— У тебя же тридцать девять и две, Вера. Я не могу рисковать. У меня отчёт. И мама одна.
— Серёж, я просто попросила воды.
— Воды? Ну воды я налью. Вот, пожалуйста. Но оставаться нельзя, ты же понимаешь. Я каменная стена, но стена не должна болеть. Кто тогда вас всех защитит?
— Кого «всех»? Катя давно в своей квартире. Нас двое.
— Вера, ну не начинай. Ты температуришь, тебе надо спать, а не скандалить. Я к маме, переживу там пару дней. Отчёт сдам, вернусь. Ты же справишься, ты всегда справляешься.
Он уже стоял в коридоре с сумкой. Из расстёгнутого кармана торчал рукав клетчатой рубашки, той самой, в которую он наряжался на все праздники последние лет десять. Вера лежала на диване под пледом и смотрела на этот рукав. Потом на сумку. Потом снова на рукав.
— Возьми хотя бы варенье маме отвезти. На кухне, в шкафу, вишнёвое.
— Вишнёвое? Ну ладно, возьму. Ты умница, Вера. Всегда думаешь о людях. Поправляйся.
Дверь хлопнула. Не громко, почти мягко. Сергей всегда закрывал дверь аккуратно, это надо признать.
Вера осталась одна с термометром в руке, стаканом воды на полу рядом с диваном и тридцатью годами брака за плечами. Тридцать лет. Это не мало. Это очень много. Это почти вся взрослая жизнь.
Она попыталась встать, добраться до кухни, поставить чайник. На третьей попытке встала. В голове что-то переливалось при каждом шаге, как будто там была вода. Она поставила чайник, постояла, держась за столешницу, и вдруг поняла, что не помнит, зачем встала. Чайник. Да, чайник. Чай. Ей нужен чай.
Она вернулась на диван с кружкой и уставилась в потолок. Потолок был давно некрашеный, с желтоватым пятном от старого протёка. Ремонт они делали в квартире восемь лет назад, и Вера тогда сама договаривалась с мастерами, сама выбирала обои, сама принимала работу. Сергей в тот момент был очень занят на работе. Или у матери что-то случилось. Она уже не помнила точно.
Жар был сухой и нехороший. Не тот, от которого потеешь и легчаешь. Такой вязкий, обволакивающий. Вера пила чай маленькими глотками и думала о том, что надо бы позвонить в аптеку. Нет, в аптеку не звонят. Туда идут. Но идти она сейчас не могла.
Телефон лежал рядом. Она написала Сергею: «Серёж, не купил по дороге нурофен? Мне бы надо».
Он ответил через двадцать минут: «Я уже у мамы. Может, попроси соседку? Или доставку закажи».
Соседку. Он предложил попросить соседку. Восьмидесятилетнюю Нину Ивановну с третьего этажа.
Вера написала Светлане. Та позвонила через минуту.
— Что у тебя?
— Тридцать девять и две. Сергей уехал к матери. У него отчёт.
Пауза. Довольно длинная пауза.
— Адрес аптеки я знаю, — сказала наконец Светлана. — К вечеру буду.
Первый день Вера провела в полусне. Просыпалась, пила воду, снова засыпала. Снились какие-то обрывки: дочь Катя в школьной форме с белым бантом, хотя Кате уже двадцать семь и живёт она в другом районе со своим молодым человеком. Снилась кухня в их первой квартире, маленькая, с газовой плитой, на которой никогда не горела одна конфорка. Снился Сергей молодой, тридцатилетний, как он тащил со станции коляску с годовалой Катей и громко рассказывал встречному деду, что вот, мол, папаша, несу добычу.
Он тогда умел быть смешным. Это правда. Умел быть смешным и неожиданно нежным.
На второй день температура немного спала, до тридцати восьми. Вера добралась до ванной, кое-как умылась, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было серым и каким-то незнакомым. Пятьдесят три года, подумала она. Вот так выглядит пятьдесят три года с температурой и без мужа.
Нет, это нечестно. Она и без температуры выглядит хорошо. Светлана всегда говорит, что у неё лицо спокойное, человеческое. «Ты не делаешь из себя молодуху», говорит Светлана, и это у неё звучит как комплимент.
Сергей позвонил на второй день вечером.
— Как ты там?
— Тридцать восемь. Лучше немного.
— Вот видишь. Ты молодец. Слушай, а у нас в шкафу на антресолях, я помню, был термос. Мама говорит, у неё потёк её, а моего не найти. Ты не знаешь, где наш?
Вера помолчала.
— Нет, — сказала она. — Не знаю.
— Ну ладно, поищу сам как вернусь. Поправляйся, слышишь?
— Слышу.
Она убрала телефон и уставилась в стену. Термос. Он позвонил спросить про термос.
На третий день пришла Светлана. Пришла без предупреждения, позвонила в дверь и стояла в коридоре с кастрюлей в руках и пакетом из аптеки.
— Открывай, у меня куриный бульон и три вида таблеток. Одна из них точно поможет, остальные две на всякий случай.
Вера смотрела на неё и чувствовала что-то в горле. Не простудное. Другое.
— Ты зачем приехала, Свет. Ещё заразишься.
— Не заражусь, у меня иммунитет как у танка. Давай кружку.
Светлана была с Верой знакома с тех пор, как обе работали в одном проектном бюро. Это было двадцать пять лет назад. С тех пор Светлана сменила три работы, пережила один развод, который описывала кратко: «Избавилась вовремя». Воспитала сына одна, сейчас он жил в другом городе и звонил каждую неделю. Светлана была женщиной без лишних слов и лишних движений. Говорила то, что думала, и именно тогда, когда надо.
Они сидели на кухне. Вера держала кружку с бульоном обеими руками. За окном шёл мелкий осенний дождь.
— Он уехал, потому что боялся заразиться, — сказала Вера. Не жалуясь. Просто как факт.
— Знаю.
— И спросил про термос.
— Понятно.
— Тридцать лет, Свет.
— Слышу.
Светлана налила себе чай, помешала, положила ложку.
— Ты помнишь, как у Кати была ветрянка? Ей было шесть лет, она вся была в этих точках. Ты тогда месяц не спала нормально.
— Помню, конечно.
— Сергей где был?
— Командировка. Потом ещё что-то. Потом мама.
— Угу.
— Свет, ну у него была работа, ты же понимаешь.
— Я понимаю всё. И про работу, и про маму. Я просто спрашиваю про факты. Вот ты тогда одна была с заразной шестилетней Катей. А сейчас ты одна с тридцатью девятью. Это факты. Дальше ты сама решай, что с этим делать.
Вера смотрела в кружку.
— Он говорит, что он каменная стена.
Светлана поставила свою чашку.
— Вера. Твоя стена из картона. Подуй. Развалится.
Это было сказано без злобы. Просто как наблюдение. Как если бы она сказала: «На улице дождь» или «Молоко у тебя на третьей полке».
Вера ничего не ответила. Но что-то в ней сдвинулось. Не сразу, не в ту секунду. Позже, ночью, когда Светлана уехала, а она лежала в темноте и температура снова чуть поднялась. Вот тогда что-то тихо встало на место. Как ящик комода, который долго не задвигался, и вдруг задвинулся.
Она начала вспоминать. Не специально, просто так. Лежала и вспоминала.
Как поступила в плановый отдел, и через год началось сокращение, и она сама нашла новое место, сама договорилась, сама переучилась. Сергей тогда сказал: «Молодец, я знал, что ты справишься». Как будто он в этом участвовал. Как будто его вера в неё была ресурсом, который помог.
Как делали ремонт. Как меняли трубы в ванной, и пришлось неделю мыться в тазике. Сергей очень переживал по поводу тазика. Ему было неудобно. Он сказал: «Это невозможно, надо было сделать иначе». Вера согласовала с мастерами другой график, ускорила работы, договорилась на скидку. Сергей принял результат и сказал: «Наконец-то».
Как Катя в седьмом классе начала плохо учиться, и Вера нашла репетитора по математике, ездила с дочерью на дополнительные занятия, разговаривала с учительницей. Сергей периодически спрашивал: «Ну как там Катька, выправила математику?» И когда Катя выправила, снова сказал: «Молодец, я знал».
Как однажды она подняла зимой тяжёлые пакеты с продуктами на четвёртый этаж, потому что лифт снова не работал, и у неё болела спина уже неделю, а она не говорила об этом, потому что не хотела грузить. Сергей в тот вечер сидел на диване и смотрел хоккей. Он помог ей донести пакеты от порога до кухни. Два метра. И сказал: «Давай помогу», как будто это был подвиг.
Это и был его быт. Два метра с пакетами. Открытые банки. Тяжёлые сумки раз в год из магазина строительных материалов.
Всё остальное: врачи, школа, документы, ремонт, еда, праздники, дни рождения свекрови Клавдии Петровны с правильными подарками и правильными словами, больничные, коммунальные, сберкнижки, страховки. Всё остальное было её.
Не потому что он запрещал. Не потому что давил. Просто так сложилось: она делала, он принимал. Она решала, он одобрял. Она тащила, он шёл рядом и иногда говорил, что он каменная стена.
Психология семейной жизни, подумала Вера в темноте. Вот как это называется. Иллюзии. Женская судьба. Это всё слова, которые она читала в журналах, в статьях для аудитории «после 50». Слова казались чужими. Теперь казались точными.
На шестой день температура наконец ушла. Вера встала, приняла душ нормально, сварила себе суп. Позвонила Кате.
— Мам, ты как?
— Лучше. Переболела.
— Папа сказал, что ты болела. Он сказал, что очень переживал.
— Я знаю. Он звонил.
— Он в порядке, у бабули?
— Наверное.
— Мам, ты странно говоришь.
— Всё нормально, Кать. Как у тебя?
Катя рассказывала про работу, про ремонт на кухне у её молодого человека, про кошку соседки. Вера слушала, смотрела в окно. Кате двадцать семь лет. Она выросла. Она хорошая. Она похожа на Сергея внешне и на Веру характером. Упрямая, практичная, не жалуется.
Вера повесила трубку и подумала: вот хорошо, что Катя не видела этих десяти дней.
На десятый день вернулся Сергей.
Он вошёл с той же сумкой, с клетчатым рукавом. Прошёл в прихожую, разулся, огляделся.
— Ну что, поправилась? Молодец. Вид лучше. — Он потянул носом воздух. — Что на ужин?
Вера стояла в дверях кухни.
— Ничего.
— Как ничего?
— Я сегодня ничего не готовила.
Он посмотрел на неё с лёгким недоумением. Такое выражение бывает у людей, которые пришли в привычное место и не нашли привычного предмета.
— Ну так сделай что-нибудь. Я с дороги, устал. Можно яичницу хотя бы.
— Серёж. Я болела десять дней одна. Ты уезжал к маме. Сейчас ты вернулся и первым делом спрашиваешь про ужин.
— Ну… да. А что? Есть хочу.
— Яйца в холодильнике. Сковородка на плите.
Он смотрел на неё. Долго. Потом сказал:
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
— Вера, ты не заболела снова случайно? Ты странно себя ведёшь.
— Я веду себя нормально. Сервис «Идеальная жена» на данный момент закрыт. Временно или нет, пока не знаю.
Сергей открыл рот и закрыл. Потом снова открыл.
— Это что, из-за того, что я уехал? Вера, ну я объяснял. У меня был отчёт, я не мог рисковать. Я каменная стена, но стена должна быть здоровой, иначе кто…
— Серёж, — сказала она тихо. — Яйца в холодильнике.
Она ушла в комнату. Легла на кровать с книгой. Через некоторое время из кухни донеслось шипение масла. Потом запах яичницы. Потом звук тарелки.
Вера читала и не читала. Она слышала, как он ест. Слышала, как ставит тарелку в раковину. Слышала, как идёт в комнату.
— Я лягу на диване, — сказала она, не отрывая взгляда от книги.
— На диване? Это ещё зачем?
— Мне там удобнее пока.
— Пока это сколько?
— Не знаю.
Он ушёл. Через пять минут из-за стены донёсся телевизор.
Она лежала в темноте на диване с пледом и думала о том, что ей не плохо. Совсем не плохо. Это было неожиданно.
Прошло несколько недель. Потом ещё несколько. Жизнь как-то перестроилась, приняла новую форму, как вода в новом сосуде.
Сергей поначалу ждал. Ждал, что всё вернётся само. Что она вдруг встанет утром и начнёт варить борщ, как будто ничего не было. Он был терпелив. Он умел ждать. Это тоже было его качество.
Но она не возвращалась. Точнее, она готовила себе, и если готовила много, то оставляла в кастрюле. Но не накрывала на стол, не звала, не спрашивала, хочет ли он. Он мог есть или не есть.
В первые дни он смотрел на пустой стол с видом человека, который пришёл на вокзал и обнаружил, что поезд отменили без объявления. Потом стал заглядывать в холодильник сам. Ел что находил.
Примерно через три недели он впервые сварил себе пельмени.
Вера была в соседней комнате, слышала, как он гремит кастрюлей, как спрашивает себя вслух: «Сколько воды. Ну сколько воды надо на пельмени». Потом шелест пакета. Потом тишина. Потом запах варёного теста.
Она не вышла. Не помогла. Не подсказала.
Он пришёл через час и сел напротив неё. Ел молча. Пельмени были, судя по запаху и его виду, скорее варёные, чем хорошие. Но он ел. И она это оценила, хотя не сказала вслух.
Потом была стирка. Это случилось где-то через месяц. Он попросил:
— Вера, ну постирай хоть рубашки. Мне не в чем на работу.
— Стиральная машина на кухне. Программа «Хлопок 40 градусов» для рубашек. Порошок под раковиной.
Он смотрел на неё как на человека, который говорит на незнакомом языке.
— Я не умею.
— Научишься.
— Это займёт…
— Серёж. Порошок под раковиной.
Он научился. Примерно через две недели и три стирки. Первые рубашки вышли помятыми. Вторые он пересушил. В третий раз он положил в барабан красный носок вместе с белыми рубашками, и они вышли нежно-розовыми. Два дня он ходил молча, с видом человека, который пережил что-то трудновыразимое.
Потом пришёл к ней и сказал:
— Рубашки порозовели.
— Надо сортировать по цвету. Белое отдельно, цветное отдельно.
— Ты не могла раньше сказать?
— Ты не спрашивал.
Он ушёл обратно. Она слышала, как он вздыхает. Это был очень содержательный вздох. В нём было всё: недоумение, раздражение, что-то ещё, что она не сразу расшифровала, а потом расшифровала и отложила в сторону.
Переоценка ценностей не бывает быстрой. Она сама это знала по себе. И не ждала ни от него, ни от себя, что всё изменится в один момент. Жизнь не кино. Это она знала точно.
В ноябре она записалась на курсы ландшафтного дизайна. Давно хотела, откладывала. Потому что Сергею надо было то, потом это, потом ещё что-то. Теперь она записалась.
Занятия были два раза в неделю, вечером. Она уходила из дома в половине седьмого и возвращалась в десятом часу. Первые два раза Сергей встречал её в коридоре с немного обиженным видом, как будто её долгое отсутствие было нарушением какого-то договора, который она не подписывала.
— Поздно уже, — говорил он.
— Да, курсы до девяти.
— И зачем это тебе?
— Нравится.
Этот ответ не вписывался ни в какую логику, которую он знал. «Нравится» как причина для действия было ему непонятно. Он понимал причины типа «надо», «должна», «придётся». «Нравится» был другой породы.
Но она шла. И возвращалась. И на следующей неделе шла снова.
На курсах учили думать про пространство. Про то, как растения живут рядом, как надо учитывать почву, свет, воду, соседство. Вера слушала и думала о том, что это похоже на психологию семейной жизни. Всё про соседство, про то, кому нужно больше света, кому меньше воды, кто угнетает соседа, а кто даёт ему расти.
В группе было восемь женщин и один мужчина, Аркадий, инженер на пенсии, который хотел заняться дачей. Аркадий был тихим, внимательным, приносил печенье на все занятия. Женщины его любили.
Вера подружилась с Тамарой, шестидесятилетней бухгалтером, которая говорила быстро, смеялась громко и знала про все растения всё. Тамара тоже была «после 50» в самом широком смысле. И тоже что-то там переосмысляла, хотя прямо об этом не говорила.
В декабре Светлана позвонила и сказала:
— В феврале еду в санаторий. «Берёзка», под городом. Путёвки на двенадцать дней. Поедешь?
— Поеду, — сказала Вера.
— Сразу? Без «надо подумать, надо с Серёжей посоветоваться»?
— Сразу.
Светлана помолчала.
— Хорошо. Беру две путёвки.
Она сказала Сергею вечером. Он поднял взгляд от телевизора.
— В санаторий? В феврале?
— Да. Со Светой. Двенадцать дней.
— И как же я тут?
Вера подумала секунду.
— Пельмени в морозилке, порошок под раковиной, программа «Хлопок 40 градусов» для рубашек. Белое отдельно.
Он смотрел на неё.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
— Но Вера…
— Сергей. Ты сам справишься. Ты каменная стена.
Она вышла из комнаты. За спиной была тишина, потом тихий звук, похожий на то, как он выдыхает.
Семейный кризис не обязательно выглядит как крик или скандал. Иногда он выглядит вот так: два человека в одной квартире, каждый с кружкой своего чая, каждый думает что-то своё. Не обязательно плохое. Просто своё.
Отношения в браке после тридцати лет, думала Вера, это не то, что было в начале. Это что-то другое. Хорошо это или нет, зависит от того, что именно стало другим.
Январь прошёл тихо. Сергей освоил яичницу вполне прилично. Варил себе гречку, хотя с водой у него выходило не всегда точно, и один раз каша получилась жидкой, как суп. Он смотрел на неё с видом учёного, который получил неожиданный результат эксперимента.
Из кухни он её не звал и не просил помочь. Это тоже было что-то.
Вера записалась ещё на одно занятие: акварель по выходным. Давно хотела. Откладывала.
— Ты куда? — спросил Сергей в воскресенье утром, увидев её с сумкой.
— Акварель.
— Это что ещё?
— Рисование. Кисти, краски, бумага.
— Ты умеешь рисовать?
— Учусь.
Он снова смотрел с тем же выражением. Потом сказал:
— А. Ну ладно.
Это, пожалуй, было прогрессом. В октябре он бы спросил зачем.
Акварель Вере давалась с трудом. Цвет расплывался, не слушался, делал что хотел. Преподаватель Илья Семёнович, сухонький мужчина лет шестидесяти пяти, говорил: «Акварель не любит контроля. Отпустите». Вера отпускала с трудом. Это было ей непривычно: всю жизнь она контролировала, держала, тянула. А тут надо отпустить.
Но иногда выходило хорошо. Один раз получился пейзаж с деревьями, мокрые ветки на синем, и Илья Семёнович остановился рядом и кивнул. Просто кивнул. Вера почувствовала такую несоразмерную радость от этого кивка, что засмеялась. По-настоящему, не из вежливости.
Она вообще стала смеяться чаще. Замечала это. На курсах, с Тамарой, со Светланой по телефону. Смех возвращался к ней как что-то своё, что давно лежало в дальнем углу и вот нашлось.
В феврале они со Светланой поехали в санаторий.
«Берёзка» оказалась вполне приличным местом: не новым, но ухоженным, с соснами вокруг, с лыжной дорожкой, по которой никто особо не ходил. Их поселили в двухместный номер с видом на заснеженный парк.
— Хорошо, — сказала Вера, глядя в окно.
— Для начала, — сказала Светлана и пошла разбирать чемодан.
Двенадцать дней вышли неожиданно. Вера ела в столовой по расписанию, ходила на физиопроцедуры, которые пахли хвоей, долго спала по утрам. Это было непривычно. Она привыкла просыпаться рано и сразу думать о том, что надо сделать. Здесь думать было не о чем. Расписание было, и оно было чужим, и это освобождало.
Они гуляли со Светланой по вечерам. В один из вечеров было минус восемь, и снег скрипел под ногами.
— Как дома? — спросила Светлана.
— Нормально. Серёжа пишет раз в день. Спрашивает, где ключи от гаража.
— И где?
— На крючке в коридоре. Там всегда были.
— Тридцать лет, и он не знает, где ключи от гаража.
— Ну.
— Ну, — повторила Светлана без всякой интонации.
Они шли по дорожке. Снег. Фонари. Тихо.
— Свет, — сказала Вера, — ты думаешь, я должна была раньше?
— Что раньше?
— Вот это всё. Остановиться. Не брать.
— Вера, я не знаю. Я в твоём браке не жила. Ты жила.
— Но что ты думаешь?
Светлана шла молча несколько шагов.
— Я думаю, что ты делала то, что умела. Умела справляться, и справлялась. Он умел принимать, и принимал. Это не хорошо и не нехорошо. Это просто было. Теперь по-другому. Тоже ни хорошо, ни нехорошо. Просто по-другому.
— Мудро.
— Стараюсь. Идём, замёрзну.
Вера позвонила Кате из санатория один раз. Катя спросила про процедуры, про еду, про Светлану. Потом спросила:
— Мам, а с папой у вас всё хорошо?
— Нормально, Кать.
— Он звонил мне на прошлой неделе. Два раза.
— И что говорил?
— Спрашивал, как у меня. Рассказывал, что варил суп. Суп вышел, говорит, неплохой.
Вера помолчала.
— Это хорошо, что варит.
— Мам, вы не поссорились?
— Нет, Кать. Мы не поссорились.
— Просто у вас всё как-то…
— Как-то. Да. Но не поссорились.
Катя помолчала с той стороны.
— Ладно. Ты там отдыхай. Он справится.
— Я знаю.
Она вернулась из санатория бодрая, с румяным лицом и небольшой акварелью в рулоне: нарисовала за последние три дня берёзы в снегу. Не очень точно анатомически, зато живо.
Сергей встретил её в коридоре. Он похудел немного за двенадцать дней. Вид у него был человека, который пережил небольшое испытание и сделал из него выводы, пока не ясно какие.
— Приехала, — сказал он.
— Приехала.
— Хорошо отдохнула?
— Хорошо.
Он помялся.
— Я суп варил. Борщ попробовал. Не очень вышел, свёкла не та. Но съел.
— Молодец.
— Ключи от гаража нашёл, кстати.
— Где?
— На крючке в коридоре. Там всегда были.
— Всегда, — сказала Вера.
Они немного постояли в коридоре. Потом она прошла на кухню, поставила чайник. Он зашёл следом, сел на свой стул.
— Как там санаторий?
— Сосны. Снег. Хвойные ванны. Хорошо.
— Со Светкой не поссорились?
— Нет. Мы никогда не ссоримся.
— Это как?
— Уважаем пространство друг друга.
Он обдумал это.
— А. Ну.
Они выпили чай. Говорили о чём-то необязательном: о соседях снизу, о том, что в лифте опять что-то скрипит, о Катиных планах на весну. Не громко и не тихо. Просто разговор двух людей за одним столом.
Весна пришла. Прошёл март, апрель. Вера закончила курсы ландшафтного дизайна и получила свидетельство об окончании, которое оказалось вполне приятным бумажным документом с синей печатью. Повесила его в комнате.
— Это что? — спросил Сергей.
— Свидетельство о квалификации.
— По ландшафтному дизайну?
— Да.
— И что ты будешь с этим делать?
— Пока не знаю. Но приятно иметь.
Он ещё немного смотрел на бумажку, потом кивнул. Просто кивнул. Как Илья Семёнович над её берёзами.
Позднее взросление, подумала она. Где-то она читала этот термин. Бывает, что человек вдруг начинает расти уже после пятидесяти. Берёт те курсы, которые откладывал. Учится варить суп. Начинает замечать, где ключи. Начинает звонить дочери просто так.
Это было про неё. И, возможно, немного про Сергея, хотя это он пусть сам решает.
Она записалась на второй уровень акварели. Тамара с курсов ландшафтного дизайна предложила поучаствовать в одном небольшом проекте для дачного кооператива, что-то про общественный садик. Вера подумала и согласилась.
Жизнь набирала какой-то свой ритм. Не тот, что был раньше. Другой. Может, лучше, может, просто другой. Она перестала это оценивать.
С Сергеем они жили в одной квартире, ели иногда вместе, иногда врозь. Он научился делать яичницу трёх видов. Варил гречку вполне прилично. С борщом у него всё ещё были сложности, и он это признавал, что само по себе было какой-то переменой.
Он перестал говорить «ты всегда справляешься», когда хотел уйти от проблемы. Не всегда перестал, но реже. Иногда спрашивал. Это был небольшой шаг, но заметный.
Она тоже менялась. Меньше брала. Не из принципа, просто не успевала: курсы, акварель, проект, прогулки. Жизнь стала плотнее в другую сторону. Не в сторону чужих нужд, а в сторону своих.
Это было странное ощущение. Немного непривычное и немного хорошее.
В мае зацвели каштаны. Она шла с акварельным блокнотом в сквер, рисовать. Светлана прислала фотографию с моря: она поехала в мае в тур, одна. «Хорошо», написала Вера. «Отлично», ответила Светлана, и Вера представила её лицо: немного загорелое, довольное, без лишних эмоций.
Вечером она вернулась домой и нашла Сергея на кухне. Он стоял у плиты и что-то делал с чайником. Потом поставил на стол чашку.
— Чай, — сказал он.
— Вижу.
— С имбирём. Я слышал, что с имбирём полезно.
Она подошла, взяла чашку. Имбиря было явно много, чай был очень крепким и немного горьковатым. Но горячим. И с имбирём.
Она держала чашку в руках и смотрела в окно. За окном был вечер, каштаны, фонари, которые ещё не зажглись, но вот-вот.
Сергей кашлянул.
— Слушай, Вера. Тут одно кафе открылось. С роллами. Я слышал, хорошие. Может, в субботу сходим?
Она молчала несколько секунд. Держала чашку. Смотрела на каштаны.
— Я подумаю, — сказала она наконец.
Он кивнул. Сел на свой стул. Взял свою чашку.
За окном зажёгся первый фонарь.
