— Твой брат превратил нашу гостиную в ночлежку и пьет пиво с утра до вечера! Я сменила замки, пока он ходил в магазин! Не смей давать ему новые ключи! Пусть идет работать и снимает жилье! Я не собираюсь терпеть этого тунеядца в своем доме! — визжала жена, увидев, как муж достает дубликат ключей.
Дмитрий даже не вздрогнул от этого резкого звукового удара. Он медленно остановился посреди ярко освещенной прихожей, опустил тяжелый взгляд на обувную тумбочку и сцепил челюсти. Там, прямо на белоснежной декоративной салфетке, среди россыпи мелкой латунной стружки лежал выпотрошенный, измазанный густой заводской смазкой тяжелый цилиндр старого замка. Рядом небрежно валялся смятый чек от мастера по вскрытию дверей. Воздух в тесном коридоре все еще сохранял резкий, технический запах машинного масла и нагретого сверлом металла, напрочь перебивая привычный аромат домашнего уюта. Мужчина неторопливо провел широкой ладонью по лицу, стирая накопившееся за долгий рабочий день напряжение, затем перевел свинцовый, не предвещающий ничего хорошего взгляд на Ольгу.
— Ты совсем охренела со своей самоуправностью? — Дмитрий методично, с раздражающим металлическим звоном, подцепил коротким ногтем тугое стальное кольцо, отделяя один блестящий, только что нарезанный ключ от остальных. — Он мой старший брат, Оля. У него сейчас временные трудности в жизни.
— Временные трудности длятся две недели, Дима! Максимум один месяц! — Ольга сделала резкий, агрессивный шаг вперед, инстинктивно пытаясь вырвать ключ из его пальцев, но муж грубо одернул руку. — А он живет здесь уже полгода! Полгода! Он жрет наши продукты, гадит в нашем туалете мимо унитаза и не поднимает свою жирную задницу с дивана даже для того, чтобы вынести за собой на улицу мусорный пакет, набитый до краев пустыми пивными бутылками!
— Он ищет нормальное место. Человеку под сорок тяжело устроиться так, чтобы не быть мальчиком на побегушках у малолеток. У него колоссальный опыт и квалификация, — сухо процедил Дмитрий. Он повесил свой личный экземпляр ключа на крючок, стянул пиджак и небрежно швырнул его прямо поверх светлого Ольгиного пальто, словно помечая территорию. — Я не позволю выкинуть родную кровь на улицу, как шелудивую собаку, только потому, что тебя раздражает пара грязных тарелок в раковине.
— Квалификация? Его со скандалом выперли с автобазы за хроническую пьянку на рабочем месте! Вот и вся его хваленая квалификация! — Ольга говорила громко, четко артикулируя каждый слог, чтобы он бил наотмашь. Её лицо покрылось неровными красными пятнами от сдерживаемой, кипящей внутри ярости. — Он даже ни разу не открывал сайты с вакансиями! Вся его бурная дневная активность заключается исключительно в том, чтобы дойти шаркающей походкой до алкомаркета на углу и вернуться обратно с очередным звенящим пакетом самой дешевой бормотухи. А ты его спонсируешь! Ты сам даешь ему деньги на это пойло!
— Я даю ему свои заработанные деньги. Из своего собственного кошелька. И тебя это абсолютно не касается, — Дмитрий шагнул вплотную к жене, угрожающе нависая над ней. От него пахло дорогим парфюмом, крепким кофе и офисной усталостью — запах нормального, уверенного в себе мужчины, который сейчас почему-то с упертостью фанатика защищал кусок деградирующей биомассы, оккупировавшей их жилье. — Это мой дом точно так же, как и твой. И только я здесь решаю, кто имеет право в нем находиться.
— Твой дом давно превратился в вонючий хлев! — Ольга брезгливо ткнула указательным пальцем в сторону арочного проема. — Просто открой глаза и посмотри туда!
Дмитрий неохотно повернул голову. Из некогда светлой, безупречно чистой гостиной, которую они с такой любовью обставляли после дорогостоящего ремонта, комната превратилась в берлогу асоциального элемента. На пушистом ворсе ковра валялись скомканные влажные салфетки и пустые пачки от сигарет. Журнальный столик из дорогого закаленного стекла покрылся липкими, мутными пятнами от пролитого пива и засохшего соуса. Широкий ортопедический диван, за который они отдавали двести тысяч, обзавелся уродливой, продавленной вмятиной посередине и теперь источал устойчивый, тошнотворный душок немытого мужского тела, смешанный с застарелым перегаром.
— Я найму клининг, если тебя так напрягает пыль, — бросил он с нескрываемым пренебрежением, стягивая с ног туфли и даже не пытаясь поставить их на специальную полку. Обувь так и осталась криво валяться на кафеле посреди коридора, как молчаливый вызов её стремлению к порядку. — Завтра же утром сюда придет уборщица и вылижет тут всё до зеркального блеска. Проблема решена?
— Проблема не в пыли, Дима! — Ольга с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться на ультразвук. — Проблема в том, что в моем доме сутками напролет находится чужой, отвратительный мне мужик, который ни во что меня не ставит! Клининг не вычистит его хамство! Клининг не избавит меня от необходимости прятать свои чистые полотенца, чтобы он не вытирал ими свое потное лицо! Но знаешь, что стало последней каплей? Я пришла сегодня в обед домой, чтобы забрать забытые документы, и обнаружила твоего драгоценного родственничка спящим на нашей кровати в спальне!
Брови Дмитрия на секунду дрогнули, выдав мимолетное замешательство, но он быстро взял себя в руки, наглухо блокируя любую эмпатию к жене.
— На нашей кровати? — переспросил он абсолютно ровным, безжизненным тоном. — Он просто перепутал спросонья. Он спал на своем диване.
— Его диван провонял так, что на нем уже физически невозможно дышать! — Ольга скрестила руки на груди, до побеления впиваясь короткими ногтями в собственные предплечья. — Он завалился на наше чистое постельное белье в своих грязных носках, от которых несет грибком и немытыми ногами. Я стянула эти простыни и брезгливо выкинула их прямо в мусоропровод. Я даже в стиральную машину их класть не стала, чтобы не заразить барабан. А потом я просто позвонила в мастерскую. И когда твой братец, проспавшись, поплелся за своей вечерней дозой пива, мастер за десять минут высверлил старую личинку. Всё. Доступ к бесплатной кормушке закрыт навсегда.
Дмитрий сжал челюсти с такой силой, что на его скулах отчетливо вздулись узлы мышц. Он демонстративно, с громким, хлестким стуком положил блестящий ключ-дубликат на полочку у зеркала, прямо поверх чека от мастера.
— Этот ключ останется лежать здесь, — процедил муж сквозь зубы, резким движением расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Когда Серега сейчас вернется, он возьмет его своими руками и зайдет в этот дом. И ты не посмеешь сказать ему ни единого слова поперек.
Внезапно с лестничной клетки раздался громкий, металлический скрежет. Кто-то ожесточенно ковырял ключом в новой замочной скважине, пытаясь протолкнуть его силой. Металл скрипел, скрежетал, затем послышалась приглушенная матерная ругань, и в массивную стальную дверь прилетел тяжелый, глухой удар ботинком. От этого звука по коридору прокатилась вибрация.
— Открывай, Димон! Заело твою китайскую жестянку! — донесся из-за двери хриплый, пропитой баритон.
Дмитрий грубо, выставив вперед широкое плечо, оттеснил Ольгу в сторону. Он не ударил ее, но этого властного, пренебрежительного толчка хватило, чтобы она отшатнулась к стене, больно ударившись лопатками о жесткие обои. Мужчина в два шага преодолел расстояние до двери, щелкнул вертушком нового замка и распахнул створку настежь.
На пороге, тяжело опираясь плечом на дверной косяк, стоял Сергей. Старший брат предстал во всей своей маргинальной красе, словно живая иллюстрация к медицинской статье о социальной деградации. На нем были надеты заношенные до блеска на заднице и вытянутые на коленях серые спортивные штаны. Поверх несвежей, покрытой желтыми пятнами от пота футболки была накинута дешевая куртка из кожзама. Его редкие, давно не мытые волосы сальными прядями прилипли к блестящему от кожного сала лбу, а лицо покрывала густая, неравномерная щетина. Но главной деталью его образа был огромный, оттягивающий руку черный полиэтиленовый пакет. Из недр пакета доносился характерный перезвон дешевого бутылочного стекла и глухое шуршание пластиковых тар с самым дешевым пивом. От Сергея несло кислой табачной гарью, луковым потом и стойким, въевшимся в поры перегаром.
— Здорова, брат, — Сергей шумно высморкался, вытер нос тыльной стороной грязной ладони и, тяжело шаркая растоптанными кроссовками, ввалился в прихожую. — Чё за дела? Ключ не лезет. Сломали замок, пока я за провиантом ходил?
— Замок поменяли, Сережа, — процедила Ольга, выступая из тени коридора. Ее колотило от одного только вида этого человека в ее доме. — Специально для того, чтобы ты остался спать на коврике у лифта со своим пойлом. Собирай свои манатки и проваливай отсюда. Твоя бесплатная путевка в санаторий подошла к концу.
Сергей остановился. Он медленно перевел мутный, налитый кровью взгляд на Ольгу, затем перевел его на младшего брата. На его одутловатом лице медленно расползлась наглая, сальная ухмылка, обнажившая кривые, прокуренные зубы. Он даже не подумал разозлиться или испугаться. Он чувствовал себя абсолютно безнаказанным в присутствии своей персональной защиты.
— Димон, а чё твоя баба такая борзая сегодня? — Сергей демонстративно звякнул пакетом, перекладывая его из одной руки в другую. — Недодал ночью, что ли? Кидается на людей с порога, как собака бешеная. Я тут, понимаешь, культурно отдыхаю, никого не трогаю, а она мне концерты закатывает.
Ольга от возмущения стиснула зубы так, что заболели суставы челюсти. Этот неприкрытый, грязный цинизм в ее собственной квартире вывел ее на совершенно новый уровень слепой ярости.
— Ты культурно отдыхаешь?! — Ольга шагнула к нему вплотную, игнорируя тошнотворный запах, исходящий от его одежды. — Ты, грязный кусок дерьма, спишь на моей кровати! Ты обссыкаешь ободок моего унитаза! Жрешь за наш счет и даже не удосуживаешься вымыть за собой тарелку! Ты паразит, Сергей! Обыкновенный, опустившийся на самое дно паразит! А теперь живо развернулся, пошел в ту комнату, сгреб свои вонючие шмотки в мусорный пакет и вымелся вон из моей квартиры!
Сергей даже не шелохнулся в сторону гостиной. Вместо этого он мастерски, с годами отработанным артистизмом профессионального нахлебника, сменил пластинку. Наглая ухмылка мгновенно сползла с его небритого, одутловатого лица, уступив место маске вселенской скорби и горькой, незаслуженной обиды. Он ссутулил и без того покатые плечи, демонстративно двумя руками прижал к груди позвякивающий пакет с пивом, словно это было единственное утешение в его жалкой жизни, и бросил на младшего брата затравленный взгляд исподлобья.
— Вот так, значит, Димон, — плаксиво, с нарочитым надрывом протянул он, громко шмыгнув красным, покрытым лопнувшими капиллярами носом. — Выгоняют родного брата на мороз. Как пса плешивого под зад коленом. Я же говорил тебе, не ко двору я тут. Твоя фифа меня со свету сживет из-за куска хлеба. Ладно, пойду я на вокзал ночевать. Бомжевать пойду, под забором подыхать. Пусть матушка на том свете видит, как ты за старшим братом присматриваешь, как обещание свое выполняешь перед родной кровью…
Этот дешевый, насквозь фальшивый и манипулятивный спектакль сработал на Дмитрия безотказно, словно кто-то дернул за невидимый рубильник, напрочь отключающий критическое мышление. Лицо мужа мгновенно побагровело, наливаясь тяжелой, глухой яростью. Для него слова жены прозвучали не как справедливое, выстраданное требование доведенной до отчаяния хозяйки дома, а как личное, глубочайшее оскорбление. Как удар по его мужскому эго и священным семейным скрепам, которые он сам себе выдумал. Он резко шагнул вперед, грубо, всем корпусом вклиниваясь между женой и братом, превращаясь в непробиваемый живой щит для этого взрослого, деградирующего мужика.
— Закрой свой рот, Оля! Немедленно закрой рот! — рявкнул Дмитрий с такой силой, что в тесной прихожей жалобно звякнули стеклянные подвески на потолочном плафоне. Его глаза сузились, превратившись в две колючие, полные ненависти льдинки. — Ты не смеешь так разговаривать с моим братом! Он член моей семьи! А ты сейчас ведешь себя как истеричная, зажравшаяся дрянь, которая готова перешагнуть через живого человека из-за какой-то сраной бытовухи и пары немытых чашек!
Ольга физически задохнулась от возмущения. Воздух застрял у нее в горле сухим, колючим комом. Муж, человек, с которым она делила постель, с которым планировала будущее и брала ипотеку на этот самый ремонт, только что публично, в присутствии этого упивающегося ситуацией маргинала, смешал ее с грязью. И ради чего? Ради того, чтобы защитить право взрослого алкоголика и дальше паразитировать на их ресурсах.
Дмитрий, тяжело и шумно дыша через раздувающиеся ноздри, демонстративно отвернулся от онемевшей жены. Он протянул руку к полочке у зеркала, сгреб лежащий там новенький, блестящий ключ-дубликат и решительно вложил его в грязную, подрагивающую с похмелья ладонь Сергея.
— Держи, Серега. И никуда ты не пойдешь, — твердо, чеканя каждый слог, произнес Дмитрий, глядя брату прямо в глаза. — Это и твой дом тоже. Заходи, раздевайся и иди в гостиную. Я сейчас переоденусь, приду, посидим, поговорим нормально. А с ней я сам разберусь. Я здесь хозяин.
Сергей моментально преобразился. Жалкий, побитый вид исчез с его лица, словно по щелчку пальцев. Он крепко сжал холодный металл нового ключа в кулаке, бросил из-за широкой, надежной спины брата на Ольгу торжествующий, полный абсолютного презрения и превосходства взгляд. Затем он победно звякнул своим пакетом и вразвалочку, прямо в грязных уличных кроссовках, пошаркал по дорогому дубовому паркету прямиком в гостиную. Оставляя за собой стойкий шлейф перегара и серые следы от пыльных подошв, он скрылся в арочном проеме, всем своим видом показывая жене брата ее истинное, ничтожное место в пищевой цепи этой квартиры.
Громкий, сочный металлический «пшик» вскрываемой пивной банки разорвал повисшую в коридоре тяжелую тишину, словно выстрел стартового пистолета. За ним последовал долгий, булькающий звук жадных глотков и утробная, сытая отрыжка, разнесшаяся по всей квартире.
Ольга медленно, словно находясь под водой, повернулась к арочному проему. Холодное, концентрированное бешенство окончательно вытеснило из ее груди остатки страха перед агрессией мужа. Слезы обиды, которые еще пару минут назад подкатывали к горлу, мгновенно испарились, оставив после себя лишь сухую, выжженную пустоту и кристальную ясность рассудка. Она оттолкнулась лопатками от стены и твердым, чеканящим шагом вошла в свою некогда безупречную гостиную.
Сергей уже по-хозяйски расположился на дорогом диване. Он даже не подумал снять свою засаленную куртку из кожзама, просто расстегнул молнию и развалился на светлой обивке, широко расставив ноги в грязных кроссовках. Одной рукой он сжимал запотевшую банку дешевого лагера, а второй методично, с чавканьем ковырялся в зубах спичкой. Пакет с остальным алкогольным арсеналом был небрежно брошен прямо на стеклянную столешницу, оставив на ней мутный, влажный след.
— Хорошечно пошла, прям по трубам, — Сергей блаженно прикрыл глаза, делая еще один внушительный глоток, и издевательски подмигнул вошедшей Ольге. — Чё смотришь, хозяюшка? Присаживайся, в ногах правды нет. Али гордая слишком с простым работягой рядом посидеть?
Следом за женой в комнату тяжело ввалился Дмитрий. Он встал позади Ольги, скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя глухую, непреодолимую стену, защищающую его старшего брата от любых нападок.
— Значит, у него колоссальный опыт и он ищет нормальное место? — голос Ольги зазвучал неожиданно низко, ровно и пугающе спокойно. В нем больше не было истеричных визгливых нот, только смертельный, обжигающий холод прокурора, зачитывающего обвинительный приговор. — Давай-ка проведем ревизию этого поиска, Дима. Снимем розовые очки с твоей слепой братской любви.
— Оля, я предупреждаю, прекрати этот цирк прямо сейчас, — Дмитрий угрожающе шагнул вперед, его массивная челюсть напряглась, а на толстой шее отчетливо, в такт пульсу, забилась толстая синяя вена. Лицо мужа начало покрываться неровными багровыми пятнами от приливающей к голове крови.
— Первый месяц, сентябрь, — Ольга проигнорировала угрозу, неотрывно глядя в налитые кровью глаза мужа. — «Сереге нужно прийти в себя после несправедливого увольнения. У него стресс». Весь его стресс заключался в том, что он неделю не просыхал, заблевал нам ванну и сжег мою любимую тефлоновую сковородку, пытаясь по пьяни пожарить пельмени. Месяц третий, ноябрь. «Серега обзванивает старые связи, поднимает контакты». За весь ноябрь этот кусок мяса ни разу не проснулся раньше двух часов дня! Все его контакты — это такие же спившиеся маргиналы, стреляющие мелочь у теплотрассы!
— Слышь, ты, овца, фильтруй базар! — Сергей привстал с дивана, злобно сплюнув на пол прямо рядом со своим кроссовком. — Я, между прочим, на прошлой неделе ездил на собеседование на склад!
— На склад? На прошлой неделе? — Ольга издала короткий, лающий смешок, в котором не было ни капли веселья. — Ты ездил на строительный рынок забирать долг у какого-то Ашота, чтобы купить себе очередную дозу этого пойла! Ты даже не знаешь, как выглядит бланк резюме! Прошло шесть месяцев, Дима. Полгода! За это время он не принес в этот дом ни копейки. Ни куска хлеба. Зато исправно вытягивал из твоего кошелька по тысяче рублей в день на «карманные расходы» и сигареты, пепел от которых я каждое утро оттираю с подоконника!
Дмитрий шумно, со свистом втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы. Правда, высказанная так прямо, методично и безжалостно, била по самому больному — по его тщательно оберегаемой иллюзии собственной значимости и благородства. Он не мог признаться даже самому себе, что стал банальным спонсором для паразитирующего родственника.
— Рынок труда сейчас в упадке! — рявкнул муж, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В его голосе зазвучала та самая агрессивная упертость человека, загнанного в логический угол. — Ему за сорок, без высшего образования его никуда не берут! Ты эгоистка, Оля! Ты сидишь в теплой конторе, перебираешь бумажки и жизни настоящей не нюхала! Человек в беде, а ты его топишь! Мы одна семья, а в семье своих на улице не бросают!
— Семья? — Ольга брезгливо сморщила нос, словно почувствовала запах падали. — Твоя семья — это я. Твоя жена. Мы планировали ребенка, Дима. Мы копили деньги. А теперь ты спускаешь наши общие сбережения в унитаз, оплачивая алкоголизм этого трутня, который сидит и ухмыляется, глядя, как рушится наш брак!
— Димон, да не слушай ты эту истеричку, — лениво протянул Сергей, откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу. Он чувствовал себя абсолютным победителем в этой схватке. — Бабы — они как автобусы, сегодня одна, завтра другая. А брат у тебя один. Родная кровь. Мать бы в гробу перевернулась, услышав, как твоя фифа меня тут поносит.
Упоминание мертвой матери сработало как детонатор. Лицо Дмитрия исказила гримаса слепой, звериной ярости. Он выбросил руку вперед, жестко схватив Ольгу за предплечье. Его пальцы впились в ее кожу через тонкую ткань блузки, оставляя багровые синяки. Ольга не дернулась, не закричала, она лишь посмотрела на его руку с таким абсолютным, ледяным презрением, что он сам, как от удара током, разжал пальцы.
— Значит так, — голос Дмитрия сорвался на хриплый, вибрирующий рык. Он тяжело нависал над женой, излучая физическую угрозу. — Я сыт по горло твоими претензиями и твоей бухгалтерией. Сергей останется в этом доме столько, сколько ему будет нужно. Месяц, год, десять лет — меня это не волнует. Родня не предается. А если тебя, такую нежную и брезгливую, не устраивает мой брат…
Дмитрий сделал паузу, обводя взглядом гостиную, словно принимая окончательное решение, а затем нанес последний, сокрушительный удар, разрубающий их совместную жизнь пополам:
— Если тебе что-то не нравится — вон дверь. Иди собирай свои шмотки в чемодан и проваливай к своим родителям. Никто тебя здесь силой не держит. Можешь хоть сейчас вызывать такси.
Слова Дмитрия повисли в воздухе тяжелым, свинцовым облаком, мгновенно вытянув из комнаты весь кислород. Время словно замедлило свой ход, загустело, как старая смола. В этой звенящей, неестественной тишине отчетливо, до тошноты громко прозвучал влажный звук — это Сергей смачно отхлебнул пиво из банки, с интересом наблюдая за разворачивающейся семейной драмой, словно это было увлекательное ток-шоу по телевизору.
Ольга медленно опустила взгляд на свое предплечье. Там, на бледной коже, уже начали проступать неровные, красновато-синие следы от жестких пальцев мужа. Физическая боль была ничтожной по сравнению с тем ледяным, всепоглощающим холодом, который сейчас стремительно расползался в ее груди, навсегда замораживая шесть лет совместной жизни. Она подняла глаза на Дмитрия. В этот момент она смотрела не на любимого человека, с которым клялась быть в горе и в радости, а на абсолютно чужого, враждебного и жалкого в своей агрессивной упертости мужчину. Пелена спала. Иллюзии разбились вдребезги о стеклянную столешницу, залитую дешевым лагером.
— Хорошо, Дима, — голос Ольги прозвучал пугающе ровно, без единой истеричной ноты, без слез и надрыва. Этот мертвый штиль в ее интонации заставил мужа неуверенно моргнуть, но он не сдвинулся с места. — Я уйду. Прямо сейчас. Но в своем ослепительном благородстве спасителя ты забыл одну очень важную, крошечную деталь.
Она сделала шаг назад, увеличивая дистанцию между собой и мужем, и обвела холодным взглядом испорченную гостиную, затем перевела глаза на самодовольно ухмыляющегося Сергея.
— Эту квартиру мы брали в ипотеку в браке. Но первоначальный взнос, те самые три миллиона, которые составили сорок процентов от стоимости, внесли мои родители. И у меня есть все банковские выписки, подтверждающие целевой перевод средств с их счетов, — каждое слово Ольга чеканила, как гвозди в крышку гроба их брака. — Так что я соберу вещи, Дима. А завтра утром мой адвокат подаст документы на развод и раздел имущества. И поскольку ты не сможешь выплатить мне мою долю и вернуть деньги родителей, эту квартиру выставят на торги.
— Чего ты несешь? Какие торги? Ты меня пугать вздумала?! — лицо Дмитрия вытянулось, багровый румянец ярости начал стремительно сменяться землистой бледностью. Он попытался шагнуть к ней, но Ольга выставила вперед руку, останавливая его жестким жестом.
— Я не пугаю, Дима. Я констатирую факт, — она презрительно усмехнулась, глядя, как рушится его выдуманная власть. — Наслаждайся своей настоящей семьей. Можете спать на одной кровати, можете не мыть посуду годами, можете залить всё здесь пивом до самого потолка. У вас на это есть примерно полгода, пока идут суды. А потом вы оба, вместе со своими нерушимыми братскими скрепами, пойдете жить на улицу. Или в ту самую теплотрассу, к которой твой братец так привык.
Ольга резко развернулась на каблуках и твердым шагом направилась в спальню. Внутри нее не было ни капли сожаления, лишь кристальная, освобождающая ясность. Она достала из гардеробной большой пластиковый чемодан, бросила его на кровать — ту самую кровать, которую сегодня осквернил этот грязный паразит, — и начала методично, не глядя на аккуратно сложенные вещи мужа, сбрасывать туда свою одежду, косметику и документы.
Дмитрий тяжелой тенью застыл в дверном проеме спальни. Он тяжело дышал, его массивная фигура ссутулилась, словно из него выпустили стержень. До него только сейчас, сквозь пелену гордыни и агрессии, начал доходить истинный масштаб катастрофы, которую он устроил собственными руками. Он разрушил свою жизнь ради человека, которому на него было абсолютно плевать.
— Оля… ты же не серьезно. Ты не можешь вот так просто перечеркнуть всё из-за… из-за какой-то ссоры, — его голос потерял прежнюю металлическую твердость, в нем засквозили жалкие, трусливые нотки. Он не извинялся, он всё еще пытался свести всё к «простой ссоре».
— Из-за ссоры? — Ольга с громким треском застегнула молнию на чемодане, сдернула его с кровати и, подойдя вплотную к Дмитрию, посмотрела ему прямо в глаза. — Ты поднял на меня руку, защищая кусок дерьма, который вытирает об тебя ноги. Ты сделал свой выбор. Отойди с дороги.
Мужчина машинально, словно под гипнозом, сделал шаг в сторону, пропуская ее в коридор. Сергей всё так же сидел на диване. Он уже открыл вторую банку, но в его позе больше не было той расслабленной наглости. Услышав про продажу квартиры и суды, паразит понял, что кормушка скоро захлопнется, и теперь напряженно сверлил взглядом спину брата, прикидывая, куда ему придется перебираться дальше.
Ольга оделась в молчании. Она аккуратно поправила воротник пальто перед зеркалом, бросив последний взгляд на свое отражение. Женщина в зеркале была бледна, под глазами залегли тени от усталости, но ее спина была идеально прямой, а во взгляде горела непоколебимая решимость. Она расстегнула сумку, достала свою связку ключей и с громким, металлическим звоном бросила ее на обувную тумбочку, прямо рядом с тем самым чеком от мастера по замкам.
— Прощай, Дима. Желаю удачи, когда он начнет выносить из дома технику, чтобы купить себе очередную бутылку, — бросила она через плечо, не оборачиваясь.
Ольга взялась за холодную ручку двери, щелкнула замком и шагнула на лестничную клетку. Тяжелая металлическая дверь с глухим, окончательным стуком закрылась за ее спиной, навсегда отрезая ее от запаха перегара, грязных носков и разрушенных надежд. В подъезде пахло сыростью и старой краской, но для Ольги этот воздух показался самым свежим и чистым за последние полгода. Она поправила ручку чемодана, вызвала лифт и, глядя на загоревшуюся кнопку, впервые за долгое время почувствовала, что наконец-то может дышать полной грудью. Впереди была неизвестность, суды и бумажная волокита, но самое главное — впереди была свобода…
