— Мам, нам нужно поговорить, — сказал Борис и замолчал.
Татьяна Ивановна сразу поняла: раз начинает вот так, с паузы, значит, просить будет о чём-то неудобном. Она отложила вязание на колено и посмотрела на сына. Сорок два года, а стоит как в детстве, когда разбил соседскую теплицу, переминается с ноги на ногу.
— Говори.
— Понимаешь, нам подняли аренду. Сразу на восемь тысяч. Мы пытались договориться, но хозяин уперся. Говорит, рынок, ничего не поделаешь.
— И?
— И мы подумали… временно, пока не найдём что-то подходящее… может, у тебя?
Татьяна Ивановна не ответила сразу. Она посмотрела в окно. За стеклом октябрь раскладывал последние жёлтые листья по асфальту двора, аккуратно, как она сама раскладывала вещи по своим местам. За семь лет одиночества, после того как умер Виктор, она выстроила жизнь по собственным правилам. Вставала в полседьмого. Пила чай из голубой кружки с трещинкой на ручке, и никто не ставил эту кружку не туда. Ходила в магазин по вторникам и пятницам. Спала без чужого храпа. В квартире было тихо, и эта тишина была не пустой, а наполненной. Её собственной.
— Вас пятеро, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— У меня трёхкомнатная, но одна комната совсем маленькая.
— Мам, мы понимаем. Это временно. Месяца три, может, четыре, пока не подберём вариант.
— Дети как?
— Коле десять, Маше семь, Сашке три. Мам, они тихие.
Татьяна Ивановна посмотрела на сына с тем выражением, с которым смотрят на человека, который только что сказал, что синее небо на самом деле красное. Трёхлетний тихий ребёнок. Она помнила, каким тихим был сам Борис в три года. Однажды разобрал все ящики комода и спрятал её паспорт за батарею, где тот пролежал два месяца.
— Ладно, — сказала она.
Борис поднял голову:
— Правда?
— Правда. Но уговор сразу: три комнаты не ваши, а наши общие. И кухня общая. И я живу как привыкла.
— Конечно, мам. Конечно.
Он обнял её быстро, по-мужски, похлопал по спине. Татьяна Ивановна не сказала вслух то, о чём уже начала думать. Что три месяца это девяносто дней. Что она умеет считать.
Они переехали в субботу, через две недели. Борис с другом перетащили коробки, Светлана командовала тихим голосом, который Татьяна Ивановна за все годы знакомства так и не научилась читать до конца. Невестке было тридцать восемь. Красивая, аккуратная, с тёмными волосами, собранными в хвост. Умела говорить правильные вещи в правильный момент. В первый день сказала:
— Татьяна Ивановна, вы только говорите, если что-то не так. Мы постараемся вас не стеснять.
Татьяна Ивановна кивнула. Постараетесь, подумала она. Это и есть самое честное слово во всей фразе.
Первая неделя прошла почти нормально. Дети осматривались, притихли на новом месте. Коля, старший, оказался спокойным мальчиком, читал книжки, помогал маме с Сашкой. Маша ходила за бабушкой хвостиком, задавала вопросы про всё подряд: почему у тебя такой большой фикус, а он живой, а ты его кормишь, а почему у тебя две вилки с погнутым зубцом, а ты их специально гнула?
Татьяна Ивановна отвечала терпеливо. Маша ей нравилась. В ней было что-то настоящее, детское, без хитрости.
Сашка был другим. Сашка был силой природы.
На восьмой день Татьяна Ивановна обнаружила, что специи на кухне переставлены. Раньше они стояли в определённом порядке: соль, чёрный перец, лавровый лист, паприка, куркума, сушёный укроп. Слева направо, по частоте использования. Так она поставила их ещё в девяносто седьмом году и больше не меняла. Теперь они стояли хаотично, куркума оказалась первой, соль третьей, укроп вообще лежал на боку за сахарницей.
Она поставила всё обратно молча.
Через три дня специи снова оказались не там.
Она поставила снова.
— Светлана, — сказала она как-то утром, когда невестка варила детям кашу, — у меня специи стоят в определённом порядке. Слева соль, потом перец. Я так привыкла.
— Ой, простите. — Светлана обернулась. — Это я пока готовила, не заметила. Больше не буду.
Голос был мягкий, глаза внимательные. Татьяна Ивановна поблагодарила и вышла.
Специи снова сдвинулись через неделю. Не так сильно, не всё, но соль снова стояла не первой. Татьяна Ивановна подвинула её на место и не сказала ничего. Это было не про соль. Это было про что-то другое, и она не хотела объяснять про другое через соль. Не найдёшь слов, чтобы не выглядеть смешной.
Ноябрь был холодным. Дети сидели дома больше, чем хотелось бы. Сашка освоился и перестал бояться незнакомого пространства, что означало: теперь он считал всё пространство своим. Он бегал по коридору, тащил за собой игрушечную машинку на верёвке, которая стучала по паркету с деревянным грохотом. Раз, раз, раз. Татьяна Ивановна терпела. Ребёнок три года, нельзя требовать от него тишины, она это понимала.
Но однажды она ушла к себе в комнату, закрыла дверь и просто посидела на краю кровати, глядя в стену. Минут десять. Ничего особенного. Просто посидела.
За дверью Сашкина машинка продолжала стучать по паркету.
В конце ноября Светлана начала перекладывать вещи на кухне. Сначала переставила сковороды, потому что, по её словам, так удобнее брать большую, не доставая маленькую. Потом переложила крышки в другой шкаф. Потом передвинула разделочную доску. Каждое изменение было отдельным, маленьким, с объяснением. Каждое объяснение было разумным. Вместе всё это складывалось в ощущение, которое Татьяна Ивановна не могла толком назвать, потому что оно было слишком мелким, чтобы предъявить, и слишком постоянным, чтобы не замечать.
Однажды она искала дуршлаг минуты три. Нашла в нижнем шкафу, куда никогда его не клала.
Борис вечером спросил:
— Мам, всё в порядке?
— Всё нормально.
— Ты как-то…
— Я устала немного. Не высыпаюсь.
Это было правдой. Она не высыпалась. Сашка иногда плакал ночью. Стены в хрущёвке тонкие, и детский крик проходил сквозь них легко, как сквозь бумагу. Она лежала в темноте, слушала, как Светлана встаёт, как успокаивает сына, как скрипит паркет в детской. Засыпала снова только ближе к пяти.
Подруга Галина Петровна позвонила в начале декабря:
— Ну как ты там, Таня? Слышала, сын переехал?
— Временно. Пока квартиру ищут.
— И как?
Татьяна Ивановна помолчала секунду:
— Нормально. Дети есть дети.
— Это не ответ, — сказала Галина Петровна.
— Пока справляемся.
— Ты приходи в субботу. Людмила пирог обещала, с вишней.
— Приду.
Она не пришла. В пятницу вечером Маша попросила бабушку почитать вслух, и Татьяна Ивановна согласилась, и они читали долго, целый час, и было хорошо. А в субботу утром у Сашки поднялась температура, Светлана забеспокоилась, Борис поехал в аптеку, и на кухне стало неспокойно, и Татьяна Ивановна осталась помочь. Галине Петровне написала: не получается, извини.
Галина ответила: понятно.
В это маленькое слово умещалось много.
Ваза разбилась в середине декабря.
Татьяна Ивановна была в этот момент в ванной. Услышала сухой треск, потом тишину, потом тихий Сашкин плач. Вышла в коридор. На полу лежали осколки голубого фарфора. Ваза стояла на тумбочке у входа уже двадцать три года, с тех пор, как Виктор привёз её из Праги. Обыкновенная, некрасивая по нынешним меркам, с нарисованными мельницами и незатейливым орнаментом по краю. Виктор выбрал её сам, без подсказки, что было редкостью. Принёс, поставил, сказал: вот, для цветов. Цветов она в неё никогда не ставила, просто держала так.
Светлана уже была рядом, держала Сашку на руках:
— Татьяна Ивановна, простите. Он потянулся, я не успела. Простите, пожалуйста. Мы купим новую.
— Не нужно, — сказала Татьяна Ивановна.
— Правда, мы найдём похожую. Борис поищет.
— Не нужно, — повторила она. Нагнулась, начала собирать осколки. Руки не дрожали.
— Осторожно, порежетесь, я сама…
— Я сама.
Светлана отступила с Сашкой в комнату. Татьяна Ивановна собрала все осколки в ладонь. Посмотрела на них. Часть дна осталась целой, и на ней были нарисованы две мельничные крыльца. Она постояла так, потом пошла в кухню, высыпала всё в пакет, завязала, выбросила в ведро.
Борис вечером заглянул к ней:
— Мам…
— Всё хорошо, Боря. Ребёнок не пострадал?
— Нет. Мам, прости. Мы купим…
— Купить такую нельзя.
Он замолчал. Она не стала объяснять дальше. Не потому что обиделась. Просто некоторые вещи не объясняются, они либо понятны, либо нет.
Январь принёс школьные каникулы и всех троих детей дома одновременно. Коля оказался спокойным, это правда, зато выяснилось, что он целыми днями смотрит видео в планшет и делает это громко, потому что наушники потерял ещё в ноябре. Маша рисовала. Это было бы замечательно, если бы не выяснилось на пятый день, что она порисовала немного на обоях в коридоре. Не нарочно, она просто сидела у стены и не заметила, как лист съехал и фломастер пошёл по белой поверхности.
Три синих полосы и что-то, похожее на домик с трубой.
Татьяна Ивановна посмотрела на это утром, когда шла в туалет. Постояла. Потом вернулась к себе в комнату, легла поверх одеяла и закрыла глаза. Не плакала. Просто лежала.
Обои она переклеивала в две тысячи шестнадцатом, сама, с Галиной Петровной. Они потратили три дня и страшно намучились, потому что старый клей не отходил. Зато получилось хорошо, ровно, светлый рисунок, который ей нравился.
Светлана обнаружила рисунок Маши позже и пришла к Татьяне Ивановне:
— Я накажу её. И мы это закрасим, найдём краску в тон.
— Не надо наказывать. Она не нарочно.
— Но Татьяна Ивановна…
— Закрасить можно попробовать. Только обои специфические, может не совпасть.
Они не совпали. Борис нашёл краску и закрасил, но пятно осталось заметным, просто другого оттенка. Татьяна Ивановна проходила мимо несколько раз в день и каждый раз видела это место. Со временем перестала смотреть туда специально.
Личные границы пожилого человека. Она бы никогда не употребила этих слов. Она не читала умных статей в интернете, подруга Людмила иногда пересказывала что-то подобное, но Татьяна Ивановна слушала вполуха. Зато она хорошо знала, что такое, когда тебя нет в собственном доме. Не то что тебя обижают. Просто тебя как будто немного не замечают. Не специально. Просто так получается, когда чужой ритм накрывает твой, как волна.
Она вставала в полседьмого, как привыкла, но кухня была уже занята, Светлана кормила Сашку. Она ждала. Потом пила чай уже в спешке, потому что надо было куда-то двигаться. По вечерам хотела посмотреть телевизор, но в гостиной шумели дети. Она уходила к себе. У неё в комнате был маленький старый телевизор, она смотрела там, но это было не то. Гостиная была её комнатой, большой, с хорошим светом, с диваном, который она выбирала сама.
Февраль. Татьяна Ивановна зашла к себе, посчитала в уме. С ноября прошло три с половиной месяца. Разговор о квартире за это время был один раз, в январе, Борис сказал, что смотрели один вариант, но дорого. Она не спрашивала сама. Не хотела выглядеть так, будто выгоняет.
Но три месяца давно прошли.
Галина Петровна пришла сама, без приглашения, в феврале, в четверг. Просто позвонила в дверь:
— Я мимо шла. Ты как?
Дети были в школе и в саду, Борис на работе, Светлана куда-то вышла. Они сели на кухне вдвоём, и это было так непривычно хорошо, что Татьяна Ивановна не сразу нашла слова.
— Ничего, — сказала она. — Справляемся.
— Таня, я же вижу.
— Что ты видишь?
— Ты похудела. И глаза другие.
Татьяна Ивановна налила чай из чайника. Поставила кружку перед Галиной, потом поняла, что это не её голубая кружка с трещинкой, а другая, жёлтая, которую принесли с собой. Её кружка стояла на другой полке.
— Галь, они не плохие люди, — сказала она.
— Я знаю.
— Борис хороший сын. Светлана старается.
— Знаю.
— Просто…
— Просто нужно право на тишину, — сказала Галина Петровна просто, как говорят очевидные вещи.
Татьяна Ивановна помолчала.
— Четыре месяца почти, — сказала она наконец. — Квартиру не ищут. Я думаю, что не ищут.
— Ты говорила с Борисом?
— Нет.
— Почему?
— Потому что страшно. — Она удивилась собственному слову и поправила. — Не страшно. Неловко. Я не хочу, чтобы он думал, что мне его семья в тягость.
— А она в тягость?
Татьяна Ивановна посмотрела на Галину Петровну. Та смотрела в ответ спокойно, без осуждения.
— Да, — сказала Татьяна Ивановна тихо. И ещё раз: — Да.
Слово было сказано. Оно висело между ними, маленькое и точное. Галина Петровна не стала его комментировать, просто взяла свою кружку обеими руками, как греются.
Они просидели ещё час. Говорили о другом: о Людмилиной дочке, которая уехала в другой город, о том, что в сквере срубили три старых дерева, о рецепте какого-то печенья. Когда Галина уходила, уже в дверях, сказала:
— Ты умеешь говорить, когда надо. Я помню.
Татьяна Ивановна не ответила, закрыла дверь.
Разговор с сыном она откладывала ещё несколько дней. Мысленно проговаривала слова, переставляла их, убирала лишнее. Не хотела ни обвинять, ни жалеть себя вслух. Просто сказать.
И тут всё изменил один вечер.
Она вернулась домой поздно, была у врача, потом зашла в аптеку, потом немного посидела в сквере, потому что дома этого не сделать. Вошла в квартиру, разулась, слышала голоса на кухне. Светлана разговаривала по телефону. Не громко, но дверь была приоткрыта.
Татьяна Ивановна шла по коридору и не специально слушала. Просто слышала.
— …нет, она нормально, не жалуется. Она вообще тихая. Да. Нет, ну что ты, Оль, она же одна, ей рады, поди. Внуки рядом, всё при деле. А нам удобно, сама понимаешь. Аренда сейчас такая, что лучше подождать. Места у неё хватает, трёхкомнатная…
Татьяна Ивановна остановилась у вешалки. Повесила куртку. Медленно.
— …свекрови одинокой только лучше, не скучает. Да нет, она не скажет ничего, она не из таких. Ну и нам не надо спешить, правда? Весной посмотрим…
Весной.
Татьяна Ивановна прошла к себе в комнату. Закрыла дверь. Не хлопнула, просто закрыла, как всегда. Стояла у окна, смотрела во двор. Там горел один фонарь из трёх, два давно не чинили. Скамейка стояла пустая.
Одинокая свекровь, не скучает, места хватает, нам удобно.
Она не обиделась. Это было бы слишком простым чувством. Было другое: ясность. Как когда долго смотришь на что-то расфокусированным взглядом, а потом вдруг видишь чётко. Всё на своих местах. Специи переставлены. Ваза разбита. Обои испорчены. Кружка чужая. И она, Татьяна Ивановна, живёт в своей квартире как гость, потому что оказалась удобным вариантом.
Не злым умыслом. Нет. Просто удобным вариантом.
Она подумала о том, что люди редко делают что-то с умыслом. Чаще просто плывут туда, куда удобнее. И если их не остановить, плывут дальше.
Весной, значит.
Она легла в ту ночь рано и, как ни странно, спала хорошо.
Наутро, когда Борис ещё не ушёл на работу и пил кофе один на кухне, Татьяна Ивановна вошла, налила себе чай, села напротив.
— Боря, хочу поговорить.
Он поднял глаза:
— Да, мам?
— Вы здесь уже почти четыре месяца. Договорились на три. Мне нужно знать: вы ищете квартиру?
Борис поставил кружку. Не сразу ответил:
— Ищем. Просто цены…
— Я понимаю про цены. Мне нужно, чтобы вы нашли в течение трёх недель.
Молчание.
— Мам…
— Три недели, Боря. Это не мало. Я не прошу завтра. Но через три недели мне нужна моя квартира обратно.
— Ты нас выгоняешь?
Она посмотрела на него ровно. Когда взрослые дети живут с мамой долго, мама превращается в часть мебели. Она знала это теперь точно.
— Я прошу вас найти своё жильё. Это разные вещи.
— Но куда мы за три недели…
— Борис. — Она назвала его полным именем, что делала редко. — Я слышала вчера часть разговора Светланы. Я не подслушивала. Просто шла по коридору.
Он покраснел. Это тоже был ответ.
— Мам, она не хотела…
— Я знаю. Я не говорю, что она плохая. Я говорю, что три недели. И я помогу с первым взносом, если надо. У меня есть немного отложенного.
— Не нужно твоих денег.
— Нужно или нет, решишь потом. Три недели.
Она встала, взяла чай и вышла. Руки не дрожали, голос не дрожал, и это было, наверное, самым правильным в том разговоре.
Весь день в квартире было тихо по-другому. Борис вернулся с работы, о чём-то долго разговаривал со Светланой в комнате. Татьяна Ивановна не прислушивалась. Смотрела кино у себя, небольшой старый телевизор, французская комедия, которую она видела уже раза три и которая всегда её смешила в одном месте, где актёр роняет торт.
Маша заглянула к ней:
— Бабуш, можно к тебе?
— Иди, садись.
Маша залезла рядом, укуталась в плед:
— Что смотришь?
— Кино весёлое. Там скоро торт уронят.
— Хочу, чтобы торт уронили.
Они досмотрели вместе. Маша смеялась в нужном месте, и Татьяна Ивановна почувствовала что-то тёплое и острое одновременно, как бывает, когда любишь человека и знаешь, что расстанешься с ним. Не навсегда. Просто скоро.
Светлана пришла поговорить на следующий вечер. Постучала, вошла, присела на краешек стула. Татьяна Ивановна ждала.
— Татьяна Ивановна, я хочу сказать… Борис мне рассказал. Я понимаю, что мы злоупотребили вашим терпением. И то, что вы услышали, это было… я говорила не думая.
— Я знаю.
— Вы сердитесь?
Татьяна Ивановна подумала.
— Нет. Я устала. Это другое.
Светлана смотрела на неё, и в этот момент в ней было меньше той аккуратности, за которой обычно ничего не видно.
— Мы будем искать активно. Борис уже позвонил в агентство.
— Хорошо.
— Татьяна Ивановна… вы нам помогли. Правда помогли. Я хочу, чтобы вы знали.
— Знаю. — Татьяна Ивановна встала, прошла к окну. — Светлана, я люблю внуков. Я рада, что побыла с ними рядом столько. Но мне нужно жить по-своему. Понимаешь?
— Понимаю.
— Это не эгоизм.
— Нет, — сказала Светлана, и на этот раз прозвучало правдиво.
Они нашли квартиру за десять дней. Борис позвонил матери в обед:
— Мам, есть вариант. Двушка, метро рядом, хозяйка нормальная. Чуть дороже, чем хотели, но терпимо.
— Хорошо. Говорил про первый взнос?
— Мам, не надо…
— Борис. Говорил?
Пауза.
— Там нужен депозит плюс первый месяц. Это много сразу.
— Сколько?
Он назвал. Она помолчала, посчитала в уме.
— Хорошо. Я дам половину. Остальное сами.
— Мам…
— Без «мам». Ты мой сын. Это не обсуждается. Но это последний раз, потому что в следующий раз вы уже накопите.
Он приехал вечером, они посидели на кухне вдвоём, как давно не сидели. Она сварила борщ, он ел молча, потом сказал:
— Ты не изменилась, знаешь. Такая же твёрдая.
— Это плохо?
— Нет. Это хорошо. Просто я иногда забываю.
— Ты занятой, — сказала она. — Это понятно.
Они не говорили больше ни о чём важном в тот вечер. Просто сидели. Это тоже было хорошо.
Переезжали в субботу. Татьяна Ивановна помогала собирать коробки. Маша плакала немного, тихо, пока никто не видел, но Татьяна Ивановна заметила и ничего не сказала, только погладила её по голове, проходя мимо.
— Бабуш, ты будешь приходить?
— Вы будете приходить. По воскресеньям, договорились?
— Каждое воскресенье?
— Каждое.
— А блины будешь делать?
— Если попросите заранее.
Маша вытерла нос и успокоилась.
Сашку Татьяна Ивановна держала на руках, пока Борис выносил последние коробки. Мальчик смотрел на неё серьёзно, как умеют смотреть маленькие дети, не понимая, что происходит, но чувствуя что-то.
— Баба, — сказал он.
— Да, — ответила она.
— Баба.
— Да, да.
Он ткнулся лбом ей в плечо и затих. Она стояла так, чувствовала его тяжесть и тепло. Потом пришла Светлана забрать его, и Татьяна Ивановна отдала.
Они уехали в час дня.
Она закрыла дверь.
Постояла в коридоре. Там, где раньше стояла ваза с мельницами, теперь стояла пустая тумбочка. Она провела по ней ладонью.
Потом прошла на кухню. Переставила специи в правильный порядок. Соль, чёрный перец, лавровый лист, паприка, куркума, сушёный укроп. Слева направо. Нашла свою голубую кружку с трещинкой на ручке и поставила её на привычное место.
Поставила чайник.
В квартире было тихо. Не пусто, а именно тихо, это разные вещи. За окном шумел двор, где-то ехала машина, чирикнула птица. Это всё было снаружи. Внутри было тихо.
Она выпила чай стоя, у окна, глядя на двор. Потом вымыла кружку, вытерла, поставила на место.
Позвонила Галине Петровне:
— Галь, приходи в субботу. И Людмилу позови.
— Переехали?
— Сегодня.
— Как ты?
— Нормально. Приходи, расскажу.
В субботу они сидели втроём в гостиной. Людмила принесла пирог, на этот раз с яблоками. Галина принесла свой чай в жестяной коробке, тот самый, с бергамотом, который Татьяна Ивановна любила. Они говорили долго, про всё подряд, иногда смеялись, один раз замолчали все разом и слушали, как за окном ветер гнёт голые ветки.
— Просторно стало, — сказала Людмила, оглядываясь.
— Просторно, — согласилась Татьяна Ивановна.
— Скучаешь?
— По ком?
— По внукам. По суете.
Татьяна Ивановна подумала честно, без спешки:
— По внукам да. По Маше особенно, она смешная. Сашка ещё маленький, он всё равно пока не понимает, кто я такая. Но будет понимать.
— А по суете?
— По суете нет. — Она поправила скатерть на краю. — Совсем нет.
Психология межпоколенческих отношений, сказала бы, наверное, Людмила, если бы прочитала что-нибудь умное. Но Людмила просто кивнула и взяла ещё кусок пирога.
В воскресенье приехали все пятеро. Борис помог переставить шкаф, который давно надо было подвинуть. Светлана принесла цветы, не вазу, просто цветы в пакете, гвоздики. Татьяна Ивановна поставила их в стакан, потому что вазы теперь не было, и решила, что купит какую-нибудь. Простую, без мельниц.
Маша помогала накрывать на стол. Коля сидел с книгой. Сашка ходил по квартире и трогал всё подряд, и Светлана за ним следила внимательно, и Татьяна Ивановна заметила это, но ничего не сказала.
Они пообедали, долго и громко, все говорили одновременно, Сашка уронил ложку, Маша разлила немного компота, Коля попросил добавки. Татьяна Ивановна сидела во главе стола и смотрела на всё это. Когда Борис отвёл взгляд в сторону, а Светлана возилась с Сашкой, и только Маша смотрела на бабушку, она подмигнула внучке. Маша засмеялась без причины, просто так.
Они уехали в четыре. Квартира снова стала тихой.
Татьяна Ивановна вымыла посуду. Протёрла стол. Переставила стул на место.
Зашла в коридор, посмотрела на тумбочку. Подумала, что завтра сходит на рынок, там бывают разные вещи. Может, найдёт что-нибудь подходящее. Не такое, как было, другое. Просто для тумбочки, чтобы не пустая стояла.
Вечером пришла соседка Нина Семёновна, пожилая, живёт через стену, иногда заходит по мелочам. На этот раз принесла книгу, которую обещала одолжить ещё месяц назад.
— Вот, не забыла. — Она протянула книгу в потёртой обложке. — Как ты, Татьяна? Слышала, уехали твои.
— Уехали.
— Скучаешь небось?
Татьяна Ивановна взяла книгу, посмотрела на обложку.
— По внукам да. По остальному нет.
Нина Семёновна помолчала секунду, потом кивнула:
— Понятно.
— Чаю хочешь?
— Не, я ненадолго. Забежала только.
— Ну заходи.
Нина Семёновна ушла. Татьяна Ивановна закрыла дверь. Постояла, держа книгу в руках. Потом прошла в гостиную, включила торшер, устроилась на диване.
За окном совсем стемнело. В квартире было тихо.
Она открыла книгу на первой странице.
