— Ира, мне нужно тебе кое-что сказать. Я хочу развестись.
Ирина стояла у плиты и помешивала борщ. Ложка замерла. Она не обернулась сразу, только чуть опустила плечи, и это движение было таким незаметным, что Дмитрий, скорее всего, его не уловил. Он сидел за кухонным столом, сложив руки перед собой, как обычно складывал на совещаниях. Ирина это знала. Она знала наизусть все его жесты.
— Что? — спросила она, не поворачиваясь.
— Я хочу развестись. Мне пятьдесят четыре года, Ира. Я не хочу так дальше.
Она выключила газ. Медленно положила ложку на подставку, вытерла руки о полотенце и только тогда обернулась. Дмитрий смотрел на неё спокойно. Без злости, без вины. Просто смотрел, как смотрят на таблицу цифр, которые не сходятся.
— Как так не хочешь?
— Вот так. Мы уже двадцать семь лет вместе, и всё. Я устал.
— Ты устал, — повторила она.
— Да. Я устал. Не от тебя лично, просто…
— Просто что?
Он пожал плечами. И в этом пожатии было всё: никаких объяснений, никакой другой женщины, которую можно было бы найти и проклясть, никакого скандала. Просто усталость. Просто так.
Ирина села на стул напротив. Борщ стоял на плите нетронутый, и запах варёной свёклы заполнял всю кухню. За окном было уже почти темно, март в этом году выдался поздним, холодным, снег никак не хотел уходить.
— Тане говорил? — спросила она.
— Нет ещё.
— Понятно.
Больше в тот вечер они не разговаривали. Ирина разлила борщ по тарелкам, поставила хлеб, села есть. Дмитрий тоже ел, молча, не поднимая глаз. И это молчание за ужином было, пожалуй, самым странным за все двадцать семь лет. Обычно они молчали уютно, привычно. А теперь молчание было другим. Будто в комнате появился кто-то третий, и оба делали вид, что его нет.
Ирина потом долго лежала на своей половине кровати, уставившись в потолок. Дмитрий дышал ровно, он умел засыпать за десять минут при любых обстоятельствах. Это тоже было привычным. Она смотрела, как за шторой мигает фонарь на улице, и думала не о том, что теперь будет. Думала о том, что завтра надо успеть в аптеку до работы, заказать материалы для восьмого класса, и что у Тани в пятницу день рождения, надо не забыть позвонить с утра пораньше. Мозг отказывался думать о важном. Он думал о том, что поместится.
Татьяна приехала в субботу. Ирина ей не звонила, не рассказывала ничего. Просто Таня чувствовала, когда надо приехать, она всегда это чувствовала, с детства. Дочь жила в своей квартире в том же городе, снимала с подружкой, работала менеджером в какой-то небольшой компании. Двадцать шесть лет, самостоятельная, немного резкая, очень похожая на Дмитрия лицом и совсем непохожая на него характером.
Ирина открыла ей дверь и увидела, что Таня уже знает. По глазам.
— Папа тебе сказал? — спросила Ирина.
— Написал вчера.
— Ну и хорошо.
Они прошли на кухню. Дмитрий был дома, сидел в большой комнате с газетой, но на кухню не вышел. Таня налила себе воды, постояла у окна.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Не ври.
— Таня, не надо сейчас.
Дочь поставила стакан. Прошла в большую комнату. Ирина слышала, как они там разговаривают, точнее, как Таня говорит, а Дмитрий отвечает коротко. Потом стало тише. Потом Таня вернулась на кухню с таким лицом, что Ирина сразу всё поняла.
— Он не передумает, — сказала Таня.
— Я знаю.
— Говорит, что решил. Что устал. Что у него вот тут, — она показала на грудь, — пусто.
— Да. Так он мне и говорил.
Таня опустилась на стул, подпёрла подбородок рукой. Смотрела на мать с такой смесью жалости и злости, что Ирина отвела глаза.
— Ты сколько лет на него тянула всё? — сказала Таня.
— Таня.
— Нет, правда. Ты работала, ты за мной смотрела, ты к тёте Вале ездила, ты всё. А он…
— Хватит. Он тоже работал.
— Угу. Работал. Диван купил. Телевизор плазменный.
Ирина почти засмеялась. Не потому что было смешно, а потому что Таня попала точно. Дмитрий действительно очень любил эти две покупки: пятилетний диван из светло-серой ткани и телевизор с диагональю, которую он называл с особой гордостью, будто это был его личный спортивный рекорд. «Шестьдесят пять дюймов, Ира», говорил он, когда гости приходили.
В следующие выходные Дмитрий заговорил о практической стороне дела. Он сел напротив Ирины с видом человека, который всё обдумал и теперь просто излагает план.
— Квартиру надо разменять, — сказал он. — Трёшка большая, нам обоим такая не нужна.
— Понятно.
— Я ничего лишнего не прошу. Диван заберу, телевизор.
— Телевизор, — повторила Ирина ровным голосом.
— Ну да. Я за него платил.
— Ты платил за него четыре года назад пятьдесят тысяч рублей, которые лежали в нашей общей копилке.
— Ира, давай без этого. Мы взрослые люди. Телевизор я забираю, диван забираю, всё остальное делим нормально.
Она смотрела на него. Двадцать семь лет. Вот этот человек, с залысиной, которая раньше была аккуратной стрижкой. С животом, который появился лет в сорок пять и так и остался. С привычкой барабанить пальцем по столу, когда нервничает, вот как сейчас. Двадцать семь лет она знала этого человека наизусть. И вот он сидит и объясняет ей про диван.
— Хорошо, — сказала она.
— Ты согласна?
— Я слышу тебя.
Он, кажется, ждал скандала. Ирина это заметила. Он сидел чуть напряжённо, готовый защищаться или нападать. Но она не дала ему этого. Просто встала, пошла мыть посуду. И это его, судя по всему, раздражило больше, чем любые слова.
На работе Ирина держалась. Она работала завучем в школе, двадцать два года в одном месте, и умела держаться. Коллеги замечали, что она стала чуть тише, чуть больше задерживалась в своём кабинете после уроков, но никто не спрашивал. В учительской есть неписаное правило: если человек не говорит сам, не лезь. Только Светлана Петровна, учительница биологии и старинная приятельница, один раз сказала, проходя мимо: «Ира, ты нормально?» Ирина ответила: «Нормально, Света, просто конец четверти.» И Светлана Петровна кивнула, потому что конец четверти был универсальным объяснением всему.
Дома они существовали параллельно. Дмитрий работал в строительной фирме, технадзор, приходил часов в семь, ужинал, садился к телевизору. Ирина приходила позже, иногда в восемь, иногда позже. Готовила на двоих по привычке, сама не понимая зачем. Он ел. Говорил «спасибо». Она отвечала «пожалуйста». Всё это было похоже на доигрывание спектакля, у которого давно закончился текст.
А потом умерла тётя Валя.
Валентина Семёновна была сестрой Ирининой матери, восемьдесят один год, жила одна в своей квартире в Москве. Детей у неё не было, племянников было трое: Ирина, двоюродный брат Гена и двоюродная сестра Лариса. Гена с тётей разругался лет десять назад из-за каких-то денег, не приезжал и не звонил. Лариса несколько лет назад тоже что-то с тётей не поделила, перестала отвечать на звонки. Ирина ездила. Не часто, два-три раза в год, но ездила: привозила продукты, договаривалась с врачами, оплачивала коммунальные платежи. Не из расчёта, просто тётя Валя была одна, и кто-то должен был.
Валентина Семёновна умерла в начале апреля, тихо, во сне, и это было, наверное, лучшее, что могло случиться на исходе долгой и не слишком лёгкой жизни. Ирина ездила на похороны сама, Дмитрий не поехал, сослался на работу. Гена и Лариса тоже не приехали. Было несколько соседей, участковый врач, которая знала тётю много лет. Вот и всё.
Через три недели нотариус позвонил Ирине.
Она сидела в своём школьном кабинете, когда зазвонил телефон. Незнакомый московский номер. Нотариус говорил сухо и по делу: Валентина Семёновна составила завещание два года назад, квартира на Ломоносовском проспекте, трёхкомнатная, в хорошем доме, завещана Ирине Сергеевне Мельниковой. Полностью. Можете приехать оформить документы в удобное время.
Ирина сказала «спасибо», попрощалась и несколько минут сидела, глядя в окно. За окном был школьный двор, деревья только начинали зеленеть, дети на перемене гоняли мяч. Она думала о тёте Вале, о том, как та любила свой балкон, откуда были видны старые липы. О том, что тётя никогда не говорила о завещании, ни разу. Просто молчала и, видимо, делала что считала нужным.
Потом позвонила Таня.
— Мам, ты слышала? Нотариус позвонил?
— Да, только что.
— Мам. Это же квартира на Ломоносовском! Там трёшка, там метров восемьдесят наверное!
— Таня, не надо сейчас.
— Мам, ты понимаешь, что это значит? Ты теперь совершенно свободна. Ты можешь…
— Тань, я слышу тебя. Давай потом.
Она положила трубку. Закрыла дверь кабинета, встала у окна. Свободна. Слово было странным, слишком большим, чтобы сразу поместиться внутрь. Ирине было пятьдесят три года. Она никогда не думала о себе в категориях свободы. Была работа, была семья, была дочь, была тётя, была квартира, которую надо убирать, и борщ, который надо варить. А теперь вот ещё одна квартира. И муж, который хочет развода.
Она не сказала Дмитрию сразу. Сама не могла объяснить почему. Просто не сказала, и всё. Приехала домой, приготовила ужин, ответила на его «как дела» своим обычным «нормально, конец четверти».
Но он узнал. Через Таню, точнее, через Таниного знакомого, который работал в том же районе, где жила тётя Валя, точнее… впрочем, это было неважно, каким именно путём. Дмитрий пришёл домой в пятницу вечером с другим лицом. Не с тем привычным, немного замкнутым, с которым он ходил последние два месяца. С другим. С каким-то оживлённым, почти молодым.
— Ира, — сказал он, снимая куртку, — ты мне что-то не сказала.
Она стояла на кухне, резала салат. Нож остановился, но она не обернулась.
— Что именно?
— Про квартиру тёти Вали.
— Я не сказала, потому что это моё дело.
Он вошёл на кухню, облокотился на холодильник. Ирина продолжала резать огурцы.
— Ира, ну что ты. Мы же семья. Такие вещи надо обсуждать вместе.
— Мы семья, которая разводится. Ты сам так решил.
— Ира, подожди. Ты знаешь, я думал всё это время, и…
— И что?
— Может, мы поторопились с выводами.
Она отложила нож. Обернулась. Посмотрела на него внимательно. Дмитрий смотрел ответно, и в его взгляде было что-то, что она сначала приняла за искренность. Потом поняла, что нет. Это была не искренность. Это было что-то другое, похожее на искренность по форме, но совсем другое по сути.
— Ты думал, — повторила она.
— Ну да. Понимаешь, кризис среднего возраста, это у многих бывает, я читал…
— Дима. Тебе пятьдесят четыре года. Какой средний возраст.
— Ну, поздний. Неважно. Ира, я говорю тебе, что хочу остаться.
Она смотрела на него. За окном уже стемнело, на кухне горел верхний свет, и этот свет был некрасивым, резким. В таком свете все выглядели старше. Она вдруг подумала, что они оба уже немолодые люди, что им обоим уже немало лет, что двадцать семь лет это огромный кусок жизни. И подумала ещё, что всё это правда. И что это ничего не меняет.
— Поздно, — сказала она.
— Почему поздно?
— Потому что поздно, Дима.
— Ира, ты серьёзно? Из-за квартиры? Ты думаешь, я…
— Я ничего не думаю. Я просто знаю.
Он помолчал. Потом снова заговорил, уже с другой интонацией, чуть увереннее, чуть настойчивее:
— Слушай, давай по-умному. Квартира тётина хорошая, в хорошем районе. Мы могли бы сдавать её, это стабильный доход. А на эти деньги можно лодку купить, я давно хотел, на Оке прекрасно, и машину поменять, наша уже совсем…
— Стоп.
Он остановился.
— Лодку, — сказала Ирина.
— Ну да, небольшую…
— И машину.
— Ира, я же говорю…
— Дима, — она говорила очень тихо, почти спокойно, — ты пришёл домой и сказал мне, что хочешь остаться в браке. И в той же беседе начал рассказывать мне про лодку и машину. На деньги от моей квартиры. Которую мне завещала моя тётя. Ты слышишь себя?
— Ира, это же наше общее, мы же…
— Мы ничего общего. Ты сам так решил два месяца назад.
Она вышла с кухни. Он стоял ещё какое-то время, потом она слышала, как он прошёл в большую комнату, включил телевизор. Шестьдесят пять дюймов. Свой, любимый.
В ту ночь Ирина снова лежала и смотрела в потолок. Но думала уже не про аптеку и не про материалы к урокам. Думала о том, как ей было одиноко все эти годы, и о том, что она, кажется, не давала себе это понять. Было некогда, было не до того, всегда что-то требовало внимания. Работа, Таня, тётя, дом. Она тянула, и тянула, и тянула, и думала, что это и есть жизнь. Что все так живут. Что просто надо правильно распределить силы.
А теперь лежала и думала о том, что за двадцать семь лет муж ни разу не поехал с ней к тёте Вале. Ни разу. Она ездила одна, договаривалась одна, платила одна, и это казалось ей нормальным, потому что у него была работа, и вообще он не очень любил такие поездки. А теперь он хотел лодку на деньги, которые достались ей за эти поездки. Не буквально, конечно. Но как-то вот так выходило.
На следующий день она позвонила Тане.
— Мам? — Таня взяла трубку быстро.
— Тань, можно я к тебе переберусь на время?
Пауза была секундной.
— Конечно. Когда?
— На следующей неделе, наверное. Я подумаю.
— Мам, что случилось?
— Ничего особенного. Просто мне надо побыть в другом месте.
— Папа узнал про квартиру?
— Да.
— И?
— И предложил купить лодку.
Таня помолчала. Потом сказала:
— Я убью его.
— Тань.
— Шучу. Приезжай, мам. Комната свободна, Настя к родителям уехала до мая.
Ирина переехала к дочери в четверг. Собрала две сумки, взяла документы, кое-что из одежды. Дмитрий был на работе. Она оставила на кухонном столе записку: «Уехала к Тане. Ключи на полке.» Постояла секунду в прихожей. Посмотрела на их с Дмитрием свадебную фотографию на стене, она висела там с девяносто восьмого года, никогда не снимали. Молодые, оба немного деревянные от волнения. Дмитрию там двадцать семь лет, ей двадцать шесть. Они тогда ещё не знали, что будет через двадцать семь лет.
Она вышла и закрыла дверь.
У Тани было хорошо. Небольшая квартира, немного тесная, но чистая и живая. Таня готовила плохо, зато много разговаривала. По вечерам они сидели на кухне, пили чай, и Ирина говорила такое, чего не говорила никому и никогда. Не потому что было тяжело, а потому что раньше было некогда.
— Мам, ты понимаешь, что ты молодец? — сказала Таня однажды вечером.
— Почему?
— Потому что ты сама. Он хотел развестись, потом передумал, и ты сама решила. Не ждала.
— Я не молодец. Я просто не могла иначе.
— Это одно и то же, мам.
Ирина смотрела на дочь. Двадцать шесть лет, уверенная, немного шумная, с папиным упрямством и маминой аккуратностью. Вот это сочетание было всегда немного неожиданным.
— Ты не переживай за меня, — сказала Ирина.
— Я не переживаю. Ну, почти.
— Мне пятьдесят три года, и я совершенно здорова. Квартира есть, работа есть. Всё нормально.
— А одиноко не будет?
— Таня, мне было одиноко последние лет пятнадцать, пока он сидел у телевизора.
Дочь помолчала. Потом кивнула.
Дмитрий позвонил на следующий день после её переезда. Она взяла трубку.
— Ира, ты серьёзно?
— Да.
— Ты уехала из-за квартиры?
— Нет. Я уехала из-за лодки.
— Очень смешно. Ира, мы что, не можем поговорить нормально?
— Мы два месяца говорим нормально. Ты объяснял мне про диван и телевизор. Я слушала. Теперь я объясняю тебе, что подала на развод.
— Ты подала на развод?!
— Вчера. Ты получишь уведомление.
Пауза была длинной.
— Ира, ты понимаешь, что это… Ты гордость свою не можешь засунуть подальше? Я пришёл к тебе, сказал, что хочу остаться…
— Ты пришёл, когда узнал про квартиру.
— Это неправда.
— Дима, — она говорила очень ровно, — ты сидел с газетой, пока я ездила к тёте Вале. Семь лет. Ни разу не поехал. Ни разу не спросил, устала ли я. А когда появилась квартира, ты через три дня вспомнил, что хочешь семью. И сразу придумал лодку. Ты не думаешь, что я это замечу?
— Ты всё усложняешь.
— Нет. Это как раз очень просто.
Она положила трубку. Телефон завибрировал снова через минуту. Она не взяла. Таня смотрела на неё из соседней комнаты.
— Папа? — спросила она тихо.
— Папа.
— Злится?
— Да.
Развод в России — это небыстро, это все знают. Суд, документы, имущество, снова суд. Трёхкомнатная квартира, в которой они прожили восемнадцать лет, подлежала разделу. Дмитрий настаивал на размене. Его адвокат написал письмо Ирининому адвокату, Ирин адвокат ответил. Всё шло своим чередом, медленно и утомительно.
На одной из встреч, уже официальной, у нотариуса, Дмитрий посмотрел на Ирину так, как смотрят на человека, который их предал. Она выдержала этот взгляд. Сидела прямо, в своём сером пиджаке, с документами в папке. Он постарел за эти недели, это было заметно. Или она просто стала смотреть внимательнее.
— Ты могла бы просто поговорить со мной, — сказал он после встречи, уже в коридоре.
— Я говорила. Ты не слышал.
— Я слышал. Я просто не думал, что ты так…
— Как?
— Что ты уйдёшь вот так. Из-за принципов.
— Из-за принципов, — повторила она. — Хорошо. Пусть из-за принципов.
Она надела пальто, застегнула пуговицы. Дмитрий стоял рядом, большой, немного растерянный, и это была странная картина: он всегда казался таким уверенным. Всегда знал, что хочет. Диван, телевизор, развод, лодка. А сейчас стоял и не знал.
— Ира, — сказал он, — ты думаешь, что в пятьдесят три начнёшь жизнь заново?
— Нет, — ответила она. — Я не думаю, что начну жизнь заново. Я думаю, что продолжу ту, которая у меня уже есть.
Он ничего не сказал. Она пошла к выходу.
Квартиру на Ломоносовском проспекте Ирина оформила на себя в июне. Приехала, открыла дверь. Запах чужого жилья, старой мебели, тётиного цветочного мыла, которое та любила. Ирина прошла по комнатам, открыла балконную дверь. Липы за окном были густыми, зелёными. Тётя Валя знала, что делала, когда выбирала эту квартиру.
Ирина села на балконный стул. Посидела. Ни о чём особенном не думала. Просто сидела и смотрела на липы.
Развод оформили в сентябре. Трёхкомнатная квартира, в которой они жили вместе, была разменяна на две однокомнатные. Дмитрий получил свою, на севере города. Ирина свою однокомнатную не стала брать, оставила Тане, а сама перебралась в тётину квартиру. Дмитрий, узнав об этом, позвонил.
— Значит, ты оставила Тане? — спросил он.
— Да.
— А сама на Ломоносовский?
— Да.
— Красиво устроилась.
— Дима, перестань.
— Нет, правда, Ир. Вот тебе и принципы. Всё при тебе: и квартира тётина, и однокомнатная Тане, и моральное превосходство.
Она слушала, не перебивала.
— Ты могла бы сказать мне про завещание раньше. Сразу.
— Могла.
— Почему не сказала?
— Не знаю. Наверное, хотела понять, что ты сделаешь сам. Без этой информации.
Он помолчал.
— И ты поняла.
— Да, — сказала она. — Поняла.
Снова пауза. Долгая. Ирина стояла у окна своей новой кухни, смотрела на липы. Вечер был тёплым для сентября, форточка открыта.
— Ира, — сказал Дмитрий, и в голосе было что-то, от чего у неё на секунду сжалось горло. — Ты думаешь, всё было только так плохо? За двадцать семь лет?
Она не ответила сразу. Подумала.
— Нет. Не только.
— Тогда зачем так?
— Потому что нельзя было иначе. Не после лодки.
Он хмыкнул. Это было почти смешно, и почти не смешно совсем.
— Ладно, — сказал он. — Живи.
— И ты живи.
Она нажала отбой. Постояла у окна. На улице было тихо, только где-то далеко сигналила машина, и листья на липах чуть шевелились.
Ирина поставила чайник. Пока он грелся, разложила по полкам несколько книг, которые привезла с собой. Поставила на подоконник маленькое кактусовое растение, которое дала ей Таня, «чтобы не было совсем пусто». Немного покривилась: кактус был некрасивым, мелким, с одним кривым отростком. Но стоял теперь на подоконнике, и окно сразу стало чуть живее.
Чайник закипел.
Октябрь пришёл быстро. Листья с лип осыпались разом, за два дня, и теперь двор под окном был жёлтым. Ирина к этому времени уже понемногу обживалась. Поменяла шторы в одной комнате, заказала доставку из магазина, нашла рядом хорошую аптеку и тихую кофейню, где можно было посидеть в субботу утром с книгой. В школе продолжала работать, ездила на метро, это было дальше, чем раньше, но вполне терпимо.
Светлана Петровна однажды подошла в учительской.
— Ира, ты переехала?
— Да, у меня теперь в другом районе.
— Слышала, что вы с Дмитрием… Ира, ты прости, я не хотела лезть.
— Всё нормально, Света.
— Нормально это как?
Ирина подумала.
— Нормально это значит терпимо. И местами даже неплохо.
Светлана Петровна посмотрела на неё с тем выражением, с которым смотрят на человека, которому не веришь, но не хочешь спорить. Потом сказала:
— Ну и хорошо. Ты позвони, если что.
— Позвоню.
Таня приезжала раз в неделю, иногда чаще. Она быстро освоилась в своей однокомнатной, перестала снимать с подружкой, завела ежа, которого назвала Грибом. Ирина про ежа слушала терпеливо и с некоторым ужасом, но вслух ничего не говорила.
— Мам, ты не скучаешь? — спросила Таня в один из октябрьских вечеров. Они сидели на кухне тётиной квартиры, которая потихоньку становилась Ирининой. Таня ела печенье, Ирина пила чай.
— По кому?
— Ну, не знаю. По прошлой жизни.
— Иногда скучаю. По привычкам. По тому, как было понятно, что будет завтра.
— А сейчас не понятно?
— Сейчас нет. И это немного странно. Но не плохо.
Таня откусила печенье, жевала, смотрела на мать.
— Пап звонил мне на той неделе, — сказала она.
— Знаю.
— Ты знаешь?
— Нет, просто предполагаю.
— Он спрашивал, как ты. Я сказала, что нормально.
— Это правда.
— Мам, он не злодей, ты понимаешь? Он просто… он такой, какой есть.
— Таня, я не считаю его злодеем.
— Просто он тебя не заслуживал.
— Тань, это слишком красиво. Не надо так. Было всё. И хорошее тоже было. Просто это не перевешивало.
Таня помолчала. Потом сказала:
— Ты изменилась, мам.
— Постарела.
— Нет. Стала другая. Не хуже, не лучше. Просто другая.
Ирина посмотрела на дочь. Подумала, что, наверное, это правда. Что-то изменилось, и она сама не могла сказать точно что. Не стало какого-то постоянного напряжения, которое она принимала за нормальное состояние. Будто она всю жизнь шла немного сгорбившись, а теперь разогнулась. И теперь не знала, как правильно: это новое было непривычным, но не неудобным.
— Папе передай, что я в порядке, — сказала она Тане.
— Сама скажи.
— Тань.
— Мам, ну правда. Вы же не враги.
— Мы не враги. Но я не хочу звонить первой.
— Ладно. Передам.
В ноябре Дмитрий позвонил сам. Коротко, по делу: спрашивал про какие-то документы, которые нужно было переоформить. Говорили минут десять, сухо, без лишнего. Но в конце он сказал:
— Как ты вообще там?
— Нормально. Обустроилась.
— Хорошо.
— Ты как?
— Тоже ничего. Тихо только.
— Да, — сказала она. — Тихо.
Пауза.
— Ира, ты сейчас не злишься?
— Нет.
— Я просто… я понимаю, что был неправ тогда. С лодкой этой. Глупость сказал.
Она подумала. Могла бы сказать «да, глупость», могла бы сказать «я знаю». Сказала другое:
— Дима, это не только из-за лодки. Ты сам знаешь.
Он не ответил сразу. Потом:
— Знаю.
Они попрощались и повесили трубки. Ирина постояла у окна. Двор был тёмным, фонари горели редко, и в этой темноте стояли голые ноябрьские деревья, чёрные и очень отчётливые на фоне серого неба. Некрасиво, на первый взгляд. Но если смотреть дольше, то, может быть, по-своему.
Она налила себе чаю. Взяла книгу. Кактус на подоконнике за это время немного подрос, отросток уже был не такой кривой. Таня говорила, что кактусы не любят, когда их трогают. Что им лучше стоять и расти самим. Ирина с этим, в общем, была согласна.
Телефон завибрировал. Это была Светлана Петровна: «Ир, у нас в пятницу педсовет перенесли на четыре, ты знаешь?» Ирина ответила: «Знаю, спасибо.» Поставила телефон на стол. Открыла книгу. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь, тихий и ровный.
Жить после развода в пятьдесят три года оказалось не страшнее, чем она думала. И не проще, чем она думала. Просто по-другому. Не было привычного голоса из большой комнаты, не было шестидесяти пяти дюймов, не было запаха его одеколона в прихожей. Зато не было и этого ожидания, которое она, оказывается, носила в себе годами, ожидания чего-то нехорошего, какого-то разговора за столом, какого-то взгляда, который скажет: ты недостаточно стараешься.
Таня позвонила вечером в пятницу.
— Мам, ты что делаешь в воскресенье?
— Ничего особенного. А что?
— Поедем за городом погуляем? Я тут нашла хорошее место, лес, озеро, недалеко.
— Поедем.
— Вот и хорошо. Я заеду в одиннадцать.
— Хорошо. Таня, а Гриб как?
— Еж? Спит. Они зимой спят, мам.
— Понятно.
— Ты это зачем спросила?
— Просто так, — сказала Ирина. — Интересно.
Таня засмеялась. И в этом смехе было что-то очень живое, очень настоящее, без подтекста, без усталости. Ирина поймала себя на том, что улыбается. Не потому что всё хорошо. Не потому что всё решилось. Просто так.
— Мам, ты там?
— Здесь, — сказала Ирина. — Здесь.
