Таблетки я обнаружила уже в электричке. Пошарила в сумке, нащупала очки, ключи от дачи, пакет с черешней, которую купила на привокзальном рынке, и поняла: маленькой жёлтой коробочки нет. Той самой, которую я кладу на одно и то же место на кухонной полке уже три года, с тех пор как Семён Аркадьевич сказал мне, что давление надо держать под контролем, иначе оно будет держать меня.
Я сидела у окна, смотрела, как мелькают дачные заборы, слушала, как переговариваются позади меня двое мужчин о каких-то трубах, и думала: вернуться или попросить кого-то из соседей по даче? Но Клавдия Сергеевна из шестого участка сама гипертоник, у неё другие таблетки, не мои. А без своих я уже однажды продержалась выходные и потом чуть не упала в обморок прямо в огороде.
Пришлось возвращаться.
Я вышла на следующей остановке, пересела на встречную электричку и поехала назад в город. В голове крутилась мысль, что Антон с Региной, наверное, уже успели расположиться в квартире по-своему. Антон знал, что я уезжаю на дачу до воскресенья. Знал, что буду поливать смородину, возиться с грядками, читать по вечерам на веранде. Два выходных дня. Всего два дня тишины для себя, которые я позволяла себе раз в месяц, не больше.
Квартира была наша с Борей. Потом стала моя. Потом я пустила Антона с молодой женой, потому что им негде было жить, и это казалось мне само собой разумеющимся. Мать должна помочь. Мать же не бросит.
Электричка качалась. За окном шёл мелкий дождь.
Мне пятьдесят восемь лет. Я работаю бухгалтером на полставки, потому что полную ставку уже не вытягиваю, и огород на даче держу не из любви к земле, а потому что своя картошка и свои огурцы это всё-таки экономия. Я не жалуюсь. Просто объясняю, какая я есть.
Борю я потеряла шесть лет назад. С тех пор живу одна, если не считать Антона и Регины, которые появились в моей жизни два года назад, когда Антон привёл её знакомиться и сказал: «Мам, мы поженились». Не «мы собираемся пожениться», не «познакомься, это Регина, мы встречаемся». Просто: поженились. Поставил перед фактом, как всегда ставил, с детства. Я приняла. Улыбнулась. Поздравила. Накрыла на стол.
Так я устроена. Была устроена.
К подъезду я подошла около половины третьего. Дождь к тому времени перестал, но асфальт был мокрый и пах так, как пахнет только городской асфальт после дождя: немного пылью, немного теплом, немного чем-то железным. Я набрала код на домофоне, поднялась на четвёртый этаж пешком, потому что лифт у нас работает через раз, и у двери поняла, что стараюсь ступать тише. Не знаю зачем. Наверное, не хотела их пугать. Не хотела создавать неловкость.
Такая у меня привычка. Не создавать неловкость.
Ключ я вставила аккуратно. Дверь открыла медленно. В прихожей пахло чем-то чужим, сладковатым, какими-то духами, которые я не покупала. Туфли Регины стояли посреди прихожей, не у стены, а именно посреди, каблуками врозь, так что я чуть не споткнулась. Антоновы кроссовки валялись рядом.
Я прошла мимо кухни. Там что-то шипело на сковородке, и было накурено, хотя я просила не курить в квартире. Просила несколько раз. Мягко, объясняя про запах и про обои. Они кивали. И курили.
Дверь в мою спальню была приоткрыта.
Я остановилась в коридоре, потому что услышала голос Регины. Она говорила, и в её голосе была та особая интонация, которую я научилась замечать за два года. Деловая, немного торопливая, чуть раздражённая, как у человека, который давно всё решил и теперь только излагает план.
— Смотри, какое, — сказала она. — Это же не дешёвка. Это настоящий жемчуг. И камень настоящий.
— Положи, — сказал Антон. Но без нажима. Так говорят, когда не очень-то и против.
— Я просто смотрю. Ты же знаешь, что она это никогда не надевает. Оно лежит и пылится.
Я знала, о чём они говорят. Жемчужное колье с сапфиром в центре. Боря подарил мне его на двадцатилетие нашей свадьбы. Мы тогда долго копили, он долго выбирал, я помню, как он вручил мне коробочку и покраснел, как мальчишка, хотя было ему уже за сорок. Я один раз надела это колье, на его похороны. Больше не надевала. Не могла. Оно лежало в шкатулке в моей спальне, в ящике комода, который всегда был закрыт.
Всегда был закрыт.
— Антош, я серьёзно говорю. Надо думать о будущем. Мы вечно будем так жить, что ли? В её квартире, по её правилам?
— Ну, это же её квартира.
— Пока. — Регина, судя по звуку, поставила что-то на комод. — Ты понимаешь вообще, какое это жильё? Центр города, четыре комнаты. Это деньги, Антон. Большие деньги.
— И что ты предлагаешь.
Не вопрос. Просто слова. Я стояла за дверью и чувствовала, как в ушах начинает шуметь. Не от злости ещё. От какого-то странного спокойствия, очень холодного, которое иногда бывает, когда понимаешь что-то очень важное и ещё не успеваешь почувствовать.
— У неё же давление. И вот этот её участковый всё время говорит, что ей надо наблюдаться, что у неё с головой что-то. Помнишь, она рассказывала?
— Что с головой? У неё всё нормально с головой.
— Антон. — Голос Регины стал тише, увереннее. — Мы живём в её квартире. Она может в любой момент сказать нам: уходите. И мы пойдём куда? К моей маме? Там двушка и сестра с мужем. Ты вообще думаешь об этом?
— Думаю. Но что ты предлагаешь, я не понимаю.
— Я предлагаю поговорить с врачом. С нашим врачом, с Виталиком. Он может написать, что у неё наблюдаются когнитивные нарушения. Не криминал, ничего такого. Просто бумага. Потом заявление о признании ограниченно дееспособной. Это долго, но реально. Квартирный вопрос в семье решается. Она едет на дачу, там ей хорошо, воздух, огород. А квартира переходит под наше управление.
Я слышала, как Антон молчит. Я умею слышать его молчание. Я слышала его молчание, когда он в восемь лет разбил окно и не признавался. Когда в шестнадцать взял деньги из моей сумки и сказал, что нашёл на улице. Когда привёл Регину и не счёл нужным предупредить заранее.
Его молчание всегда означало одно: он уже почти согласился.
— Это же нечестно, — сказал он наконец.
— Конечно нечестно. Но ты честно жил последние тридцать лет?
— Что ты имеешь в виду.
— Я имею в виду, что она тебя всю жизнь держит на коротком поводке. Ты звонишь ей каждый день. Ты бегаешь за лекарствами. Ты сидишь на даче каждые выходные, потому что она одна. Ты взрослый мужик, Антон, тебе тридцать четыре года, и ты до сих пор живёшь как мамин сынок.
— Я не живу как мамин сынок.
— Живёшь. Мы два года уже тут. Она нас терпит, мы её терпим. Это не жизнь. Мне надоело.
— Ладно. — Он помолчал. — Но ты хотя бы убери всё на место до её возвращения. Нечего было лезть в комод.
Вот и всё. Нечего было лезть в комод. Убери на место. Это было его сопротивление. Максимум того, на что хватило моего сына.
Я стояла в коридоре и чувствовала, как у меня немеют пальцы. Не от холода. В квартире было тепло. Просто так бывает, когда что-то внутри перестраивается, как-то перещёлкивает, и становится очень тихо. Не в ушах. В голове.
Я подумала: сколько лет я стараюсь не создавать неловкость.
Я вспомнила, как три месяца назад Регина сказала, что ей не нравится запах моего крема, который я намазываю на ночь. Сказала вскользь, между прочим. Я стала мазать крем только в ванной, с закрытой дверью. Я вспомнила, как Антон в прошлом году попросил меня не смотреть телевизор после десяти вечера, потому что им мешает звук. Я стала надевать наушники. Я вспомнила, как Регина однажды переставила мои тарелки в нижний шкаф, потому что ей так удобнее, и я не сказала ни слова. Просто стала нагибаться каждый раз.
Отношения с взрослыми детьми, говорила мне подруга Тамара, это особая наука. Надо уметь держать дистанцию, говорила она. Надо уметь говорить нет. Я смеялась. Какое нет, это же мой сын.
Я толкнула дверь.
Регина стояла перед зеркалом. Колье было у неё на шее. Моё колье. Боря стоял бы сейчас рядом со мной и не знал бы, что сказать, я это чувствовала так отчётливо, словно он был здесь. Антон сидел на краю моей кровати. На моей кровати. На покрывале, которое я купила ещё с Борей на рынке в Суздале, когда мы ездили туда в отпуск, единственный раз, когда нам удалось уехать вдвоём без Антона.
Они увидели меня одновременно. Регина застыла. Антон встал.
— Мам. — Голос у него был такой, как будто его застали за чем-то совсем мелким. Не за планом выжить мать из квартиры, не за молчаливым согласием с тем, чтобы меня признали ограниченно дееспособной. За мелким. — Мам, ты же на даче.
— Таблетки забыла, — сказала я.
Тишина была очень плотная. Я посмотрела на Регину. На колье. Она всё ещё держала его руками, как будто собиралась снять, но не успела. Или не решила: снимать или нет.
Я подошла к ней. Она была выше меня на полголовы, молодая, с этим своим острым взглядом, который я всегда принимала за ум, а теперь вдруг увидела просто как холод. Я протянула руку.
— Сними, пожалуйста.
— Нина Петровна, я просто…
— Сними.
Она сняла. Положила мне в ладонь. Жемчуг был тёплый от её кожи, и это было неприятно, это прикосновение чужого тепла на Бориных бусинах.
Я сжала колье в кулаке и повернулась к Антону.
Он стоял с таким видом, с каким стоял в детстве, когда знал, что виноват, но ещё не решил: признавать или нет. Взрослый мужчина тридцати четырёх лет с детским лицом, с моими глазами, с Бориным упрямством в линии рта.
— Я всё слышала, — сказала я.
— Мам…
— Всё. С самого начала. Про врача Виталика. Про когнитивные нарушения. Про заявление о дееспособности.
Антон побледнел. Регина не побледнела. Она смотрела на меня с тем же прицельным взглядом, только теперь в нём было ещё что-то. Расчёт: как выйти из положения.
— Нина Петровна, это был просто разговор, — начала она. — Мы просто думали вслух, никто ничего не собирался…
— Помолчи, пожалуйста, — сказала я.
Она замолчала. Я думаю, она ожидала чего угодно, только не этого тона. Потому что тон был новый. Я сама его слышала. Спокойный. Очень ровный. Без дрожи, хотя руки у меня дрожали, я чувствовала это по тому, как жемчуг перекатывался в кулаке.
— Антон, — сказала я. Я смотрела на сына, и мне было его жаль, и это было последнее, что оставалось от прежней меня. Жалость. Тёплая, привычная, слепая жалость матери к человеку, который только что согласился объявить её сумасшедшей. — Ты понимаешь, что произошло?
— Мам, мы просто разговаривали…
— Вы разговаривали о том, как выжить меня из моей квартиры. Из квартиры, где я прожила тридцать лет. Где умер твой отец. Где ты вырос. Вы обсуждали это, пока Регина примеряла колье, которое папа подарил мне на двадцатилетие свадьбы. Я правильно понимаю?
Антон молчал.
— Я правильно понимаю? — повторила я тише.
— Мам, ты не так это…
— Антон. — Я устала слушать начало фраз, которые он не заканчивал. — Мне нужен ответ. Да или нет.
— Это был просто разговор, — сказал он наконец. И в голосе его появилась знакомая нотка. Обиженная. Как будто виновата была я. — Ты не слышала контекста.
— Я слышала достаточно.
Я прошла к комоду. Шкатулка была открыта. Там лежали другие вещи: серёжки с янтарём, которые мне привезла мама из Калининграда, браслет, который я купила себе сама на пятидесятилетие, потому что хотела сделать себе подарок, кольцо с гранатом, которое я никогда не носила, но берегла. Всё это было перебрано. Я видела по тому, как вещи лежали. Не так, как я раскладывала. По-другому.
Я взяла шкатулку. Закрыла её. Убрала в сумку.
— Значит, так, — сказала я. Я стояла посреди своей спальни, в своей квартире, и говорила спокойно, как говорят о вещах, которые уже решены. — Отель «Безусловная материнская любовь» закрывается. Навсегда. У вас есть время до завтрашнего утра, чтобы собрать вещи и освободить квартиру.
Регина открыла рот.
— Нина Петровна, вы серьёзно? Куда нам идти?
— Это не мой вопрос.
— Но у нас нет денег на съём…
— Регина, — сказала я, и она замолчала снова. — Ты только что обсуждала, как признать меня недееспособной. Ты это делала в моей спальне, примеряя мои украшения. Ты думаешь, я буду сейчас решать твои жилищные вопросы?
— Мам. — Антон шагнул ко мне. — Мам, ты не можешь вот так. Я твой сын.
Я посмотрела на него. На его лицо. На мои глаза в его лице. Мне стало так больно, как бывает только с детьми. С людьми, которых ты любила раньше, чем они стали теми, кем стали.
— Именно потому что ты мой сын, — сказала я, — я говорю тебе это прямо. Не через соседей, не через суд, не через врача Виталика. Прямо, в лицо. До завтрашнего утра.
Я вышла из спальни. Взяла с кухонной полки таблетки. Та самая жёлтая коробочка стояла на месте. Я пересчитала их пальцем, убрала в сумку. Накинула куртку. Ключи взяла в руку.
— Нина Петровна, — Регина вышла в коридор. Голос у неё стал другим. Мягче. Чуть просящим. Я уже слышала этот голос раньше, когда ей что-то было нужно. — Давайте поговорим спокойно. Вы нас не так поняли.
— Я вас поняла именно так, — сказала я и открыла входную дверь.
На лестнице пахло чужой едой из соседней квартиры. Я спустилась вниз, вышла на улицу и остановилась на мокром тротуаре.
Вот тут у меня затряслись колени по-настоящему. Я прислонилась к стене дома и почувствовала, что сейчас заплачу. Не от горя. Или от горя, но какого-то другого, не того, к которому я привыкла за шесть лет после Бори. Того, тихого, привычного. Это был другой вид. Острый, как первый глоток очень холодной воды.
Я пошла в сквер. Он был в двух кварталах от нашего дома, маленький, с липами и скамейками. Я иногда ходила туда с книгой, когда хотела побыть одна, что случалось всё реже с тех пор, как в квартире появилась Регина.
Я села на мокрую скамейку. Поняла, что мокрая, встала, подложила сложенный пакет из сумки, села снова.
И заплакала.
Не красиво, не сдержанно. По-настоящему, так, как плачут без свидетелей. С соплями и некрасивым лицом. Плакала о Боре, который не увидел, что стало с его сыном. Плакала о колье, которое теперь лежало в шкатулке в моей сумке, и о том, что оно побывало на чужой шее. Плакала о том, сколько лет я нагибалась за тарелками в нижнем шкафу и не говорила ни слова. Плакала о сыне, которого у меня была всю жизнь и которого, оказывается, не было.
Мимо прошла женщина с собакой. Собака потянулась ко мне носом. Женщина потянула поводок и прошла быстрее. Я этого почти не заметила.
Потом я достала таблетку, запила водой из бутылки, которая всегда у меня в сумке. Посидела ещё. Вытерла лицо бумажной салфеткой, нашла её в кармане куртки, выдохнула.
Небо над сквером было серое, с той мягкой серостью, которая бывает после дождя и перед вечером. Где-то в ветках лип звенела птица. Я не знаю, что за птица. Я никогда не умела их различать по голосу, Боря умел, а я нет.
Я сидела и думала о том, что завтра будет дальше. Антон. Регина. Куда они пойдут. К её маме, наверное, в двушку с сестрой и мужем. Там будет тесно, неудобно, и Антон, возможно, позвонит мне и скажет что-нибудь. Злое или просящее. Я не знала, что скажу в ответ. Но первый раз за долгое время мне не было страшно не знать.
Вот что изменилось. Не злость. Не радость. Просто: не страшно.
Семейный конфликт, который я столько лет пыталась сделать не-конфликтом, оказался конфликтом. И ничего не разрушилось. Небо не упало. Я сижу на скамейке в сквере, у меня в руке пустая бутылка воды, и я жива.
Я встала. Поправила сумку. Пошла на вокзал.
В электричке я сидела у окна и смотрела на то, как город постепенно редеет, как между домами появляется больше неба, как деревья становятся гуще. Я ни о чём не думала. Или думала обо всём сразу, и это было одно и то же.
На даче я приехала уже в сумерках. Отперла калитку, прошла по мокрой траве к крыльцу. Смородина блестела от дождя. Было тихо, только где-то в конце улицы лаяла собака.
Я вошла в дом. Зажгла лампу в кухне. Поставила чайник.
Дача пахла деревом, слегка сыростью, чуть землёй. Это был мой запах. Запах, который я знала двадцать лет. Я сняла куртку, повесила на крючок у двери. Достала шкатулку из сумки и поставила её на полку рядом с книгами. Подумала, что надо будет найти ей другое место. Более надёжное.
Потом я легла, не поев, и довольно быстро заснула. Перед сном у меня мелькнула мысль, что я не знаю, как буду жить дальше. Одна в четырёхкомнатной квартире. Без Антона. Без привычки быть нужной каждый день.
Мысль мелькнула и не стала страхом. Осталась просто мыслью.
Утром я проснулась рано. Небо в окне было чистое, после дождя выстиранное. Трава ещё блестела. Птицы шумели вовсю, и среди них я снова не смогла различить ту, что пела вчера в сквере.
Я выпила чай, съела хлеб с вареньем, которое сварила сама из прошлогодней смородины, и поняла, что надо ехать. Посмотреть. Убедиться.
Или не убеждаться. Просто взять квартиру обратно.
В город я добралась к одиннадцати. Поднялась пешком, потому что лифт снова не работал. Открыла дверь.
В прихожей не было туфель Регины. Не было кроссовок Антона. Была тишина и запах. Тот самый, сладковатый, чужой запах духов, который я так и не смогла назвать приятным. Но он уже рассеивался.
Я прошла по квартире. На кухне была вымыта посуда, это меня удивило. На столе лежали ключи. Просто ключи, без записки. Один ключ от входной двери, один от почтового ящика.
Я взяла их в руку. Потом положила в ящик комода в прихожей.
Прошла в спальню. Покрывало было поправлено. Комод закрыт. Всё на месте. Всё как будто нетронуто, только я знала, что это не так, и это знание тихо лежало где-то внутри, не острое больше, просто факт.
Я открыла окно. В комнату вошёл апрельский воздух с запахом города и где-то чуть-чуть с запахом весенних деревьев из сквера. Я постояла, держась за подоконник, смотрела вниз на улицу.
Потом пошла на кухню.
На полке у меня стояли чашки. Обычные, повседневные, немного разномастные, которыми пользовалась каждый день. И была одна чашка, которую я хранила отдельно, в шкафу за стеклом. Фарфоровая, с синими цветами по краю, тонкая, почти прозрачная на просвет. Мне её подарила подруга Тамара лет десять назад. Я берегла её для гостей.
Гости бывали редко. Чашка стояла за стеклом.
Я открыла шкаф. Достала чашку. Поставила на стол.
Насыпала кофе в турку. Настоящий, молотый, который тоже берегла: на каждый день обходилась растворимым. Поставила турку на огонь. Следила, как поднимается пена, убрала с огня вовремя.
Налила в фарфоровую чашку с синими цветами.
Села за стол.
Пила кофе медленно. Смотрела в окно на апрельское небо. Думала о том, что надо позвонить в управляющую компанию насчёт замены замка. Что надо разобрать шкаф в комнате, где жили Антон и Регина, и проветрить. Что можно позвонить Тамаре и рассказать ей всё, а можно не рассказывать пока, просто услышать её голос.
Думала о том, что в квартире теперь четыре комнаты, и во всех я могу смотреть телевизор после десяти вечера. Что могу мазать крем, где хочу и когда хочу. Что могу переставить тарелки назад на верхнюю полку.
Кофе был горячим и немного горьким. Чашка тонкая, почти невесомая. Я держала её двумя руками.
За два года я ни разу не выпила из этой чашки.
— Ну здравствуй, — сказала я вслух.
Не Боре. Не Антону. Не прошлому.
Себе.
Телефон лежал на столе. Экран был тёмный. Ни одного сообщения с вечера. Я не знала, хорошо это или плохо, и решила, что пока не важно.
Мать и сын. Невестка и свекровь. Как перестать быть удобной. Как сказать нет родственникам. Я не читала статей на эти темы. Я просто жила и думала, что справляюсь. Что всё идёт как надо. Что терпение это добродетель и что в семейном конфликте всегда виноваты двое.
Может быть, я тоже виновата. Может быть, я слишком долго делала вид, что всё хорошо. Слишком долго нагибалась за тарелками и надевала наушники. Слишком долго соглашалась на то, чтобы меня делали всё меньше.
Жизнь после пятидесяти, говорят, начинается заново. Я всегда смеялась над этим. Слишком красивая фраза для слишком сложной вещи.
Но кофе в фарфоровой чашке. Апрельское небо. Тишина.
Что-то в этом всё-таки было.
Телефон вибрировал. Я посмотрела: Антон.
Я взяла трубку. Поставила чашку на стол. Подождала секунду.
— Да.
— Мам. — Голос у него был тихий. Я не могла понять: это стыд или просто усталость. — Мы уехали. Ключи оставили на столе.
— Я видела.
— Мам, я хочу…
Я ждала. За окном пролетел голубь, сел на карниз соседнего дома, улетел.
— Мам, я хочу, чтобы ты знала, что я не… что я бы не дал ей это сделать. С врачом, со всем этим. Это был просто её разговор, я бы не…
Я слушала. Я думала о том, что он, возможно, говорит правду. Что, возможно, он действительно не дал бы. Что, возможно, разница между «не дал бы» и «попросил только убрать на место» огромная, но понять её из этого телефонного разговора невозможно.
— Антон, — сказала я. Спокойно. Без злости. Злость прошла ночью в электричке, где-то между городом и дачей. Осталось что-то другое. Что-то, у чего пока не было названия. — Нам надо поговорить. Но не сегодня. Сегодня мне нужно побыть одной.
— Хорошо, — сказал он. Пауза. — Ты как?
— Пью кофе.
— Мам…
— Антон. — Я взяла чашку снова. Она была чуть теплее, чем моя рука. — Позвони мне через неделю. Я отвечу.
Я положила трубку.
Допила кофе. Он уже остыл, но всё равно был хорош.
Женская мудрость, говорила мне мама, это не знать больше других. Это знать, когда остановиться. Мама была небольшого роста, говорила мало, и всё, что она говорила, оказывалось правдой только потом, через годы.
Я вымыла чашку. Поставила её не за стекло, а на полку. Рядом с обычными.
Надела куртку. Взяла ключи. Свои ключи.
Подошла к двери. Остановилась.
Обернулась и посмотрела на квартиру. На коридор с крючками, где теперь висела только моя куртка. На кухню, где на полке стояла фарфоровая чашка с синими цветами. На солнечный прямоугольник от окна на полу в комнате.
— Теперь разберёмся, — сказала я.
И вышла.
