это уже работа, не упражнение. Можно вставить в рамку.
Галина купила простую рамку, светлое дерево. Повесила рисунок над столом. Светлана увидела вечером:
— Повесила!
— Повесила.
— Хорошо смотрится.
— Мне тоже нравится.
Они помолчали, глядя на рисунок. Подоконник. Герань. Дерево. Кусочек неба.
— Мам, а ты не скучаешь по той квартире? По центральной?
Галина подумала. По-настоящему, без спешки.
— Иногда. По балкону. По высоким потолкам. — Она посмотрела на рисунок. — Но там я не рисовала.
— Здесь начала.
— Здесь начала, — согласилась она.
Светлана потянулась, зевнула.
— Завтра в студию?
— В пятницу.
— Что будете рисовать?
— Натюрморт. Инна Васильевна принесёт старый чайник и что-нибудь к нему.
— Нарисуй хорошо.
— Постараюсь.
Светлана ушла спать. Галина ещё немного сидела за столом. Смотрела на рисунок, на герань, на кактусы в ряд. В окне было уже темно, только фонарь за стеклом давал жёлтый круг света.
Она открыла скетчбук. Взяла карандаш. Начала новый набросок, просто так, без задания. Провела одну линию, вторую. Потом остановилась и прислушалась к тишине квартиры, к дыханию спящей дочери за тонкой стеной.
Всё было на своём месте.
Не идеально. Не богато. Не так, как она когда-то представляла.
Но на своём.
