— Вера, ты слышишь меня? Я говорю, что в четверг нас ждут Сомовы. Юбилей. Надень то синее платье, которое я купил тебе в прошлом году. Ты в нём выглядишь нормально.
— Нормально?
— Ну, прилично. Не хуже других.
Я тогда ничего не ответила. Просто поставила чашку на блюдце, и фарфор звякнул тихо, почти незаметно. Борис Петрович уже смотрел в телефон. У него всегда что-то важное в телефоне. Звонки, сообщения, фотографии. Я думала, что это фирма. Я вообще многое думала неправильно.
Тридцать лет. Жемчужная свадьба. Так называют этот юбилей, потому что жемчуг, говорят, рождается из боли. Песчинка попадает в раковину, и моллюск годами обволакивает её перламутром, слой за слоем, пока не получится что-то красивое. Я думала об этом, когда ехала домой в тот день, когда всё перевернулось. Смотрела в окно машины на осенние деревья и думала: сколько слоёв я наросла за эти годы поверх себя настоящей?
Настоящей. Вот смешное слово.
Та настоящая была совсем другой. В двадцать два года она рисовала планы домов на листах ватмана и мечтала об архитектурном институте. Хотела строить библиотеки. Не дворцы, не торговые центры. Именно библиотеки. Большие, светлые, с куполами из стекла, чтобы внутри всегда был день. Она думала, что это важно, когда людям есть куда прийти и побыть в тишине среди книг.
Но случился Борис. Молодой, красивый, с такой улыбкой, от которой перехватывало дыхание. Он тогда работал менеджером в маленькой оптовой конторке и говорил, что через три года у него будет своя фирма. Она верила. Она вообще умела верить, это было её лучшее и самое уязвимое качество.
Через три года у него действительно была своя фирма. А у неё был Андрей, которому исполнился год, и Катя, которой было три. И ватман убрали на антресоли. Навсегда, как оказалось.
Я не жалею. Нет, это неправда. Жалею. Иногда, когда вижу красивое здание, стоп-кадр в голове: могло быть моим. Но я не трачу на это больше минуты. Жизнь сложилась иначе, и в этой другой жизни были Катя с Андреем, были хорошие моменты, был загородный особняк, куда мы въехали пятнадцать лет назад, когда дела у Бориса пошли в гору. Всё это тоже было настоящим. Было.
До того четверга в октябре.
Я возвращалась домой раньше обычного. Стоматолог отменил приём, и я поехала назад через весь город. Осень тогда стояла тёплая, почти неприличная для октября, деревья ещё не облетели до конца, и в воздухе пахло чем-то прощальным. Я ещё подумала в машине: надо купить хризантемы. Поставлю на кухне.
Припарковалась у ворот, вошла через боковую дверь, чтобы не шуметь: Борис иногда работает из дома, я привыкла не мешать. Прошла через прихожую, мимо гардеробной, и услышала его голос из кабинета. Дверь была прикрыта, но не плотно. Он всегда так, небрежно. Он вообще последние годы стал очень небрежным.
Первые несколько секунд я думала: деловой разговор. Потом.
Потом поняла, что нет.
— Лидочка, ну что ты, солнышко. Не сердись. В следующие выходные точно приеду. Старые домашние тапочки снова куда-то поедут со своими подружками, у неё там какой-то мастер-класс по декупажу или что-то вроде того. Она такая наивная, прелесть просто. Ничего не понимает и не заметит.
Я прислонилась к стене. Стена была холодная, я это хорошо запомнила.
— Да, дорогая, я думаю об этом. После годовщины. Месяц, от силы полтора. Бумаги уже почти готовы. Там одна сложность с офшорами, Серёга занимается. Ей дадут квартирку на Северном, небольшую, и копейки по закону. Пусть скажет спасибо, что я добрый.
Смех. Тихий, довольный. Знакомый.
— Конечно, помню. В пятницу в шесть. Ключ у тебя есть, Нидерова, семнадцать. Жди меня, я соскучился.
Щелчок. Тишина.
Я не вошла в кабинет. Не хлопнула дверью. Не заплакала прямо там, в коридоре. Я вышла из дома так же тихо, как вошла. Села в машину. Завела мотор. Поехала.
Куда едешь, спросила я себя. Я не знала. Просто ехала. Через двадцать минут оказалась у озера. Небольшое озеро в двенадцати километрах от нашего посёлка, мы с детьми ездили туда летом, когда они были маленькими. Катя боялась воды. Андрей, наоборот, лез в камыши и приносил оттуда лягушек. Я кричала на него и смеялась одновременно.
Я вышла из машины. Постояла на берегу. Вода была тёмная, осенняя, и листья плыли по поверхности медленно, как будто никуда не торопились. Я смотрела на них и плакала. Ровно пятнадцать минут. Я смотрела на часы. Потом перестала.
Не потому что отпустило. А потому что поняла: на слёзы у меня есть ровно пятнадцать минут, и не секундой больше. Дальше надо думать.
Я думала долго. Почти час сидела в машине у озера, смотрела на воду и раскладывала всё по полочкам. Тридцать лет брака. Финансовая зависимость в браке, которую я сама для себя выстроила, потому что доверяла. Потому что думала: мы вместе, значит, всё общее. Его фирма, наши счета, наш дом. Наш. Это слово теперь звучало иначе.
Квартирка на Северном. Копейки по закону. Пусть скажет спасибо, что добрый.
Я достала телефон и набрала Лену.
Елена Сергеевна Котова, в миру просто Лена, была моей подругой двадцать восемь лет. Мы познакомились, когда Катя была совсем крохой и я ходила на мамин кружок, где молодые матери учились делать игрушки из фетра. Лена тогда тоже была с коляской. Её дочка Маша спала, а сама Лена читала юридический кодекс, потому что через неделю у неё был экзамен. Я спросила: как ты умудряешься? Она ответила: а что мне ещё делать, пока она спит. Мы засмеялись. С тех пор так и шли рядом.
Лена стала адвокатом. Хорошим адвокатом. Зубастым, как она сама говорила. Она любила это слово. «Я зубастая, Верочка, и это не недостаток».
— Лена, мне нужно поговорить.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Пауза. Шорох на том конце.
— Я у себя в офисе до восьми. Приезжай.
Я приехала. Рассказала всё. Лена слушала молча, не перебивала, только однажды встала и налила себе воды. Когда я закончила, она долго смотрела в окно. Потом повернулась.
— Значит, он планирует переписать активы на офшоры. И подсунуть тебе фальшивые бумаги на раздел. А ты об этом знаешь за месяц до годовщины.
— Да.
— Это, Вера, не несчастье. Это подарок судьбы. Ты понимаешь?
Я посмотрела на неё.
— Объясни.
— Объясняю. У него ещё нет месяца. Активы ещё не переведены, иначе зачем ему нужен Серёга. Документы ещё не готовы. А ты уже здесь, у меня, и у нас есть время. Немного. Но есть.
Она открыла ноутбук «Горизонт» и стала печатать. Быстро, как всегда, почти без пауз.
— Расскажи мне про доверенности. Что у тебя есть на руках.
Это был важный вопрос. И ответ на него был неожиданный даже для меня. Когда-то, лет восемь назад, когда Борис часто ездил в командировки, он оформил на меня доверенности на управление несколькими совместными счетами. На всякий случай, сказал он тогда. Вдруг понадоблюсь. Потом забыл про это. Он вообще в последние годы стал небрежным, я уже говорила. Эта небрежность его и подвела.
— Доверенности действующие?
— Я проверю утром. Но срок у них, кажется, был десять лет. Значит, ещё два года.
Лена кивнула медленно, как кивает человек, который уже видит всю картину целиком, пока другие ещё разглядывают детали.
— Хорошо. Теперь слушай меня внимательно. Мы с тобой сделаем кое-что. По шагам. Ты готова?
— Да.
— Это потребует выдержки. Ты должна будешь жить дома, как обычно, улыбаться, готовить его любимый суп. Ни слова, ни намёка. Месяц. Ты сможешь?
Я подумала про тридцать лет. Про то, как я улыбалась на корпоративах, когда мне было скучно. Про то, как кивала, когда он рассказывал одни и те же истории про партнёров. Про то, как говорила «конечно, дорогой» на любое его решение, которое меня не спрашивало.
— Я смогу, — сказала я. — Этому меня учили тридцать лет.
Лена посмотрела на меня долго. Потом негромко сказала:
— Вот за это, Верочка, мне за тебя обидно.
Домой я вернулась в половину одиннадцатого. Борис ужинал в гостиной, смотрел что-то по телевизору. Он поднял голову.
— Где была?
— У Лены. Засиделись, не заметила, как время прошло.
— Поела?
— Да.
Я поцеловала его в висок, как делала это тридцать лет. Пошла в спальню. Разделась. Легла. Долго смотрела в потолок. В темноте потолок выглядит одинаково, что в особняке, что в квартирке на Северном. Это я тоже тогда поняла.
Первую неделю я жила как актриса. Наверное, это звучит громко, но другого слова нет. Я приготовила борщ, который Борис любит с детства. Съездила на рынок за антоновкой, сварила варенье, банки расставила на полке в кладовке. Спросила, как у него дела. Кивала на ответы. Он ничего не замечал. Он никогда особо не замечал, что происходит у меня внутри. Может, это было взаимно, и я тоже не замечала. Крушение иллюзий случается постепенно, а не в один момент. Один момент только обнажает то, что уже давно было правдой.
По ночам, когда Борис засыпал, я вставала. Он всегда спал крепко. Это тоже было постоянным в нашем браке.
В кабинете у него стоял принтер. Я очень тихо открывала ящики его стола. Там были папки. Банковские выписки, договоры, какие-то таблицы. Я фотографировала. Каждую страницу. Телефон лежал на тихом режиме. Свет включала самый маленький, настольную лампу за дверцей. Снимала и уходила.
На третью ночь нашла то, что искала. Папку с пометкой «Реструктуризация». Там были схемы, названия каких-то компаний, зарегистрированных далеко. Суммы. Я фотографировала и чувствовала, как у меня холодеют пальцы. Не от страха. От понимания.
Лена смотрела на снимки в своём кабинете и долго молчала.
— Знаешь, это даже больше, чем я думала. Здесь есть вещи, которые касаются не только развода.
— Я догадываюсь.
— Налоговая будет очень рада познакомиться с этими документами. И прокуратура, вероятно, тоже.
— Пока не надо. Пусть лежит. Как страховка.
Лена посмотрела на меня с тем выражением, с которым смотрят на человека, которого давно знаешь и вдруг видишь с неожиданной стороны.
— Вера, откуда в тебе это?
— Не знаю. Наверное, всегда было. Просто не было повода.
Ручки «Маркиз» с исчезающими чернилами Лена нашла через знакомого. Специальные, для учебных тренировок нотариусов. Чернила держатся около двух недель, потом бледнеют до полной прозрачности. Борис принёс домой пакет бумаг. Сказал, что нужна моя подпись на нескольких документах по совместному имуществу. Переоформление, сказал он, просто формальность, так надо для налоговой оптимизации. Я кивнула. Взяла ручку «Маркиз» из кармана халата.
— Ты всегда такой заботливый насчёт налогов, — сказала я. — Это хорошо.
Он даже не заметил, что ручка не его. Почему бы ему заметить. Это была просто ручка. Это была просто жена.
Я подписала. Красиво. Размашисто. Своей настоящей подписью, которая через две недели исчезнет, как будто её не было.
Настоящие документы мы подписали у Тамары Сергеевны. Нотариус Тамара Сергеевна Валова работала в небольшой конторе в центре города. Лена знала её давно, говорила: надёжный человек, всё будет чисто. Тамара Сергеевна была невысокой женщиной лет шестидесяти, в строгих очках и с голосом, который не терпел лишних слов. Она посмотрела на мои бумаги, потом на меня.
— Вы всё понимаете, что подписываете?
— Всё, Тамара Сергеевна.
— Хорошо. Тогда приступим.
Этот разговор занял двадцать минут. Двадцать минут, которые стоили трёх десятков лет.
Про квартиру на улице Нидерова, семнадцать, я узнала от Лены. Лена позвонила знакомому риелтору, тот аккуратно навёл справки. Квартира принадлежала пожилой женщине, которая уехала к дочери в другой регион. Сдавала давно, последние два года снимал некий Борис Петрович Синицын, то есть мой муж. Интересно, что он и в этом использовал своё имя, только чужую фамилию. Самоуверенность. Она дорого обходится умным людям.
Нина Павловна была школьной подругой моей мамы. Ей было семьдесят два, она жила одна, была бодрая, острая на язык и совершенно не нуждалась в объяснениях.
— Нина Павловна, мне нужна ваша помощь. Это деловое дело. Ничего незаконного, просто нужно купить квартиру через вас как покупателя, а потом переоформить на меня.
— И мне надо будет знать зачем?
— Нет.
— Ну и хорошо. Когда начинаем?
Нина Павловна была прекрасна. Она подписала все бумаги с видом человека, который в жизни видел всякое и это «всякое» его совершенно не удивляет. Квартира на Нидерова, семнадцать, была куплена за три недели до жемчужной свадьбы. Формально, через Нину Павловну. Реально, на деньги с одного из совместных счетов, где у меня была доверенность.
Та самая небрежная доверенность, которую Борис оформил восемь лет назад и забыл.
Лида, администратор фитнес-клуба «Эдельвейс», переехала туда в эту квартиру примерно полгода назад. Жила там, пока Борис платил за аренду. Теперь квартира была моей. Юридически чисто. Уведомление об изменении собственника было составлено Леной и подписано Тамарой Сергеевной. Новый хозяин квартиры предлагал жильцу покинуть помещение в течение месяца.
Лида об этом пока не знала. Борис тоже не знал. Никто ничего не знал. Я улыбалась, варила варенье и каждую ночь читала финансовые документы при настольной лампе.
В начале ноября я позвонила детям. Сначала Кате.
— Мам, привет! Ты как?
— Хорошо, Катюша. Готовлюсь к папиному юбилею, жемчужная свадьба же у нас, ты не забыла.
— Мам, ну конечно. Я приеду за два дня до, ладно? Мне надо всё уладить с работой.
— Конечно, приезжай. Ждём.
Катя живёт в Самаре, работает в дизайн-студии. Она в меня, умеет видеть форму и цвет. Только она, в отличие от меня, не бросила. Я радуюсь за неё тихо, без зависти. Зависть, мне кажется, это про нехватку. У меня её не было.
Андрей работает по контракту в Финляндии. Программы для промышленного оборудования, что-то сложное, я не всегда понимаю, но он объясняет терпеливо. В него пошёл Борис, такой же целеустремлённый. Только у Андрея это направлено в честную сторону. Я надеюсь.
— Андрюша, приедешь на годовщину?
— Мам, я постараюсь. У меня встреча двадцать первого, но я попробую перенести.
— Просто постарайся. Это важный вечер. Очень важный.
Паузы в его голосе не было. Он не почувствовал ничего особенного в моей интонации. Хорошо. Значит, я держалась убедительно.
Детям я ничего не сказала. Это было самым сложным. Не ночные вылазки в кабинет. Не игра в идеальную жену. Именно это, молчание с детьми. Но я решила: они узнают потом. Когда всё закончится. Когда у меня будут ответы, а не только вопросы.
Параллельно Лена занималась разделом имущества. Она работала дотошно, как всегда. Составляла документы по каждому пункту: дом, счета, доли в бизнесе. Брачный контракт мы с Борисом не заключали. Тридцать лет назад мы верили в вечность, а не в юридическую осторожность. Это давало мне право на половину всего нажитого совместно. Половину того, что ещё не успело уплыть в офшоры через Серёгу.
— Лена, мы успеваем?
— Успеваем. Серёга его, судя по всему, тянет резину. Такие схемы быстро не делаются. Им нужно ещё недели три, может, больше. А у нас уже почти всё готово.
— А компромат? Ты посмотрела всё?
— Посмотрела. Вера, там достаточно, чтобы налоговая заинтересовалась надолго. Я говорю тебе как юрист: это серьёзно. Ты уверена, что хочешь именно так?
— Уверена. Но в прокуратуру только в том случае, если он начнёт оспаривать раздел или попытается что-то оспорить через суд. Это будет мой последний аргумент. На крайний случай.
— Ты очень холодная голова, Вера. Честно.
— Нет. Я просто наконец проснулась.
За три дня до годовщины Катя приехала. Она была такая живая, такая своя, что у меня сжалось что-то внутри. Я обняла её на пороге и постояла немного дольше, чем обычно.
— Мам, ты похудела.
— Нервничаю перед праздником.
— Всё нормально?
— Всё хорошо, солнышко. Пойдём пить чай.
Андрей прилетел за сутки. Он был загорелый, стриженый коротко, стал похож на Бориса молодого, только взгляд мягче. Он привёз мне финские конфеты в жестяной банке и долго рассказывал про Хельсинки. Я слушала и улыбалась. Настоящая улыбка. Дети, это всегда настоящее.
Борис был в хорошем настроении эти три дня. Нарядный, внимательный, даже купил мне цветы. Большой букет, хризантемы. Я поставила их в вазу и подумала: интересно, он помнит, что хризантемы я не очень люблю. Я всегда предпочитала пионы. Тридцать лет.
Ресторан «Лазурный берег» он выбрал сам. Пафосное место, панорамные окна, меню без цен. Туда пригласили тридцать человек: партнёры по бизнесу, несколько старых друзей, двое соседей по посёлку. Люди, которые привыкли видеть нас вместе и думать, что это и есть идеальный брак.
Идеальный брак. Красивая конструкция. Снаружи всё блестело.
В тот вечер я оделась в бордовое. Не то синее, которое он выбрал. Своё, купленное давно, ещё до особняка, когда мы жили в трёхкомнатной квартире и начинали с пустоты. Оно сидело хорошо. Лена однажды сказала, что я в нём выгляжу, как будто собираюсь на совет директоров. Я подумала, что это именно то, что нужно.
Лена тоже была в ресторане. Её пригласили как давнюю подругу семьи. Она сидела за столиком чуть в стороне, в строгом сером костюме, и улыбалась спокойно, как человек, который знает финал, но дочитывает книгу до последней страницы из уважения к тексту.
Папка лежала у меня в сумочке.
Красивая папка. Тёмно-синяя, с бордовой лентой. Я купила её специально. Борис любит красивые вещи. Пусть хоть этот последний подарок ему понравится внешне.
Вечер шёл своим чередом. Аперитивы, разговоры, смех. Борис был центром внимания, как всегда. Он умеет держать зал. Рассказывает истории с жестами, умеет поймать взгляд нужного человека, умеет казаться своим. Это его настоящий талант, не бизнес. Бизнес просто инструмент.
Тосты начались в восемь. Партнёр Виктор говорил про надёжность. Сосед Михаил Анатольевич говорил про крепкую семью. Какая-то дама, которую я плохо помню, говорила про любовь, которая проверяется временем.
Потом взял слово Борис.
Он говорил красиво. Про тридцать лет пути. Про то, как начинали с нуля. Про Веру, которая всегда была рядом. Он назвал меня опорой. Оглядел меня взглядом, который был тёплым и правильным для зала. Потом поднял бокал.
Все выпили.
Я поставила свой бокал на стол. Встала.
В зале было тихо. Люди смотрели с ожиданием: сейчас жена ответит тостом, скажет что-то трогательное, все прослезятся. Идеальный брак, идеальный вечер.
Мне подали микрофон.
— Борис, — сказала я.
Он улыбнулся. Широко, публично.
— Тридцать лет. Это правда большая цифра. И ты прав, мы многое прошли вместе.
Пауза. Я достала папку из сумочки. Синюю, с бордовой лентой.
— Я хочу сделать тебе подарок. Лично. Здесь, при всех.
Я подошла к нему. Протянула папку. Он взял её с улыбкой, это выглядело красиво, все смотрели. Он потянул за ленту.
Первая страница. Заявление на развод, заверенное нотариально. Тамара Сергеевна постаралась. Всё было оформлено очень чисто.
Я видела, как его лицо меняется. Сначала недоумение. Потом он перевернул страницу.
Вторая страница. Копии банковских выписок. Со счетов, с которых за последние три недели, пока действовала моя доверенность, была переведена половина совместных средств на счёт, открытый на моё имя два года назад. Тихо, незаметно, в полном соответствии с нотариальной доверенностью, которую он сам на меня оформил.
Третья страница. Уведомление для жильца квартиры на улице Нидерова, семнадцать, о смене собственника. Новый собственник просит освободить помещение в течение тридцати дней.
Четвёртая страница. Документы о разделе имущества, подготовленные адвокатом Котовой Еленой Сергеевной.
Борис был белым. Не бледным. Белым.
Зал молчал. Никто не понимал. Или понимали уже, но не верили.
Я наклонилась к нему. Негромко, чтобы слышал только он.
— Борис, твои документы по реструктуризации активов, включая офшорные схемы, уже находятся у адвоката с инструкцией. Если в течение двух недель ты не подпишешь всё, что подготовила Лена, пакет идёт в прокуратуру. Сам понимаешь, налоговые органы умеют читать такие бумаги.
Я выпрямилась.
Положила микрофон на стол. Взяла сумочку. Посмотрела на детей. Катя сидела с круглыми глазами и, кажется, не дышала. Андрей смотрел на отца. Потом на меня. Он что-то понял, мне кажется. Он умный мальчик.
Я подошла к Кате, наклонилась.
— Позвони мне завтра утром. Я объясню всё. Хорошо?
Она кивнула. Губы у неё двигались, но слов не было.
Я прошла мимо Лены. Лена смотрела в стакан с водой и чуть улыбалась уголком рта. Я не останавливалась.
Вышла из ресторана. На улице было холодно, октябрь наконец стал октябрём. Пальто я оставила в гардеробе. Ничего, не замёрзну.
Такси ждало за углом. Лена заказала заранее.
Я села. Назвала адрес отеля. Водитель кивнул, тронулся. За окном проносился город, фонари, листья на асфальте, витрины.
Я не смотрела в телефон. Телефон молчал первые минут десять, потом начал звонить. Борис. Потом снова Борис. Потом незнакомый номер. Потом Андрей.
Звонок Андрея я приняла.
— Мам.
— Андрюша.
— Ты в порядке?
Я подумала секунду.
— Да. Я в полном порядке.
— Где ты?
— Еду в отель. Переночую там. Потом поговорим, хорошо? Завтра.
— Мам, я… — Он замолчал. Потом: — Ты молодец.
Я не ожидала. Горло перехватило на секунду. Я справилась.
— Спокойной ночи, сынок.
— Спокойной ночи.
Отель был небольшой, в центре. Уютный, с деревянными панелями и тихим лифтом. Меня уже ждали: Лена забронировала номер неделю назад.
Я поднялась в комнату. Разулась. Легла на кровать прямо в бордовом платье. На потолке играли тени от уличных фонарей. Тихо. Очень тихо.
Телефон позвонил ещё раз. Борис. Я посмотрела на экран и не ответила. Потом написала ему сообщение. Одно, короткое: «Документы у Лены. Связь через адвоката».
Отправила. Убрала телефон.
Завтра надо было позвонить Кате. Объяснить всё, что смогу объяснить. Как объяснять такое дочери в двадцать семь лет, когда она выросла в доме, который казался надёжным. Я не знала. Это будет трудный разговор. Самый трудный из всего, что было в эти месяцы.
Андрей, кажется, понял что-то своё. Он не спросил подробностей. Сказал «молодец» и отпустил. Это по-мужски, по-взрослому. Хотя ему только двадцать пять.
Через неделю я купила билет в Париж.
Не потому что Париж это красиво, хотя это правда красиво. А потому что я была там один раз в жизни, двадцать лет назад, проездом, восемь часов, пока Борис решал там какие-то вопросы. Я бродила одна по улицам, зашла в маленькую галерею, посмотрела на планы старых зданий восемнадцатого века. Подумала тогда: вот как надо было бы учиться. Такие вещи помнишь.
Через неделю я улечу туда. Одна. На десять дней. Ни с кем не советовалась. Просто взяла и купила.
Накануне вылета позвонила Лена.
— Как ты?
— Нормально. Хорошо даже.
— Борис уже подписал первые два документа. Видно, что советовался со своим юристом, тот объяснил ему ситуацию. Сопротивляться бессмысленно.
— Я так и думала.
— Вера, а ты не жалеешь?
Я помолчала. Честный вопрос заслуживает честного ответа.
— О разводе? Нет. О тридцати годах? Частично нет. Там было много хорошего. Дети, моменты. Не всё было фальшивым. Я не хочу переписывать всё в чёрное. Это было бы неточно.
— А о том, что не стала архитектором?
Я засмеялась. Неожиданно для себя. Тихо, но по-настоящему.
— Лена, мне пятьдесят два года.
— И что?
— И ничего. Просто интересная цифра.
Долгая пауза. Потом Лена тоже засмеялась.
— Ты когда возвращаешься из Парижа?
— Пятнадцатого.
— Встречу тебя в аэропорту. Поедем есть пельмени, как в студенчестве.
— Договорились.
Я собирала чемодан вечером, не торопясь. Бордовое платье аккуратно сложила поверх. Взяла альбом для зарисовок. Купила его три дня назад, в канцелярском магазине, совершенно спонтанно. Просто проходила мимо, увидела через витрину. Зашла. Взяла.
В Париже в Национальной школе изящных искусств есть открытые лекции для всех желающих. Я узнала об этом случайно, читала что-то в интернете. Записалась заранее. На одну лекцию. Посмотреть.
Просто посмотреть.
Утром, в день вылета, позвонила Катя.
— Мам, я хочу приехать. Не сейчас, через пару недель. Просто побыть с тобой.
— Приезжай. Я буду рада.
— Мам, ты… — Она помолчала. — Ты знала давно? Или вдруг узнала?
— За месяц до юбилея.
— И всё это время молчала?
— Да.
— И не.— Она не закончила фразу.
— Нет. Слёзы это хорошо, Катя. Но сначала надо подумать.
Долгая тишина в трубке. Потом:
— Мам, ты вообще нормальная?
Я улыбнулась.
— Это комплимент?
— Это я не знаю, что это. Мам, ты откуда такая?
— Не знаю, солнышко. Может, всегда была. Просто не было повода.
Я закрыла чемодан. Взяла пальто. Альбом для зарисовок убрала в ручную кладь, чтобы можно было достать в самолёте. Посмотрела на пустую комнату отеля. Аккуратная кровать, задёрнутые шторы, стакан воды на тумбочке.
Никакого особняка. Никакого чужого будущего с квартиркой на Северном. Мой счёт, моё решение, моё такси до аэропорта.
Телефон тихо вибрировал. Смс от Бориса. Я посмотрела. «Нам надо поговорить». Я убрала телефон. Поговорим. Через Лену. Так, как следует.
В лифте, пока ехала вниз, я думала про библиотеки. Большие, светлые, с куполами из стекла. Про то, что я никогда их не построю. Наверное. Или нет, не «наверное». Скорее всего, не построю. Мне пятьдесят два года, и жизнь сложилась иначе.
Но в Париже есть лекция.
И альбом для зарисовок лежит в ручной клади.
Двери лифта открылись. Я вышла в холл.
— Такси до аэропорта? — спросил администратор.
— Да. Оно уже ждёт?
— Ждёт.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я готова.
