— Серёж, ну ты понимаешь, что это несправедливо? Я же не ем столько, сколько ты. Вася тоже не ест. Почему мы должны платить поровну?
Сергей стоял у плиты и смотрел в окно. За окном был февраль, серый и мокрый, и крыши соседних домов блестели от таявшего снега. Он не отвечал. Он уже научился не отвечать сразу, потому что когда отвечал сразу, всё заканчивалось хуже.
— Серёж.
— Я слышу тебя, Оль.
— Ну так что?
Он повернулся. Ольга стояла у стола, держала в руках телефон и смотрела на него с таким выражением, будто уже знала ответ и он будет неправильным.
— Оль, мы живём вместе. Я не понимаю, зачем считать, кто сколько съел.
— Потому что это честно. Я объясняла уже. Вася ест творожок и кашу. Я ем немного. А ты… Серёж, ты вчера один съел полкило свинины.
— Я работаю на стройке. Мне нужно есть.
— Никто не спорит. Но тогда твои продукты, получается, стоят намного дороже наших. И я предлагаю просто посчитать честно. Семьдесят процентов, тридцать. Ты и мы.
Сергей взял кружку с подоконника. Чай был уже холодный, он всё равно отпил.
— Ладно, — сказал он. — Давай посчитаем.
Но голос у него был такой, что Ольга поняла: ничего хорошего из этого разговора не выйдет.
Они жили вместе восемь месяцев. Познакомились в апреле, на дне рождения общих знакомых, Димы и Светы Коровиных. Сергей Ларин тогда только переехал в Тарасов. Ему было тридцать семь лет, работал прорабом на жилом объекте, снимал однокомнатную квартиру на Садовой улице и особо никуда не ходил по вечерам. На том дне рождения он оказался случайно: Дима позвонил, сказал «приедь, скучно будет без тебя», и Сергей приехал. Там и увидел Ольгу.
Ольга Белова. Тридцать четыре года. Работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, жила с дочкой Василисой, которой было восемь лет, в двухкомнатной квартире на Гагарина. Первый муж ушёл, когда Васе было три года. Не ушёл даже, а скорее растворился: сначала стал задерживаться, потом переехал к матери, потом и вовсе перестал появляться. Алименты платил нерегулярно, иногда не платил по нескольку месяцев, потом давал сразу и с таким видом, будто делал одолжение. Звонил Васе раз в месяц, спрашивал «ну как ты там», слушал минуту и прощался. Ольга к этому привыкла. Не то чтобы смирилась, просто перестала ждать другого.
На том дне рождения она почти ни с кем не разговаривала. Сидела с бокалом сока, слушала, как Дима рассказывает про ремонт на даче. Сергей подсел рядом, потому что больше некуда было сесть. Они заговорили о чём-то незначительном, потом о работе, потом о городе. Ольга сказала, что Тарасов скучный. Сергей сказал, что все города скучные, просто одни скучают по-тихому, а другие с шумом. Она засмеялась. Он подумал, что давно не видел, чтобы женщина так смеялась, совсем просто, не думая о том, как она при этом выглядит.
Они обменялись номерами. Он написал через три дня. Она ответила почти сразу, хотя потом сама себе удивилась.
Первые месяца три всё было легко. Они ходили гулять, ездили один раз в соседний город смотреть на старый монастырь, который Ольга давно хотела увидеть. Сергей познакомился с Василисой. Вася смотрела на него серьёзно и долго, потом спросила:
— А ты умеешь рисовать лошадей?
— Не очень, — признался Сергей.
— Я тоже не очень. Будем учиться вместе.
И они учились. Сидели за столом с альбомом, Вася объясняла, как правильно рисовать морду, Сергей старательно портил лист за листом, и она хихикала и говорила «нет, вот смотри, вот так». Ольга стояла в дверях кухни и смотрела на них. Ей было хорошо и немного тревожно одновременно. Она уже умела чувствовать оба этих ощущения сразу.
В июне Сергей предложил жить вместе. Ольга думала неделю. Потом согласилась. Переехала к нему на Садовую, потому что там было просторнее. Свою квартиру сдала, деньги шли Васе на кружки и одежду.
Родители Сергея, Николай Иванович и Тамара Петровна Ларины, жили в том же Тарасове, на Речной улице. Когда сын сказал, что живёт теперь с женщиной, у которой ребёнок от первого брака, Тамара Петровна спросила:
— Серёж, а ты подумал хорошо?
— Подумал, мам.
— Ну, ты взрослый.
Николай Иванович ничего не сказал. Потом, когда Тамара Петровна вышла на кухню, негромко произнёс:
— Главное, чтобы тебе хорошо было.
Это была их позиция. Не против, но и без радости. Ольгу они встретили вежливо, Васю погладили по голове, угостили пирогом. Тамара Петровна, правда, потом сказала Сергею по телефону:
— Ну, она ничего. Только очень уж самостоятельная.
— Это плохо разве?
— Не плохо. Просто… смотри сам.
Он смотрел. Сначала самостоятельность Ольги казалась ему понятной и даже приятной. Она не цеплялась, не ныла, сама решала большинство вопросов. Когда Вася болела, Ольга всё организовывала сама: врача, лекарства, больничный. Сергея не просила ни о чём. Он иногда предлагал помочь, она говорила «не надо, я сама», и он отступал.
Разговор о деньгах случился в первый же месяц. Сергей сам поднял тему, потому что, как он думал, лучше сразу договориться.
— Давай общий кошелёк, — предложил он. — Скидываем оба, тратим на общее. Просто и понятно.
Ольга посмотрела на него долго.
— Серёж, я не могу так.
— Почему?
— Потому что у меня уже был опыт. Первый муж каждый раз говорил мне, куда я потратила деньги. «Зачем ты это купила», «сколько можно на Васины вещи», «ты транжиришь». Я больше не хочу ни оправдываться, ни слышать такое. Пусть у каждого будут свои деньги. Расходы делим пополам. Честно.
Сергей не ждал такого ответа. Он не был жадным, наоборот, ему хотелось простоты. Положить в конверт на холодильник, брать оттуда на еду, на коммуналку, на что нужно. Но он увидел, что для Ольги это не просто порядок, это защита. И он согласился.
— Ладно. Пополам.
Первый месяц шёл нормально. Они делили квартплату, интернет, покупки в магазине. Сергей платил за ужин в кафе, Ольга в следующий раз брала на себя. Казалось, работает.
Но в сентябре случилось первое смещение. Ольга увидела в магазине детские сапоги для Васи. «Я сама куплю, мои расходы на дочку». Купила. Потом купила Васе куртку. Потом себе сапоги. К концу месяца у неё не осталось той суммы, которую она откладывала на совместные расходы.
— Серёж, в этом месяце я не могу столько на еду. Можешь закрыть больше?
— Могу. Только давай тогда договоримся по-другому.
— Как?
— Закупаемся по очереди. Один раз в неделю, чья очередь, тот и платит.
Ольга подумала.
— Хорошо. Давай попробуем.
Он согласился снова. Уже второй раз. Уже по новой схеме.
Поначалу и это шло. Но быстро выяснилось, что их недели не одинаковые. Сергей покупал мясо, картошку, гречку, хлеб, масло, сметану, яйца. Большие пакеты, тяжёлые. Ольга покупала в свою очередь: творожки для Васи, яблоки, нежирный кефир, хлебцы, печенье без сахара, немного сыра, немного колбасы. Её пакеты стоили вдвое меньше.
Сергей ничего не говорил. Просто смотрел на содержимое холодильника и думал, что после рабочего дня ему надо поесть нормально. Он вставал в шесть утра, целый день был на объекте, иногда в мороз, иногда под дождём. Вечером ему нужен был суп, второе, что-то горячее и настоящее. Ольга готовила хорошо, но готовила в основном то, что было в холодильнике. А в её неделю в холодильнике была лёгкая еда: овощи, молочное, фрукты.
Однажды в пятницу он пришёл домой, открыл холодильник и увидел: два яблока, пачка творога, полбатона и остатки овсяной каши. Он закрыл холодильник. Постоял. Открыл снова. Потом надел куртку и пошёл в магазин сам. Купил свинину, лук, морковь, картошку, банку томатов. Пришёл домой и молча стал готовить.
Ольга вышла из комнаты, посмотрела на пакеты на столе.
— Ты опять сам купил?
— Да.
— Серёж, сегодня моя очередь была.
— Я знаю.
Пауза.
— Ну, значит, твоя очередь переносится на следующую неделю.
— Оль, не надо ничего переносить. Я просто хотел поесть нормально.
Ольга посмотрела на него, потом на пакеты, потом снова на него.
— Ты считаешь, что я плохо кормлю?
— Нет. Я считаю, что мы едим по-разному.
— И?
— Ничего. Просто я не наедаюсь творожками.
Это было первое настоящее напряжение. Не ссора, но что-то, что осталось висеть в воздухе и не рассеивалось.
Через несколько дней Ольга пришла с разговором. Она явно готовилась.
— Серёж, я посчитала. Ты ешь примерно на семьдесят процентов от общего бюджета на еду. Мы с Васей, соответственно, на тридцать. Я предлагаю делить продукты в такой пропорции.
Сергей поставил стакан на стол.
— То есть ты предлагаешь мне платить семьдесят процентов от продуктов.
— Это честно. Ты же сам говоришь, что едим мы по-разному.
— Оль, я сказал это не для того, чтобы ты предложила мне доплачивать за еду в своей семье.
— В нашей семье.
— Ладно. В нашей. Но я не понимаю, почему мы должны считать проценты на борщ.
— Потому что иначе я плачу столько же, сколько ты, но ем в два раза меньше. Это нечестно по отношению ко мне.
Он встал. Прошёлся по кухне. Остановился у окна.
— Знаешь что, — сказал он. — Хорошо.
— Что хорошо?
— Я буду покупать свои продукты отдельно. Ты покупаешь свои. Так честнее всего.
Ольга смотрела на него.
— Ты серьёзно?
— Вполне.
— Серёж, это ненормально. Мы живём вместе.
— Ты сама предложила считать проценты. Я предлагаю не считать вообще. Но ты говоришь, что это нечестно. Тогда я не знаю, как сделать честно.
Разговор закончился. Просто оборвался. Ольга ушла в комнату. Сергей остался на кухне и долго смотрел в окно на февральский двор.
С того дня он действительно начал покупать продукты отдельно. Ставил своё мясо на отдельную полку, клал свои крупы в отдельный контейнер. Это выглядело странно. Он сам понимал, что выглядит странно. Вася иногда приходила на кухню и смотрела на эти полки с любопытством.
— Дядя Серёжа, а почему у тебя отдельно?
— Так удобнее, — говорил он.
— А мама говорит, что ты обиделся.
— Мама что говорит?
— Что ты обиделся на нас.
Сергей садился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Я не обиделся на вас. Я немного поспорил с мамой. Взрослые иногда спорят. Это нормально.
Вася смотрела серьёзно.
— Мой папа тоже спорил с мамой. А потом уехал.
Сергей не нашёлся что ответить. Потрепал её по голове и пошёл ставить чайник.
После того как он начал покупать продукты отдельно, Ольга несколько дней молчала. А потом предложила разделить и коммунальные платежи.
— Серёж, раз уж мы так считаем, давай и коммуналку поровну. Электричество, вода, квартплата.
— Хорошо, — сказал он.
Она, кажется, ждала возражений. Но он просто сказал «хорошо» и пошёл смотреть счёт за свет.
Соседка и общая подруга Светлана Коровина потом говорила своей приятельнице:
— Я их видела обоих в ноябре. Ходят как чужие. Живут вместе, а смотрят мимо друг друга.
Жизнь продолжалась. По утрам Сергей вставал раньше всех, пил кофе, уходил на работу. Ольга собирала Васю в школу, потом сама на работу. Вечером пересекались на кухне. Разговаривали нормально, без скандалов. Но что-то ушло, какая-то лёгкость, которая была в первые месяцы. Теперь каждый разговор про деньги или быт был немного осторожным, как будто оба шли по льду и не знали, где тонко.
Вася при этом жила своей жизнью. В третьем классе, любила лошадей и ещё любила читать про животных. Сергей иногда приходил домой и видел её на диване с книжкой, серьёзную, с поджатыми ногами. Он привозил ей иногда шоколадки, просто так. Не говорил об этом Ольге, просто клал на её тумбочку. Вася находила и прибегала с «спасибо, дядя Серёжа», и он делал вид, что не понимает, о чём она.
Ещё давал ей карманные деньги. Немного, сотню иногда, когда она шла в магазин за хлебом или просто гулять. Вася брала, говорила «спасибо», прятала в карман, ничего не рассказывала маме. Он тоже не рассказывал. Это было их негласное дело.
Родной отец Васи, Артём Белов, присылал алименты раз в два месяца. Ни разу, насколько Сергей знал, не давал ей денег просто так. Не привозил ничего. Иногда звонил на день рождения, голос у него был быстрый и деловой, «ну как ты, расти большая», и всё.
В декабре Ольга привела Васю к ортодонту. Оказалось, что зубы у девочки растут неправильно и нужны брекеты. Ортодонт объяснил: лучше сейчас, пока ребёнку восемь, потом будет сложнее. Назвал сумму. Ольга записала, поблагодарила и вышла.
Сумма была немалая. Не огромная, но такая, что на её зарплату пришлось бы собирать несколько месяцев. Алименты от Артёма ждать не приходилось: он как раз снова пропал, трубку не брал.
Вечером Ольга сидела за столом и считала. Сергей был на кухне, жарил картошку. Она закрыла тетрадку и ушла в комнату.
Позвонить ему она не смогла. Точнее, не захотела. Что-то внутри держало. Они же всё считают отдельно. Вася не его ребёнок. Зачем просить? Он скажет «хорошо» таким же голосом, каким говорил «хорошо» на все её предложения. Или, хуже того, даст деньги, а потом однажды скажет «а ведь я дал на брекеты», и это будет звучать так же, как звучало от Артёма: «я кормлю твоего ребёнка». Она не хотела снова оказаться в этой точке.
Она позвонила Светлане Коровиной.
— Света, можешь одолжить? Мне на Васины брекеты не хватает. Отдам через три месяца, точно.
Светлана не раздумывала.
— Конечно. Сколько нужно?
Ольга назвала сумму.
— Привезти сегодня?
— Можно завтра. Я только… Свет, не говори Диме. Ну, чтоб не было лишних разговоров.
Светлана помолчала секунду.
— Ладно.
Но Дима Коровин, конечно, узнал. Светлана не сказала напрямую, но он увидел движение по карте, спросил, она сказала. Дима счёл своим долгом сообщить другу.
Они встретились на объекте. Дима работал водителем на том же строительстве, подвозил материалы. Подошёл в обед, пока Сергей отдыхал, то есть, поправим, пока Сергей стоял в стороне от бригады и пил из термоса.
— Слушай, я тебе скажу кое-что. Только не злись на Свету, она не специально.
Сергей поставил термос на борт машины.
— Говори.
— Оля у Светы деньги заняла. На брекеты Васины. Просила не говорить тебе.
Дима сказал и сразу отошёл, потому что не любил оставаться в такие моменты. Сергей стоял и смотрел на строительный мусор под ногами.
Он не злился на Свету. Не злился на Диму. Он стоял и пытался понять, что именно чувствует. Получилось примерно так: он чувствовал, что его нет. Что он стоит рядом с этой семьёй, покупает шоколадки, даёт деньги на мороженое, три раза чинил Васин велосипед, возил их обеих на море в сентябре, хотя Ольга настояла потом, что отдаст половину, и отдала, и при всём этом он нет. Когда нужны деньги на настоящее, важное, на ребёнка, которому нужны брекеты, Ольга идёт к Светлане. Не к нему.
Вечером он пришёл домой. Ольга была на кухне, разогревала что-то. Вася делала уроки в комнате. Он разулся, повесил куртку.
— Оль.
— Привет. Ужинать будешь?
— Подожди. Мне надо сказать.
Она обернулась. Увидела его лицо и поставила кастрюлю.
— Что случилось?
— Ты заняла деньги у Светы. На Васины брекеты.
Ольга не ответила сразу. Вытерла руки полотенцем, положила на стол.
— Да.
— Почему не мне?
— Серёж…
— Нет, я спрашиваю честно. Почему ты пошла к Свете, а не сказала мне? Я что, отказал бы?
— Ты бы не отказал.
— Тогда почему?
— Потому что я не хочу быть должна тебе за Васю. Это не твой ребёнок. Я не хочу, чтобы однажды это стало аргументом в ссоре.
Сергей смотрел на неё.
— Ты уже придумала нашу будущую ссору?
— Я не придумала. Я помню свою прошлую жизнь.
— Я не Артём.
— Я знаю.
— Нет, Оль. Ты не знаешь. Потому что если бы ты знала, ты бы не пошла к Свете тайком.
Голос у него стал тише, и это было хуже, чем если бы он кричал. Ольга чувствовала это.
— Серёж, я всё правильно сделала.
— Ты сделала так, что я узнал от Димы. Понимаешь? От Димы. Который работает у меня на объекте. Ты поставила меня… — он не договорил, потому что не нашёл слова, которое не было бы слишком резким.
— Тебя никто не унижал.
— Оль.
— Что «Оль»? Это мои дела, мой ребёнок, мои деньги. Я не обязана каждое своё решение согласовывать с тобой.
— Ты не обязана. Но ты просила у Светы тайком и просила молчать. Зачем тайком? Если это только твоё дело, зачем скрывать?
Пауза получилась длинная. Из комнаты вышла Вася, посмотрела на них, тихо ушла обратно.
— Я устала от этого разговора, — сказала Ольга.
— Я тоже устал. Я уже давно устал.
Он ушёл в ванную, потом на кухню. Она легла рано. Они не разговаривали до утра.
На следующий день Сергей поехал к родителям. Не то чтобы специально за советом, просто не знал, куда деться с этим. Мать поставила чай, отец сидел с газетой.
— Рассказывай, — сказала Тамара Петровна.
Он рассказал. Про деньги, про схему, про проценты, про Свету и брекеты. Говорил долго, а они слушали.
Когда он закончил, отец сложил газету.
— Она боится, сынок. Видно же.
— Я понимаю, что боится. Но меня это не касается?
— Касается. Ты с ней живёшь. Её страхи теперь немного и твои тоже.
— Тогда и мои обиды немного её тоже?
Тамара Петровна налила ещё чаю.
— Серёж, вы просто нормально не поговорили ни разу. По-настоящему. Не про деньги, а про то, чего каждый хочет. Про то, каким вы хотите видеть эти отношения. Ты хочешь семью. Она хочет безопасность. Это не одно и то же, но и не противоположное. Надо найти, где они встречаются.
— Мам, я пробовал говорить.
— Про деньги. А не про то, что ты чувствуешь. Ты ей вообще говорил, что тебе больно было от этой истории со Светой?
Он молчал.
— Вот, — сказала мать.
Отец встал, похлопал его по плечу.
— Поговори с ней спокойно. Не про проценты. Про другое.
Сергей уехал от родителей с намерением поговорить. Но дома Ольга встретила его сухо, сказала «ужин на плите» и ушла смотреть что-то в телефоне. Вася спала уже. Он поел один, помыл тарелку, постоял у окна.
На следующий день попробовал начать.
— Оль, я хочу поговорить. Не про деньги. Про нас.
— Серёж, я сейчас занята.
— Вечером?
— Посмотрим.
Вечером она разговаривала по телефону с подругой. Долго. Он слышал из кухни обрывки: «ну он так и не понял», «вот именно», «я же объясняла». Он не подслушивал специально, просто стены были тонкие.
Подруга её, Наташа Орлова, тоже разведённая, жила в соседнем доме. С ней Ольга дружила давно, с институтских времён. Наташа всегда была на её стороне, это само собой разумелось. Но Сергей иногда думал, что «на стороне» здесь значит «против него», хотя лично с ним Наташа была вполне нормальна.
— Серёж, ну ты понимаешь, что он просто не умеет принимать, что женщина может иметь своё мнение? — говорила Наташа.
— Ну я так и сказала. Это мои дела.
— Правильно. Ты всё правильно сделала, Оль.
Сергей налил себе воды и пошёл спать.
В январе он попробовал ещё раз.
— Оль, давай сходим куда-нибудь. Без Васи, вдвоём. Поговорим нормально.
— Куда? На улице минус пятнадцать.
— В кафе. Любое. Просто посидим.
Она посмотрела на него с каким-то осторожным выражением. Не злобным, а именно осторожным, как будто ждала подвоха.
— Зачем?
— Просто поговорить. Давно не разговаривали нормально.
Они пошли в небольшое кафе на Советской. Заказали чай. Ольга держала кружку двумя руками и смотрела в стол. Сергей начал:
— Оль, я хочу сказать тебе кое-что. Не упрёк, просто честно. Мне было больно, когда я узнал про Свету. Не потому что ты взяла деньги не у меня. А потому что ты спрятала это. Как будто я чужой.
Ольга молчала.
— Я три раза чинил Васин велосипед. Я возил вас на море. Я покупаю ей шоколадки, хотя не говорю тебе об этом. Я думал, что мы семья. Не официальная, не с кольцами, но всё равно семья. А потом оказывается, что когда нужна настоящая помощь, я чужой.
Ольга подняла глаза.
— Серёж, я не считала тебя чужим.
— Тогда почему Света, а не я?
— Потому что я не знаю, сколько ты пробудешь. Ты понимаешь? Артём тоже чинил. Артём тоже возил. А потом ушёл, и Вася его не видит. Если ты уйдёшь и при этом ещё дашь деньги на брекеты, она будет знать, что отчим заплатил за её зубы, а потом его не стало. Ты понимаешь, как это для ребёнка?
Сергей слушал.
— Я не хочу, чтобы она привязывалась к тебе больше, чем это безопасно. Я уже видела, как она к тебе относится. Она тебя любит. Это видно. И мне от этого и хорошо, и страшно одновременно.
Долгое молчание.
— Оль, а ты меня любишь?
Она подняла взгляд.
— Что?
— Ты меня любишь? Ты вообще думаешь о нас как о будущем? Или ты думаешь только о том, как защититься?
Ольга не ответила сразу. Долго крутила кружку.
— Я думаю о том, как не повторить ошибки прошлого. Потому что у меня Вася, и я не могу позволить себе снова ошибиться.
— А я?
— Что ты?
— Ты думаешь о том, каково мне? Я живу с женщиной, которая меня любит в скобках. Которая всё время держит запасной выход. Которая каждый месяц придумывает новую схему дележки, потому что боится, что однажды я скажу «ты тратишь слишком много». Оль, я никогда этого не скажу. Я готов был дать деньги сам. На брекеты, на что угодно. Не потому что мне нужна твоя благодарность. Просто потому что я здесь. Я рядом.
Ольга смотрела на него. Что-то в её лице двигалось, не слёзы, просто что-то менялось.
— Серёж…
— Что?
— Я не умею иначе. Ты понимаешь? Я так устроена теперь. После всего этого. Я не умею просто доверять и не бояться.
— Я знаю. Но я тоже не умею жить, когда меня держат за чужого.
Они сидели и молчали. Доели печенье, которое принесла официантка. Потом встали, оделись и пошли домой. По дороге не разговаривали. Вася была уже дома, открыла им дверь, посмотрела на обоих по очереди.
— Вы в кафе ходили?
— Ходили, — сказал Сергей.
— Вкусно было?
— Печенье было хорошее.
Вася кивнула серьёзно, как будто это была важная информация, и ушла в свою комнату.
Февраль прошёл тихо и тяжело. Они продолжали жить рядом. Разговаривали про бытовое: кто оплатит квартплату, кто купит лампочку в прихожую, кто заберёт Васю из секции. Про общее, как делить бюджет в браке, про то, каким они оба видели это всё, больше не говорили. Как будто тот разговор в кафе что-то исчерпал, но ничего не решил.
Сергей несколько раз говорил себе, что надо ещё раз попробовать. Садился мысленно, придумывал, что скажет. Но когда видел Ольгу вечером, усталую, с телефоном, с этим выражением лёгкой закрытости на лице, слова куда-то уходили.
Ольга в это время звонила Наташе почти каждый день.
— Ну как у вас? — спрашивала Наташа.
— Никак. Живём.
— Он хоть не скандалит?
— Нет. Молчит в основном.
— Молчание хуже скандала.
— Да, — говорила Ольга и смотрела в стену.
— Оль, ты вообще хочешь это сохранить?
Она думала.
— Я не знаю, Наташ. Я устала от этой финансовой темы. Она возникает каждый раз. Каждый раз что-то не так. Или я трачу не туда, или я скрываю, или я считаю неправильно.
— Ну так, может, не надо было всё так дотошно делить?
— Легко говорить.
— Оль, я просто… Ты сама хотела делить.
— Хотела. Потому что с Артёмом без этого было невозможно. Он меня этими деньгами просто…
— Я помню. Но Сергей же другой.
— Откуда я знаю, какой он? Год прожили, и уже столько всего.
— Так это жизнь. Это не значит, что плохой.
Ольга молчала.
— Не знаю, — повторила она.
В начале марта Сергей принял решение. Он не мог точно сказать, когда именно оно оформилось. Может быть, давно. Может быть, в тот вечер, когда он стоял на кухне и слышал через стену «он так и не понял». Может быть, в феврале, когда они неделю почти не разговаривали и никто из них не сделал шаг навстречу. Может быть, это было не решение, а просто признание того, что уже произошло.
Он позвонил в нотариальную контору. Поговорил. Записался.
Потом сказал Ольге.
— Оль, я хочу развестись.
Они сидели на кухне. Вася была в школе. Ольга держала чашку и смотрела на него.
— Ты серьёзно.
— Да.
— Из-за денег?
— Нет. Не из-за денег. Из-за того, что мы не можем быть вместе.
— Это ты так решил.
— Оль, мы оба это чувствуем. Просто ты не говоришь.
Она поставила чашку. Встала. Стояла спиной к нему у окна.
— Хорошо, — сказала она наконец.
Голос был ровный. Он не знал, хорошо это или плохо.
— Значит, хорошо, — повторила она. — Когда подаёшь?
— Я уже узнал. На следующей неделе можно.
Пауза.
— Я соберу вещи быстро. Поедем к маме пока.
— Оль, не надо торопиться. Я не выгоняю.
— Я знаю. Но лучше быстро.
Через три дня она собрала всё. Сергей был на работе. Когда пришёл вечером, квартира была почти пустая, только его вещи и кухонные принадлежности, которые принадлежали квартире. Оля забрала своё и Васино. На кухне на столе стояла его кружка, которую она, видимо, специально оставила. И рядом лежала сторублёвая купюра.
Он долго смотрел на эту купюру. Потом понял: это были деньги за её долю коммунальных за следующий месяц, аванс.
Поднял. Положил в карман.
Вася узнала в тот же вечер, когда мама объявила, что они уезжают к бабушке.
— Насовсем?
— На время, — сказала Ольга.
— А дядя Серёжа?
— Он остаётся здесь.
— Он приедет к нам?
— Вася, давай собирай куртку.
— Мам.
— Вася, пожалуйста.
Девочка молчала. Потом пошла в коридор. Надевала куртку долго, застёгивала молнию, как будто тянула время. Потом посмотрела на маму.
— Мы поссорились с дядей Серёжей?
— Нет. Мы взрослые, мы не ссоримся.
— Но уезжаем.
Ольга не ответила. Взяла большую сумку, маленькую Васину, ключи.
Они вышли. Лифт не работал, они шли пешком с третьего этажа. На первом площадке Вася остановилась.
— Мам, он давал мне деньги.
— Кто?
— Дядя Серёжа. Когда я в магазин шла. И шоколадки приносил. Всегда на тумбочку клал.
Ольга смотрела на дочку.
— Я знаю, что это нельзя было брать без спроса. Но он сам давал. Я не просила.
— Вася…
— Папа никогда не давал. Ни разу. Даже когда приезжал.
Они стояли в подъезде. Сумки на полу. Ольга смотрела на дочку и не знала, что сказать.
За окном подъезда было темно и шёл мелкий снег. Где-то наверху хлопнула дверь. Вася подняла свою сумку.
— Мам, поехали к бабушке.
Ольга подняла свою.
Они вышли.
Сергей в это время стоял на объекте и разговаривал с бригадиром про сроки. Потом подошёл Дима. Постоял рядом. Ничего не спросил. Просто постоял.
— Всё, — сказал Сергей.
— Понял, — сказал Дима.
Больше они про это не говорили. Дима достал термос, налил два стакана, один протянул Сергею. Они стояли и смотрели на стройку.
Через две недели Светлана Коровина позвонила Ольге.
— Оль, ты как?
— Нормально. Живём с мамой.
— Вася?
— Ходит в школу, нормально.
— Серёж… — начала Светлана и осеклась.
— Что Серёж?
— Он спрашивал меня, как Вася.
Молчание.
— Он спрашивал? — повторила Ольга.
— Да. Я ему сказала, что всё нормально, в школу ходит.
Ольга молчала долго.
— Как он сам?
— Нормально. Работает. Серёж всегда нормально.
— Угу, — сказала Ольга.
И они обе замолчали, каждая со своим.
В апреле, когда в Тарасове наконец стало теплее и во дворах появились первые лужи, Вася шла из школы сама. Ольга договорилась с мамой, та встречала её у ворот. Но в этот день бабушка задержалась, и Вася шла сама, сумка на плечах, руки в кармане.
У продуктового магазина она остановилась. Посмотрела в витрину. Там лежали шоколадки в рядок. Такие же, какие дядя Серёжа клал ей на тумбочку.
Она зашла в магазин. Купила одну. Заплатила своими деньгами, которые откладывала.
Вышла, развернула, откусила.
Шоколадка была обычная. Но что-то в этом вкусе было такое, что Вася шла и жевала, и думала о чём-то своём, и не плакала, хотя где-то внутри было очень похоже на то, как бывает, когда хочется плакать.
На следующий день она спросила у мамы:
— Мам, а «опыт второго брака», это что значит?
Ольга подняла взгляд от телефона.
— Откуда ты это взяла?
— Бабушка говорила с тётей Таней. Сказала: «опыт второго брака всегда такой, надо было лучше выбирать».
Ольга положила телефон.
— Это значит, что когда люди второй раз женятся, это бывает непросто. Потому что они уже раз ошиблись и боятся снова ошибиться.
— И ты боялась?
— Боялась.
— И поэтому уехали?
Ольга смотрела на дочку.
— Вася…
— Я просто спрашиваю.
— Всё сложно, Васенька. Взрослые дела.
Вася помолчала.
— Он был добрый, — сказала она. — Дядя Серёжа. Он был добрый.
Ольга не ответила. Встала, пошла на кухню. Поставила чайник. Стояла и смотрела, как нагревается вода.
За окном была весна. Обычная, тарасовская, немного грязная, с остатками снега в тени домов. Скоро у Васи кончится учебный год. Надо будет думать про лагерь. Надо будет найти новую квартиру или договариваться с мамой подольше. Надо будет много чего.
Наташа написала в тот вечер: «Как ты?»
Ольга написала: «Нормально. Двигаемся».
Наташа ответила: «Молодец. Ты справишься».
Ольга положила телефон и посмотрела в потолок.
За стеной Вася читала книжку про лошадей. Это было слышно по тишине, по тому, как она не шуршала и не возилась, а просто тихо лежала. Когда она читала, всегда была такая особенная тишина.
Ольга встала, прошла по коридору, приоткрыла дверь. Вася лежала на животе с книжкой, уперев подбородок в кулаки.
— Спать скоро, — сказала Ольга.
— Ещё страничку.
— Две. И всё.
— Хорошо.
Ольга закрыла дверь и вернулась на кухню. Чай заварился, она налила, обхватила кружку руками.
В соседнем квартале, на Садовой, Сергей в это время сидел у родителей. Тамара Петровна разогревала суп. Отец читал.
— Ешь, остынет, — сказала мать.
— Ем.
— Как на объекте?
— Нормально. Сроки сдвинули, зато без скандала.
— Это хорошо.
Она поставила тарелку перед ним. Борщ, настоящий, с мясом, со сметаной. Хлеб рядом.
Сергей посмотрел на тарелку. Взял ложку.
— Мам.
— Что?
— Ничего. Спасибо.
Он ел. Отец перелистнул страницу. Тамара Петровна мыла что-то у раковины. Радио на подоконнике играло тихо, что-то старое, советское. За окном шумела улица.
Всё было как всегда.
И не как всегда.
Николай Иванович отложил газету и сказал, ни к кому особенно не обращаясь:
— Маленькая-то девочка хорошая была. Умная.
— Умная, — согласился Сергей.
— Ей брекеты поставили?
— Не знаю, пап.
Отец кивнул и снова взял газету. Тамара Петровна вытирала руки.
— Серёж, ты есть хочешь ещё?
— Налей, пожалуй.
Она взяла тарелку.
За окном по улице шли люди. Кто куда. Кто домой, кто из дома. Кто сам не знает.
Весна в Тарасове всегда такая: снег прошёл, тепло не пришло, и непонятно, что будет завтра. Просто идёшь и идёшь, потому что стоять на месте тоже нельзя.
***
— Вася, ты спишь?
— Нет. Читаю.
— Погаси свет.
— Мам, а если я напишу дяде Серёже письмо, ты рассердишься?
Долгое молчание.
— Откуда у тебя его адрес?
— Я помню. Садовая, тридцать четыре. Мы же там жили.
Ещё молчание, более долгое.
— Вася, погаси свет. Завтра поговорим.
— Хорошо.
