— Ты видела, с каким лицом он это сделал? Нет, ты скажи, ты видела этот барский жест? «Оставьте, дети, я угощаю!» — Егор передразнил интонацию тестя так громко и визгливо, что в тишине прихожей это прозвучало как скрежет металла по стеклу.
Он с размаху швырнул ключи от машины на обувную полку. Связка проехала по лакированной поверхности, сбив флакон с духами, который покатился по полу, но чудом не разбился. Светлана вздрогнула, но промолчала, медленно расстегивая пуговицы пальто. Она знала этот сценарий наизусть. Спектакль окончен, занавес опущен, зрители разошлись, и теперь актер в гримерке смывает грим вместе с остатками человеческого достоинства.
— Чего ты молчишь? Язык проглотила вместе с фуа-грой? — Егор пнул свой ботинок, который никак не хотел слезать с пятки. — Или перевариваешь благодарность нашему благодетелю? Великий Николай Петрович снова спас голодающую семью дочери от голодной смерти! Аплодисменты, занавес!
— Егор, пожалуйста, давай не будем, — тихо попросила Светлана, вешая пальто на плечики. Ей хотелось смыть с себя этот вечер, этот запах дорогого ресторана, смешанный с липким ощущением фальши. — Папа просто хотел сделать приятное. У него юбилей фирмы, он был в хорошем настроении. Никто тебя не хотел обидеть.
— Не хотел обидеть? — Егор резко выпрямился, оставшись в одной рубашке, верхняя пуговица которой уже была вырвана с мясом его нервными пальцами. — Света, ты либо слепая, либо дура. Он не просто оплатил счет. Он меня выпорол. Публично. При официанте, при людях за соседними столиками. Ты видела, как он на меня посмотрел, когда я потянулся за бумажником? Как на нашкодившего щенка, который пытается грызть хозяйский тапок. Взгляд такой снисходительный, с прищуром: «Куда ты лезешь, нищеброд? Сиди, жуй, пока барин платит».
Светлана прошла в гостиную, чувствуя, как внутри нарастает тяжелый ком усталости. Ей было стыдно. Не за отца, который действительно всего лишь хотел угостить семью, а за мужа. За того человека, который еще полчаса назад, сидя за белоснежной скатертью, рассыпался в комплиментах, шутил, подливал тестю вино и заглядывал ему в рот с преданностью дворового пса.
— Ты сам заказал самые дорогие блюда, Егор, — сказала она, садясь в кресло и начав снимать серьги. Пальцы предательски дрожали. — Ты сам выбрал тот стейк из мраморной говядины. Ты сам попросил карту вин и тыкнул пальцем в бутылку за пятнадцать тысяч. Ты ел, пил, улыбался. Ты говорил тост про «человека с большой буквы». А теперь, переступив порог нашей квартиры, ты вдруг превратился в оскорбленного аристократа? Где была твоя гордость там, в ресторане? В тарелке с рибаем?
Егор вошел следом. Его лицо, в лифте еще сохранявшее остатки светской маски, теперь исказилось злобой. Красные пятна пошли по шее, губы кривились в презрительной усмешке. Он напоминал человека, которого тошнит от самого себя, но винит он в этом окружающих.
— Это этикет, Света! Тебе знакомо такое слово? Дипломатия! — рявкнул он, подходя к окну и дергая штору так, словно хотел оторвать её вместе с карнизом. — Я соблюдал правила игры. Я не мог плюнуть ему в суп, хотя очень хотелось. Я сидел там, как дурак, слушал его бредни про успешный бизнес, про инвестиции, про то, как он в девяностые вагоны разгружал. Герой нашего времени, блин! А сам он просто наслаждался. Он упивался моей беспомощностью. Он ждал момента, когда принесут счет, чтобы насладиться своей властью.
Он отошел от окна и начал мерить шагами комнату. Тесную, давно требующую ремонта комнату, которая сейчас, после роскошных интерьеров ресторана, казалась еще более убогой. Старые обои, потертый ламинат — всё это словно кричало о его несостоятельности, подливая масла в огонь его истерики.
— Я предлагала тебе заплатить за нас двоих, — напомнила Светлана, глядя на него тяжелым, немигающим взглядом. — Перед выходом, помнишь? Я сказала: «Давай, чтобы не было неловкости, мы оплатим свою часть». Что ты мне ответил? «Не устраивай цирк, у нас общий бюджет, папа обидится». Ты сам загнал себя в эту ловушку, а теперь ищешь виноватых.
— Потому что это проверка! — взвизгнул Егор, подлетая к серванту и хватая бутылку с водой. Руки его тряслись. — Это была проверка на вшивость! Если бы я начал совать свои копейки, он бы меня высмеял. «Ой, Егорушка, оставь себе на метро». Я знаю его интонации! Он специально выбрал этот ресторан. Он знал, что цены там для меня неподъемные. Он привел меня туда, как водят бедную родственницу в оперу — показать красивую жизнь, чтобы потом ткнуть носом в дерьмо реальности.
Он жадно сделал глоток прямо из горла, вода потекла по подбородку, капая на рубашку, но он даже не вытерся.
— И ты, — он ткнул в нее пальцем, — ты сидела там довольная. Тебе нравится, когда твой папочка меня опускает. Тебя это возбуждает, да? Чувствуешь себя принцессой, которую злобный дракон-неудачник держит в башне, а добрый король приходит и кормит пирожными. Ты с ним в сговоре. Вы оба смотрите на меня как на пустое место.
— Ты бредишь, — устало выдохнула Светлана. — Никто тебя не опускал. Ты сам себя опускаешь своей реакцией. Отец даже не смотрел на цены, он просто приложил карту. Для него это не событие, Егор. Это просто ужин. А для тебя — повод устроить войну.
— Для него это не событие, потому что он вор и хапуга! — заорал Егор, и глаза его налились кровью. — Легко быть щедрым, когда деньги сыплются с неба! А я работаю! Я пашу как проклятый, но у меня нет папиных связей! Я честный человек, Света, а не барыга! И меня тошнит от их подачек! Тошнит от того, как он небрежно оставил чаевые, которые больше моей дневной зарплаты. Это плевок! Плевок мне в лицо!
Егор стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и в его позе было столько ненависти, столько уязвленного самолюбия, что Светлане стало страшно. Не физически страшно, а страшно от осознания, с каким чудовищным комплексом неполноценности она живет под одной крышей.
Егор подошел к серванту, где за стеклянной дверцей стояла початая бутылка коньяка — подарок того самого тестя на прошлый Новый год. Он схватил её, не глядя на этикетку, и плеснул янтарную жидкость в первый попавшийся стакан, даже не заботясь о том, чистый он или нет. Жидкость с бульканьем ударилась о дно, расплескиваясь по краям.
— А это, кстати, тоже его подачка! — рявкнул он, поднимая стакан на уровень глаз и рассматривая его на свет люстры. — Всё в этом доме пропитано его духом. Даже выпить я не могу своего, приходится давиться барскими объедками.
Он опрокинул содержимое в глотку одним махом, словно принимал лекарство от смертельной болезни. Лицо его перекосило, он судорожно выдохнул, но облегчения это не принесло. Алкоголь лишь сильнее разжег топку его раздражения.
Светлана сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Она смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит незнакомца. Жалкого, злого, завистливого незнакомца, который почему-то носит лицо её Егора.
— Ты мог бы не пить, если тебе так противно, — спокойно заметила она. — И мог бы не есть в ресторане. Но ты ел, Егор. Ты ел так, будто в последний раз. Ты смаковал каждый кусочек, ты закатывал глаза от удовольствия, когда принесли десерт. А теперь ты стоишь здесь и строишь из себя мученика совести?
— Я играл роль! — взвизгнул он, ударяя пустым стаканом по столу так сильно, что тот едва не треснул. — Ты не понимаешь? Меня вынудили! Если бы я сидел с кислой рожей и жевал сухарь, он бы начал свои любимые проповеди: «Егор, почему ты такой скучный? Егор, у тебя проблемы? Может, тебе денег дать?». Я защищался, Света! Я улыбался, чтобы он не лез мне в душу своими грязными сапогами из крокодиловой кожи!
Он снова начал ходить по тесной кухне, задевая плечами холодильник и дверной косяк. Пространство давило на него. Здесь, среди дешевого гарнитура с отслаивающейся пленкой и линолеума, который они собирались поменять уже три года, его никчемность ощущалась особенно остро.
— И знаешь, что самое мерзкое? — он остановился напротив неё, нависая, как коршун. — Ты была с ним заодно. Я видел, как вы переглядывались. Когда я рассказывал про свою работу, про новый проект, ты посмотрела на него так виновато, типа: «Ну потерпи, папа, пусть дурачок похвастается». Вы оба знали, что мой проект — это пшик по сравнению с его империей. И вы оба наслаждались этим контрастом.
— Никто не переглядывался, Егор. Я смотрела на тебя с поддержкой, — голос Светланы стал тверже, в нем появились металлические нотки. — Я надеялась, что ты хоть раз проведешь вечер достойно. Но ты не можешь. Тебе везде мерещатся заговоры. Тебе кажется, что весь мир крутится вокруг твоего ущемленного эго.
— Ах, с поддержкой? — он горько рассмеялся, запрокинув голову. — Поддержка — это когда жена говорит: «Папа, не смей платить, у моего мужа есть деньги!». Вот это поддержка! А ты сидела и ждала, когда он достанет свою золотую карту. Ты привыкла к этому, Света. Ты выросла в этом. Для тебя нормально, когда проблемы решаются взмахом волшебной палочки. А я? Я чувствовал себя шутом при дворе короля! Придворным дураком, которому дозволено поесть с господского стола, если он будет достаточно смешно дрыгать ногами!
Он снова потянулся к бутылке, но рука дрогнула, и коньяк пролился на стол, образовав темную лужу. Егор выругался, схватил тряпку и начал яростно тереть пятно, словно пытаясь стереть саму память об этом вечере.
— Ты ненавидишь их не за то, что они богатые, — тихо произнесла Светлана, наблюдая за его суетливыми движениями. — Ты ненавидишь их за то, что они настоящие. Отец всего добился сам. Он не крал, не убивал, он работал сутками, когда мы были маленькими. А ты… Ты хочешь всего и сразу, но при этом презираешь тех, у кого это есть. Это зависть, Егор. Черная, липкая зависть, которая разъедает тебя изнутри. Ты смотришь на его часы, на его машину, на его спокойствие — и тебя трясет. Не от унижения, а от того, что ты понимаешь: тебе таким никогда не стать.
Егор замер с тряпкой в руке. Его спина напряглась, как струна, готовая лопнуть. Слова жены попали в цель, пробили броню его самооправданий и ужалили в самое больное место. Он медленно повернулся к ней. В его глазах больше не было пьяного куража, там плескалась холодная, расчетливая злоба.
— Не стать, говоришь? — прошипел он, подходя вплотную. — Конечно, не стать. Потому что у меня не было папочки, который дал бы старт. У меня не было теплого местечка. Я всё грызу сам! А он… Он просто удачно попал в струю. Повезло дураку в девяностые, а теперь он строит из себя гуру бизнеса. И ты, моя дорогая женушка, ты ведь тоже так думаешь. Ты смотришь на меня и сравниваешь. «Вот папа может, а Егор — нет». Я вижу это в твоих глазах каждый день!
— Я никогда тебя не сравнивала, пока ты сам не начал, — парировала Светлана, не отводя взгляда.
— Врёшь! — он ударил кулаком по столу. — Ты всегда сравниваешь! Ты смотришь на наши обшарпанные стены, на мою машину, которой десять лет, и думаешь: «Почему я не вышла замуж за партнера отца?». Признайся! Тебе стыдно за меня! Тебе стыдно, что твой муж не может купить тебе шубу, как у мамы, не может отвезти на Мальдивы. Ты терпишь меня, как бедную дворнягу, которую жалко выгнать на мороз!
Егор задыхался. Ему нужно было обвинить её, сделать её виноватой в своей несостоятельности. Если она виновата, значит, он — жертва. А жертву жалко, жертве можно простить слабость. Но Светлана не выглядела жалостливой. Она смотрела на него с пугающей ясностью, словно впервые видела его без прикрас.
— Ты сам придумал этот ад, Егор, — сказала она. — И сам в нем горишь. Никто не требует от тебя Мальдив. От тебя требовалось просто быть мужчиной и сказать «спасибо» за ужин. Но даже это для тебя непосильный труд. Потому что «спасибо» говорят сильные, а ты… ты слабый.
— Слабый?! — взревел он, и вены на его шее вздулись. — Я слабый, потому что не хочу лизать задницу твоему отцу? Я слабый, потому что у меня есть гордость? Да ты просто испорченная, избалованная кукла, которая не знает цену деньгам! Для тебя всё это — игра, а для меня — жизнь! Я ненавижу их богатенькие замашки, этот снобизм, эти разговоры про гольф и акции! И я ненавижу тебя за то, что ты часть этого мира, который меня отвергает!
— Ненавидишь? Нет, дорогая, это ты меня ненавидишь. За то, что я не он! — Егор буквально выплюнул эти слова, его лицо исказилось в гримасе, которую Светлана никогда раньше не видела. Это была маска чистого, незамутненного презрения. — Ты привыкла, что вокруг тебя скачут на задних лапках. Папочка, мамочка, прислуга. А я не хочу скакать! Я человек, Света! Я личность, а не приложение к твоей родословной!
Он ударил ладонью по столу, но не от злости, а от бессилия доказать свою правоту. Бутылка с водой подпрыгнула, но устояла. В тесной кухне стало невыносимо душно, словно стены сдвигались, пытаясь раздавить их обоих.
— Ты называешь себя личностью? — голос Светланы был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Личность — это поступки, Егор. А твои поступки — это нытьё и поиск виноватых. Ты три года сидишь на должности младшего менеджера и ноешь, что тебя не ценят. Тебе предлагали повышение, но там нужно было учиться, нужно было задерживаться по вечерам. И что ты сказал? «Я не нанимался батрачить на дядю». Ты отказался, Егор. Ты сам выбрал диван и пиво по пятницам.
— Потому что я знаю себе цену! — взвизгнул он, тыча себя пальцем в грудь. — Я не собираюсь гробить здоровье за копейки, чтобы какой-то жирный боров наверху покупал себе яхты! Твой отец, кстати, такой же боров. Только ему повезло наворовать в свое время. Если бы у меня был его стартовый капитал, я бы сейчас управлял корпорацией, а не сидел в этой дыре! Я талантливее его! Я умнее! Просто мир несправедлив, и такие, как он, душат таких, как я!
Светлана смотрела на мужа и с ужасом понимала, что он действительно в это верит. Он выстроил вокруг себя крепость из оправданий, где он — непризнанный гений, а все вокруг — либо воры, либо дураки. И любой, кто пытается разрушить эту иллюзию, становится врагом. Даже она. Особенно она, потому что она свидетель его реальной жизни, а не той, которую он придумал у себя в голове.
— Ты не умнее, — покачала она головой, и это движение было похоже на приговор. — Ты просто ленивый. Ты завистливый и ленивый человек, который прикрывает свою несостоятельность высокими словами о гордости. Ты не можешь купить мне цветы не потому, что ты «выше этого мещанства», как ты любишь говорить, а потому что тебе жалко потратить на меня деньги. Тебе проще обвинить моего отца в том, что он купил мне букет на 8 Марта, чем самому пойти в ларек.
— Заткнись! — заорал Егор, и его лицо пошло багровыми пятнами. — Не смей попрекать меня цветами! Я тебе всю жизнь отдал! Я терплю твоих родственников, я улыбаюсь им, я жру их еду, чтобы тебе было приятно! А ты… Ты просто неблагодарная стерва, которая продалась за папочкины подачки. Ты такая же, как они. Вы все меряете людей кошельком!
Светлана медленно встала. Её трясло, но не от страха, а от омерзения. Чаша терпения, которую она наполняла годами, оправдывая его неудачи, жалея его, сглаживая углы, переполнилась и треснула. Грязная пена его обвинений хлынула наружу, и молчать больше было невозможно. Она набрала в грудь воздуха и, глядя ему прямо в перекошенное злобой лицо, выкрикнула то, что накипело:
— Да! Мой папа оплатил за тебя счет в ресторане! И ты кланялся, и благодарил его за это, а теперь говоришь, что он «унизил тебя подачкой»?! Да ты сам себя унижаешь своей ленью! Ты ненавидишь его за то, что он успешнее тебя! Я устала быть громоотводом для твоих комплексов! — кричала жена на мужа, и её голос эхом отражался от дешевых панелей их кухни. — Ты обвиняешь его в воровстве, в везении, в чем угодно, лишь бы не признавать, что ты просто ноль! Ты пустой, Егор! Внутри тебя только желчь и зависть. Ты не можешь пережить чужой успех, потому что он как зеркало показывает тебе твою никчемность!
Егор отшатнулся, словно получил пощечину. Он привык, что Светлана молчит, что она сглатывает обиды, что она пытается его успокоить. Её бунт был для него ударом под дых. Но вместо того чтобы задуматься, он оскалился, как загнанный в угол зверь. Его защита превратилась в нападение, в желание уничтожить, растоптать, сделать так же больно, как больно сейчас его уязвленному самолюбию.
— Ах, вот как мы заговорили? — прошипел он, сужая глаза. — Громоотвод? Комплексы? Да ты на себя посмотри! Кому ты нужна без папиных денег? Ты думаешь, я с тобой живу из-за твоей неземной красоты? Не смеши меня. Ты серая мышь, Света. Обычная, скучная баба, у которой единственное достоинство — это богатый папаша. Я думал, из тебя выйдет толк, думал, ты поможешь мне подняться, а ты оказалась гирей на ногах!
— Я не гиря, — сказала Светлана ледяным тоном, в котором больше не было ни капли истерики. — Я была твоей женой. Я верила в тебя, когда никто не верил. Я поддерживала тебя, когда тебя увольняли с третьей работы за год. Я слушала твои бредни про несправедливый мир и кивала, жалея тебя. Но сегодня… Сегодня ты показал своё истинное лицо. Тебе не нужна жена, Егор. Тебе нужна мамка, которая будет вытирать сопли и поддакивать, какой ты гениальный, пока ты лежишь на диване и проклинаешь богатых.
— Да пошла ты! — он махнул рукой с таким презрением, будто отгонял назойливую муху. — Живи со своими предками! Нянчись с ними! А я найду себе ту, которая будет меня ценить! Которая поймет, какой у меня потенциал, а не будет смотреть в рот старому пердуну с кошельком!
Он отвернулся к окну, демонстративно показывая ей спину. Его плечи вздымались от тяжелого дыхания. Он был уверен, что последнее слово осталось за ним. Что он унизил её достаточно, чтобы она сейчас заплакала, побежала извиняться или хотя бы замолчала. Но тишина за его спиной была не испуганной, а тяжелой и окончательной. Светлана не плакала. Она смотрела на его сутулую спину, на эту дешевую рубашку, которую сама же и гладила сегодня утром, и чувствовала, как внутри что-то умирает. Умирает надежда, умирает привязанность, умирает жалость. Остается только пустота и четкое понимание: это конец.
— Ты ждешь, что я сейчас заплачу? — голос Светланы прозвучал сухо и ровно, словно шелест осенних листьев по асфальту. — Ждешь, что брошусь тебе на шею, начну умолять простить меня за то, что у моего отца есть деньги, а у тебя нет?
Егор резко обернулся. Он ожидал увидеть слезы, истерику, дрожащие губы — всё то, что обычно подпитывало его чувство превосходства в их ссорах. Но Светлана стояла, опираясь бедром о дверной косяк, и смотрела на него с пугающим спокойствием. В её взгляде не было ни обиды, ни злости, только брезгливая усталость, с какой смотрят на застарелое пятно на скатерти, которое уже невозможно отстирать.
— Я жду, что ты включишь мозги! — рявкнул он, но голос его предательски дрогнул. Уверенность, с которой он поливал её грязью минуту назад, начала таять под этим ледяным взглядом. — Я пытаюсь донести до тебя простую мысль: в этой семье меня душат! Ваш снобизм, ваши подачки, ваши взгляды свысока. Я задыхаюсь здесь, Света! Мне нужен воздух, а не золотая клетка, которую вы вокруг меня строите.
— Воздух? — переспросила она, и уголок её губ дрогнул в усмешке, от которой Егору стало не по себе. — Так вот как это теперь называется? Лежать на диване с телефоном, пока я оплачиваю коммуналку — это называется «задыхаться в золотой клетке»? Критиковать моего отца, попивая его же коньяк — это борьба за свободу? Ты смешон, Егор. И страшен в своей слепоте.
Она сделала шаг к нему. Он инстинктивно попятился, упершись поясницей в холодный подоконник. Светлана не кричала, не размахивала руками, но от неё исходила такая волна отчуждения, что между ними словно выросла стена.
— Ты говорил про потенциал, — продолжила она, чеканя каждое слово. — Я три года слушала про твой потенциал. Я ходила на цыпочках, когда ты «думал над проектами», которые заканчивались очередным уровнем в танках. Я отказывала себе в новой обуви, чтобы ты мог купить курсы, которые ты даже не открыл. Ты не непризнанный гений, Егор. Ты просто обычный, ленивый потребитель, который возомнил себя аристократом духа.
— Замолчи! — Егор схватился за голову, чувствуя, как пульсирует висок. Каждое её слово было ударом молотка по его хрупкому эго. — Ты ничего не понимаешь в моих планах! Ты примитивная! Тебе лишь бы брюхо набить да шмотку купить. Ты не способна мыслить масштабно!
— Масштабно? — Светлана рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. Он был пустым. — Давай поговорим о масштабе. В ресторане, когда официант принес папку, я видела твои глаза. Ты испугался. Ты побледнел, Егор. Ты знал, что на карте у тебя пусто, и молился, чтобы папа достал кошелек. А когда он это сделал, ты выдохнул. Ты был счастлив! Ты спасен! Но вместо того чтобы просто быть благодарным, ты решил, что это унижение. Знаешь почему? Потому что быть благодарным — значит признать, что ты слабее. А ты хочешь быть сильным за чужой счет.
Егор замер. Она попала в самую точку. Тот момент животного страха перед чеком, то липкое чувство облегчения и последующая волна стыда, трансформировавшаяся в агрессию — она всё это видела. Он стоял перед ней голый, лишенный своих доспехов из пафоса и демагогии. И от этого ненависть к ней вспыхнула с новой силой. Ненависть свидетеля его позора.
— Ты… ты мерзкая, расчетливая тварь, — прошипел он, глядя на неё исподлобья. — Ты всё это время следила за мной? Анализировала? Собирала компромат, чтобы в нужный момент ударить? Да пошла ты со своей правдой! Я найду ту, которая будет верить в меня без оглядки на чеки! Которая будет женщиной, а не бухгалтером!
— Ищи, — равнодушно бросила Светлана. — Только боюсь, очередь из желающих содержать взрослого мужчину с амбициями Наполеона и зарплатой стажера сейчас не очень длинная.
Она подошла к столу, взяла тряпку, которой он недавно вытирал пролитый коньяк, и аккуратно сложила её. Это простое бытовое движение стало финальной точкой. Оно показало, что для неё скандал окончен. Не потому, что всё решено, а потому, что решать больше нечего.
— Я не выгоняю тебя на улицу в ночь, — сказала она, не глядя на него. — Спи в гостиной. Завтра соберешь вещи. Спокойно, без сцен. Я не хочу больше слышать твои оправдания. Я не хочу видеть твою зависть. Я просто хочу, чтобы в моей квартире снова пахло домом, а не твоей желчью.
— Ах, в твоей квартире?! — взвился Егор, цепляясь за последнюю возможность уколоть. — Ну конечно! Как я мог забыть! Это же всё твоё! Твои стены, твои ложки, твоя жизнь! А я здесь кто? Приживалка?
— Ты был мужем, — Светлана наконец подняла на него глаза. В них больше не было ни тепла, ни любви. Только холодное стекло. — Был. Пока не решил, что твоя гордость важнее моей любви. Ты сам уничтожил нас, Егор. Своими руками, своей завистью, своим языком. Ты так боялся показаться нищим, что стал нищим духом. А это гораздо страшнее.
Она развернулась и вышла из кухни. Егор остался один. Тишина, наступившая после её ухода, давила на уши. Он слышал, как гудит старый холодильник, как капает вода из крана, который он обещал починить полгода назад. Он стоял посреди убогой кухни, сжимая кулаки, и хотел что-то разбить, закричать, доказать, что он прав. Но доказывать было некому.
В глубине души, под слоями злости и обиды, шевельнулось холодное, скользкое осознание: она права. Он действительно испытал облегчение, когда тесть оплатил счет. Он действительно ничего не сделал для того, чтобы изменить их жизнь. Но признать это значило бы убить себя. Поэтому он налил в стакан остатки коньяка, залпом выпил и прошептал в пустоту:
— Ничего. Вы еще пожалеете. Вы все приползете ко мне, когда я поднимусь.
Но даже в его собственных ушах эти слова прозвучали жалко и неубедительно, растворяясь в душном воздухе квартиры, которая больше не была его домом…
