— Нина Васильевна, вы опять не допили чай. Вы понимаете, что вам нужно успокоиться? После всего, что случилось?
Тамара стояла в дверях кухни и смотрела на меня так, как смотрят на маленького ребёнка, который не хочет есть кашу. Руки скрещены на груди, голова чуть наклонена, в голосе эта особая, нажимающая мягкость, от которой хочется встать и выйти из комнаты.
— Я допью, — сказала я. — Просто остыл.
— Так я подогрею. — Она уже шла к столу.
— Не надо. Я сама.
Она остановилась. Посмотрела на меня ещё секунду и вышла. Я взяла кружку, понюхала. Чай как чай. Ромашка с чем-то ещё, что я не могла точно определить. Они заваривали его сами, не спрашивая меня. Говорили, что это успокаивает. Что мне сейчас нужен покой.
Покой. Как будто покой — это то, что заваривают в кружке и подают с утра.
Я поставила чай на подоконник и налила себе воды из-под крана.
***
Меня зовут Нина Васильевна Корнеева. Мне пятьдесят восемь лет. Три месяца назад я похоронила мужа. Виктор умер внезапно, в апреле, прямо на работе. Сердце. Врачи сказали, что он не мучился, что это было быстро. Я не знаю, должно ли это было мне помочь. Наверное, нет.
Мы прожили вместе тридцать два года. У нас есть сын Андрей, ему тридцать лет, он живёт в Германии уже шесть лет. Работает инженером, у него там своя жизнь, своя квартира, своя девушка. Он приезжал на похороны, пробыл две недели и уехал обратно. Перед отъездом долго извинялся, говорил, что не может взять больше отпуска, что приедет в августе, что будет звонить каждый день. Звонит. Почти каждый день. Это хорошо.
Квартира у нас большая. Была большая. Три комнаты, девятый этаж, вид на парк. Виктор получил её ещё от завода, давно, в другие времена. Потом мы делали ремонт, несколько раз. Последний раз три года назад. Я сама выбирала обои в спальне, долго выбирала, ездила по магазинам. Виктор ворчал, что я затяну это до следующего ремонта.
Теперь в этой квартире живём мы трое. Я, свекровь Раиса Петровна и золовка Тамара, сестра Виктора. Они переехали через неделю после похорон. Сказали, что не могут оставить меня одну. Что им самим плохо и что вместе легче. Что так принято. Раиса Петровна говорила это со слезами на глазах, и я не нашла в себе сил сказать нет.
Зря.
***
Тамара младше меня на четыре года. Она никогда не была замужем, живёт одна в однушке на другом конце города. Работает бухгалтером в какой-то небольшой фирме. Мы с ней никогда не были близки. Не ссорились, но и не дружили. Виктор её любил, говорил, что она трудный человек, но добрый в душе. Я принимала это как данность.
Раиса Петровна ей семьдесят четыре года. Маленькая, плотная, с очень прямой спиной. Она всегда умела занять собой всё пространство в комнате, даже не повышая голоса. Когда-то давно я боялась её. Потом просто держала дистанцию. Виктор между нами лавировал всю жизнь, умело и без видимых усилий. Теперь лавировать некому.
Первые недели я почти ничего не замечала. Горе занимало столько места внутри, что на наблюдения не оставалось сил. Я ходила по квартире, как сомнамбула, сидела подолгу у окна, иногда готовила что-то механически, ела без вкуса.
Они были рядом. Варили еду, убирали, говорили тихими голосами. Это казалось заботой.
Чай появился примерно на третьей неделе. Раиса Петровна принесла пакет с травами, сказала, что это особый сбор, что ей выписал знакомый врач, что он снимает нервное напряжение и помогает спать. Я пила. Сначала по вечерам, потом по утрам тоже. Сон действительно стал крепче. Я думала, что это хорошо.
Примерно через месяц я заметила, что стала другой. Не сразу заметила. Постепенно.
Я стала медленнее думать. Не тупее, нет. Просто мысли двигались как будто через что-то густое, вязкое. Я начинала фразу и забывала, куда она должна была прийти. Я смотрела в окно и не понимала, сколько времени прошло. Час или десять минут.
Я стала реже звонить Андрею первой. Раньше я звонила ему каждый день. Теперь ждала, когда он позвонит сам. Когда он звонил, я говорила, что всё хорошо, что Раиса Петровна и Тамара очень помогают. Он казался доволен.
Я стала соглашаться. Это самое странное. Я вообще-то человек с мнением, всю жизнь. Я работала учителем русского языка тридцать лет, у меня не было проблем с тем, чтобы сказать нет или возразить. А тут вдруг стала соглашаться со всем. Тамара говорила: «Нина Васильевна, давайте я сама схожу в магазин, вам незачем выходить». Я кивала. Раиса Петровна говорила: «Зачем вам встречаться с подругами, вы же так устаёте от людей». Я кивала.
Однажды Зоя, моя подруга, позвонила и спросила, почему я не отвечаю на сообщения. Я посмотрела в телефон. Там было семь сообщений за две недели. Я их не видела. Точнее, видела, но каждый раз думала, что отвечу позже, и не отвечала.
— Нина, с тобой всё в порядке? — спросила Зоя.
— Да, всё хорошо, — сказала я. — Просто устаю.
Она помолчала.
— Ты голос какой-то странный.
— Нормальный голос.
— Нина, давай встретимся.
— Давай, — сказала я. — Как-нибудь.
«Как-нибудь» так и не наступало три недели. Тамара всякий раз находила причину, почему мне не стоит выходить. То погода плохая, то я плохо выгляжу, то лучше отдохнуть.
***
Всё изменилось в одну ночь. В обычную июльскую ночь, когда я встала попить воды.
Была почти половина второго. Я вышла из спальни в коридор и услышала голоса из кухни. Дверь была прикрыта, но не плотно. Раиса Петровна и Тамара разговаривали вполголоса. Я хотела войти, но что-то остановило меня. Не сразу поняла что. Потом поняла. Тон. Не сонный, не тихий. Деловой. Сосредоточенный.
Я замерла у стены.
— Он сказал, что можно делать в следующий вторник, — говорила Тамара.
— А документы? — Голос Раисы Петровны.
— Он сам оформит. Говорит, у него всё готово. Заключение напишет по форме, там несложно. Главное, чтобы она была вялая. Ты ей сегодня добавляла?
— Добавляла. Две.
— Надо три. Он сказал, что при трёх она вообще ничего не поймёт. Будет сидеть и кивать.
Я прижалась спиной к стене.
— Мне всё равно не нравится, — сказала Раиса Петровна, но как-то без убеждения. — Если Андрей узнает.
— Андрей далеко. К тому времени, как он узнает, всё уже будет оформлено. Ты же понимаешь, что дорогу назад там нет. Как только её туда оформят, она уже не выйдет.
— Место хорошее?
— Нормальное. Не санаторий, конечно. Но там и не надо санаторий. Главное, что закрытое и далеко. Она там никому звонить не будет.
Молчание. Потом звук чайника.
— А квартиру когда? — спросила Раиса Петровна.
— Как только её туда определят. Дня через три-четыре можно будет оформлять. Нотариус уже в курсе, он свой. Говорит, всё чисто сделаем, не подкопаешься.
— На нас двоих?
— На нас двоих. Поровну. Как договорились.
Снова молчание. Я слышала, как Раиса Петровна медленно ходит по кухне.
— А если она заартачится? В тот день?
— Не заартачится. Геннадий Михайлович умеет разговаривать с такими. Он скажет ей, что это временно, что для восстановления, что все так делают. Она же вялая будет, ты сама понимаешь. И потом, он со справкой придёт. Официально всё.
— Геннадий Михайлович это тот, который с лицензией?
— Да. Но лицензия у него сейчас на ниточке. Вот он и берётся за такое. Деньги хорошие.
Я не двигалась. Я стояла у стены, и у меня было очень ясное, странно ясное ощущение того, что происходит. Никакого тумана. Никакой вязкости. Только ясность. Холодная и очень точная.
Они подмешивают мне что-то в чай. Они пригласили психиатра с купленной совестью, который напишет заключение о моей недееспособности. Меня хотят запереть в закрытом интернате для пожилых. А квартиру переоформить на себя.
Я простояла ещё минуты три. Потом тихо прошла на кухню, налила воды, сказала:
— Не спится что-то.
Они замолчали. Тамара смотрела на меня. Раиса Петровна взяла свою кружку.
— Ложитесь, Нина Васильевна, — сказала Тамара ровным голосом. — Вам отдыхать надо.
— Да, — сказала я. — Пойду.
Я ушла в спальню. Легла. Закрыла глаза.
Чай я больше не буду пить. Это первое.
Зоя. Это второе.
Всё остальное потом.
***
Зоя Игнатьева — мой старый друг. Мы знакомы тридцать пять лет. Она была юристом всю жизнь, сейчас на пенсии, но практику не бросила, ведёт несколько дел в год, консультирует. Зоя человек с головой как компьютер и с характером как хорошо закалённый металл. Гнётся, но не ломается. Именно за это я её и люблю.
Утром я встала как обычно. Вышла на кухню. Тамара уже сидела там с кружкой, Раиса Петровна что-то готовила. Всё как всегда. Они смотрели на меня привычно, без тревоги. Значит, ночью не заметили, что я стояла у двери.
— Доброе утро, — сказала я.
— Доброе, — сказала Тамара. — Чай заварен, горячий.
— Спасибо, — сказала я. — Что-то не хочется чай. Голова немного болит. Лучше просто воды.
Тамара слегка нахмурилась.
— Вам нужно пить травяной. Он помогает.
— Может, позже, — сказала я. — После завтрака.
Она не стала настаивать. Я съела кашу, посмотрела в окно, сказала, что хочу пройтись по квартире, и ушла к себе.
В спальне я взяла телефон и написала Зое сообщение. Коротко, без объяснений: «Зоя, мне нужна твоя помощь. Срочно. Позвони, когда одна».
Она ответила через двадцать минут. Я тогда сидела на диване и делала вид, что читаю книгу.
— Нина, что случилось? — сразу спросила она.
— Не по телефону. Мне нужно к тебе приехать. Сегодня, если можешь.
— Могу. В час тебе удобно?
— Да.
— Как ты доберёшься?
— Такси возьму.
Пауза.
— Тебя отпустят?
Странный вопрос. Но правильный.
— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я. — Я скажу, что еду к врачу.
— Хорошо, — сказала Зоя тихо. — Жду.
В половине первого я вышла из спальни уже одетая. Тамара стояла в коридоре, увидела меня с сумкой и приподняла брови.
— Вы куда?
— К врачу. Голова болит, я же говорила. Запись была.
— К какому врачу? — В голосе появился тот самый контролирующий оттенок, который я уже хорошо знала.
— К неврологу. Давняя запись.
— Я могу вас отвезти.
— Не нужно. Я возьму такси. Мне надо привыкать выходить одной. — Я чуть улыбнулась. — Нельзя же сидеть дома вечно.
Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула.
— Ну, как хотите. Долго будете?
— Часа два, наверное. Не ждите с обедом.
Я вышла. В лифте почувствовала, как отпускает что-то сжатое в груди. Просто потому что я одна и двери закрыты.
***
Зоя живёт в пятиэтажке в тихом квартале. У неё небольшая квартира, но уютная. Много книг, старые кресла, кот по имени Президент, который никого не признаёт, кроме неё.
Я позвонила в дверь. Она открыла сразу, как будто стояла у двери.
Посмотрела на меня. Долго.
— Нина, ты на себя не похожа.
— Знаю, — сказала я. — Можно войти?
Мы сели на кухне. Президент запрыгнул на подоконник и повернулся к нам спиной. Зоя заварила нормальный кофе, поставила передо мной чашку и сказала:
— Рассказывай. Всё и по порядку.
Я рассказывала минут двадцать. Зоя не перебивала. Слушала очень внимательно, иногда что-то записывала в маленький блокнот. Когда я закончила, она молчала ещё с минуту.
— Чай ты больше не пьёшь?
— С сегодняшнего утра нет.
— Правильно. — Она постучала пальцем по столу. — Нина, я хочу, чтобы ты понимала. Если всё, что ты слышала, правда, то это серьёзно. Очень серьёзно. Это не просто попытка тебя обмануть. Это уголовная статья. Несколько статей.
— Я понимаю.
— Но чтобы что-то сделать, нужны доказательства. Слова ничего не стоят. Тем более что они могут сказать, что ты это придумала. Что у тебя с головой нелады после горя. — Она смотрела на меня прямо. — Понимаешь?
— Понимаю. Именно поэтому я здесь.
Зоя кивнула.
— Тогда слушай. Нам нужно сделать несколько вещей. И сделать их быстро, до этого вторника. Сколько сегодня?
— Четверг.
— Значит, пять дней. — Она снова постучала пальцем. — Первое. Независимая психиатрическая экспертиза. Не государственная, частная клиника. Мне нужно, чтобы ты получила официальное заключение о своей дееспособности. Белое на чёрном.
— Хорошо.
— Второе. Анализ крови на токсикологию. Если они тебе что-то подмешивали, это ещё может быть в крови. Зависит от препарата. Но попробовать надо. Сегодня же.
— Сегодня?
— Нина, сегодня. Ты сегодня не пила их чай. Но если ты пила вчера, вещество ещё может быть в крови. Завтра уже может не остаться.
Я кивнула.
— Третье. Квартира. — Зоя посмотрела на меня очень внимательно. — Ты говорила, что квартира оформлена на тебя?
— На меня. Виктор до ремонта переоформил.
— Хорошо. Нам нужно сделать дарственную на Андрея. Сегодня или завтра. Я знаю нотариуса, она сделает срочно. Как только квартира перейдёт к Андрею, они не смогут её взять, даже если у них будет поддельное заключение.
Я помолчала.
— Андрей не знает ничего.
— Нужно ему рассказать.
— Он будет звонить, требовать объяснений, приедет…
— Нина. — Зоя положила руку на мой стол. — Андрей должен знать. Это его мать.
Я смотрела в окно. Там была берёза. Листья уже подсыхали по краям, хотя до осени ещё было далеко.
— Хорошо, — сказала я. — Я ему позвоню. Вечером.
— Четвёртое. Запись. — Зоя встала и вышла в комнату. Вернулась с небольшим прибором, похожим на брелок. — Это диктофон. Маленький. Я тебе его отдам. И ещё камера. Крошечная, вешается на книжную полку или куда угодно. Когда они приведут этого своего Геннадия Михайловича, нам нужна запись разговора.
— А если они заметят?
— Не заметят. — Она помолчала. — Нина, у тебя хватит сил сыграть роль? Казаться такой же вялой и покладистой, как прежде? До вторника.
Я подумала.
— Хватит.
— Точно?
— Зоя. — Я посмотрела на неё. — Я тридцать лет держала в руках тридцать пятиклассников одновременно. Хватит.
Она чуть улыбнулась. Первый раз за этот разговор.
— Тогда работаем.
***
Кровь мы сдали в тот же день. Лаборатория была в двух кварталах от Зои. Небольшая частная клиника с длинным непроизносимым названием. Там сидела молодая женщина в белом халате, взяла кровь быстро и профессионально, сказала, что результаты токсикологического скрининга будут через двое суток.
— Через двое суток, — повторила я в коридоре. — Это суббота.
— Нормально, — сказала Зоя. — До вторника успеем.
Психиатр принял нас в пятницу утром. Зоя договорилась ещё из лаборатории, прямо с телефона. Клиника называлась «Меридиан», располагалась на третьем этаже обычной жилой пятиэтажки. Врача звали Константин Вячеславович. Немолодой, лет шестидесяти пяти, с очень спокойными и умными глазами.
Он разговаривал со мной часа полтора. Не в смысле тестов и вопросников, хотя и это тоже было. Просто разговаривал. О разном. О Викторе. О работе. О том, как я провожу время. Что читаю. Что помню. Что планирую.
Я отвечала чётко. Голова была ясная. Уже второй день без чая, и я чувствовала разницу — как будто вату вынули из-за ушей.
В конце Константин Вячеславович сложил руки перед собой и сказал:
— Нина Васильевна, у вас нормальная реакция на тяжёлую потерю. Есть признаки тревожности, это объяснимо. Никаких оснований для каких-либо сомнений в вашей дееспособности нет и близко. Вы — дееспособный человек с полностью сохранной когнитивной функцией.
— Мне нужно это письменно, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Потом на Зою.
— Я понимаю, — сказал он.
— Вам не нужно ничего объяснять, — добавила Зоя. — Просто официальное заключение. С печатью, с подписью.
— Будет готово сегодня к шести вечера, — сказал он. — Я попрошу свою коллегу тоже подписать. Двойная подпись надёжнее.
Я встала и протянула руку.
— Спасибо вам.
Он пожал мою руку.
— Берегите себя, — сказал он просто.
***
Нотариус, к которой мы поехали в пятницу после обеда, оказалась женщиной лет сорока пяти с очень деловым видом и короткой стрижкой. Зоя её явно хорошо знала. Они обнялись в коридоре, перекинулись несколькими словами, и уже через десять минут мы сидели в кабинете.
— Значит, дарственная на сына, — сказала нотариус, перелистывая мои документы. — Андрей Викторович Корнеев, гражданство российское, проживает в Германии. Его присутствие не обязательно. Только ваше.
— Он знает, — сказала я. — Я ему вчера позвонила.
Андрей ответил на мой звонок сразу. Я рассказала ему всё, спокойно, без лишних слов. Он молчал так долго, что я думала, связь прервалась. Потом сказал:
— Мама, я сейчас беру билет.
— Не надо, — сказала я.
— Как не надо?!
— Андрей. Если ты приедешь сейчас, они испугаются и отступят. Временно. А потом всё равно сделают, когда ты уедешь. Мне нужно, чтобы они довели это до конца. При свидетелях. Понимаешь?
Долгое молчание.
— Мама, ты понимаешь, что это опасно?
— Понимаю. Зоя рядом. Всё продумано. Я тебе каждый день буду звонить.
— Каждый день, — повторил он.
— Каждый день. Утром. Обещаю.
Он долго молчал.
— Ладно, — сказал наконец. — Но если что-то пойдёт не так, я прилетаю немедленно. Ты слышишь?
— Слышу, — сказала я. — Спасибо тебе.
— Мама, за что спасибо?
— Просто спасибо.
Дарственную оформили за час. Нотариус объяснила, что с момента подписания квартира юридически принадлежит Андрею, и никакое последующее заключение о недееспособности не может автоматически отменить эту сделку. Особенно если на момент подписания есть независимое психиатрическое заключение.
— Они могут попробовать оспорить в суде, — сказала она. — Но это долго, дорого и практически бесперспективно при таких документах.
— Хорошо, — сказала я.
Мы вышли на улицу. Был тёплый июльский вечер. Где-то рядом поливали газон, пахло мокрой травой.
— Как ты? — спросила Зоя.
— Нормально, — сказала я. — По-настоящему нормально. Наверное, первый раз за три месяца.
Она взяла меня под руку.
— Ещё два дня, Нина. Держись.
***
В субботу утром я вернулась домой с заключением психиатра в сумке, с дарственной и с результатами анализов, которые Зоя получила раньше меня и переслала на телефон.
Токсикологический скрининг обнаружил следы транквилизатора в крови. Препарат назывался сложно, я запомнила только часть слова. Зоя сказала, что это мощное успокоительное, которое выписывается строго по рецепту, в малых дозах применяется в психиатрии, в больших дозах вызывает заторможенность, ухудшение памяти, снижение воли.
— Снижение воли, — повторила я, когда читала это на телефоне.
Именно это со мной и было. Именно это слово — «снижение воли». Когда человек знает, что надо сказать нет, но говорит да. Не потому что боится, не потому что не понимает. А потому что сил на сопротивление нет. Как будто мотор есть, но передачи нет.
Я стояла в прихожей и слышала, как Тамара гремит посудой на кухне. Обычный звук. Обычное утро. Я сняла пальто, повесила, пошла на кухню.
— Вот и вы, — сказала Тамара. — Где были с утра пораньше?
— Гуляла. Не спалось.
— Чай уже готов. Горячий.
— Не хочу, — сказала я. — Кофе лучше сделаю.
Она посмотрела на меня. Что-то в её взгляде было. Не беспокойство, нет. Что-то другое. Расчёт, наверное. Она оценивала, насколько я изменилась. Насколько меньше принимаю чай.
— Кофе вам вредно, — сказала она.
— Мне уже пятьдесят восемь лет, — сказала я. — Я как-нибудь сама решу, что мне вредно.
Я сказала это ровно, без резкости. Но она всё равно чуть удивилась. Я заметила. Поставила чайник и пошла к себе.
В воскресенье я установила камеру. Зоя объяснила, как. Маленький прибор размером с ластик прятался среди книг на полке в гостиной. Именно там Тамара обычно принимала гостей. Там же, скорее всего, должен был появиться Геннадий Михайлович.
Диктофон я положила в карман кардигана. Маленький, плоский, как флешка. Зоя сказала, что записывает восемь часов без остановки.
В воскресенье вечером Тамара сказала:
— Нина Васильевна, завтра к нам придёт один знакомый врач. Хороший специалист. Он занимается реабилитацией после потери близких. Это не страшно, просто разговор.
Я посмотрела на неё.
— Спасибо, — сказала я. — Я постараюсь быть дома.
Она явно ожидала другого ответа. Уточняющих вопросов, сопротивления, хоть чего-нибудь. Я не дала ничего.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Часа в три.
— Хорошо, — сказала я.
Ночью я написала Зое: «Завтра в три. Будь готова».
Она ответила через минуту: «Готова. Позвоню участковому инспектору, которого знаю. Будем ждать за углом. Как договорились».
Я положила телефон. Посмотрела в потолок.
Мне не было плохо. Не было ни тревоги, ни дрожи. Было что-то похожее на внутреннюю тишину. Такую бывает перед ответственным делом, которое ты готовила долго и хорошо. Я знала это чувство. Оно бывало перед открытыми уроками, перед разговорами с трудными родителями. Перед всем тем, что требовало и выдержки, и ума одновременно.
Я умела это делать. Я вспомнила, что умею.
***
Понедельник начался медленно. С утра было тихо. Раиса Петровна почти не выходила из своей комнаты. Тамара что-то писала за ноутбуком. Я сидела с книгой и делала вид, что читаю.
В половине третьего позвонил домофон.
Тамара встала, нажала кнопку. Я услышала её голос:
— Поднимайтесь, третий этаж.
Она пришла в гостиную.
— Нина Васильевна, врач пришёл. Идите сюда.
Я вышла из спальни. Диктофон был в кармане. Камера стояла на полке среди томов Толстого и Тургенева.
Дверь открылась. Вошёл мужчина лет пятидесяти пяти. Среднего роста, полноватый, в очках, в тёмном пиджаке. Лицо какое-то незапоминающееся. Такие лица бывают у людей, которые привыкли не выделяться.
— Геннадий Михайлович, — представился он и протянул руку.
Я пожала.
— Нина Васильевна.
— Да, я знаю. — Он улыбнулся. — Мне о вас рассказывали. Садитесь, пожалуйста.
Мы сели в гостиной. Тамара устроилась чуть в стороне, на краю дивана. Раиса Петровна осталась стоять у двери.
Геннадий Михайлович положил на стол папку.
— Нина Васильевна, я работаю с людьми, которые переживают тяжёлые периоды жизни. Потеря близкого человека, стресс, изменение привычного уклада… Это всё очень серьёзно. Иногда люди не замечают, что им нужна помощь.
— Я замечаю, — сказала я.
Он чуть приостановился.
— Это хорошо. Значит, мы сможем поговорить откровенно. — Он открыл папку. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Простых вопросов. Это стандартная процедура.
— Конечно, — сказала я.
Он начал задавать вопросы. Стандартные для психиатрического осмотра. Я отвечала чётко, спокойно, правильно. Он явно не ожидал такой чёткости. Тамара за его спиной смотрела на меня с нарастающим напряжением.
После пятнадцати минут вопросов он закрыл папку.
— Нина Васильевна, я хочу поговорить с вами честно. — Тон изменился. Стал другим. Более жёстким. — Ваши родственницы обеспокоены вашим состоянием. Это видно. И я, как специалист, должен вам сказать, что иногда человек не может объективно оценить своё состояние. Это не его вина. Это особенность таких состояний.
— Каких состояний? — спросила я.
— Состояний после тяжёлой утраты. С элементами когнитивных нарушений.
— Когнитивных нарушений, — повторила я.
— Да. — Он говорил спокойно, почти мягко. Опытный человек. — Я думаю, что вам нужна помощь. Серьёзная, профессиональная помощь. Не просто беседы. Специализированный уход, в специализированном учреждении. На время.
— На время, — сказала я.
— Для восстановления. — Он раскрыл папку снова. — У меня есть с собой документы. Это стандартная процедура добровольного помещения на реабилитацию. Если вы подпишете…
— Геннадий Михайлович, — сказала я, — подождите.
Он остановился.
— Я хочу понять правильно. Вы говорите, что у меня есть когнитивные нарушения?
— Это моё профессиональное мнение.
— На основании пятнадцати минут разговора?
— На основании беседы и информации, предоставленной родственниками.
— А если я откажусь подписывать?
Он помолчал. Потом его лицо стало другим. Ненамного, но я увидела.
— Нина Васильевна, у меня есть право оформить принудительную госпитализацию, если я считаю, что человек представляет угрозу для себя.
— Я угрозу для себя представляю?
— Я этого не исключаю.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Тамара за его спиной чуть подалась вперёд.
— Геннадий Михайлович, — сказала я, — у вас есть заключение уже написанное? Или вы его будете писать сейчас?
Он чуть прищурился.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что заключение о недееспособности пишется не за пятнадцать минут и не одним специалистом. Я это знаю. И вы это знаете.
Молчание.
— Тамара, — сказал он, не оборачиваясь, — вы говорили, что она…
— Говорила, — сказала Тамара резко. — Это не важно. Геннадий Михайлович, подписывайте что нужно, мы разберёмся.
— Погодите, — сказал он, и в его голосе появилась раздражённость. — Она не такая, как вы описывали.
— Потому что они ей чай не давали последние дни! — Раиса Петровна вдруг подала голос от двери. — Тамара, я говорила тебе, надо было добавить ещё вчера!
Тишина.
Идеальная тишина.
Именно это мне и было нужно.
— Раиса Петровна, — сказала я совершенно спокойно, — вы только что сказали, что добавляли что-то в мой чай. Я правильно поняла?
Она осеклась. Поняла. Но слово не воробей.
— Это успокоительное, — сказала Тамара быстро. — Полностью безвредное. Для её же блага.
— Без моего ведома и согласия, — сказала я. — И без рецепта, я полагаю?
— Нина Васильевна, — начал Геннадий Михайлович другим тоном, — давайте без лишней драматизации…
— Тамара, — перебила я, — вы хотите переоформить мою квартиру на себя и на Раису Петровну. Вы договорились с нотариусом. Меня планировали отправить в закрытое учреждение для пожилых. Это так?
— Что за чушь! — Тамара встала.
— Вы об этом говорили в ночь с воскресенья на понедельник. На кухне. В половине второго. Я стояла у двери.
— Ты ничего не слышала. Ты в таком состоянии, что…
— Тамара. — Я посмотрела на неё. — У меня есть запись этого разговора. И запись нашей сегодняшней беседы. И результаты токсикологии. И заключение независимого психиатра о моей полной дееспособности, выданное в пятницу. И оформленная дарственная на квартиру, которая вчера перешла к моему сыну.
Она смотрела на меня так, как смотрит человек, который только что наступил на пустое место там, где ожидал твёрдую почву.
— Этого не может быть, — сказала она наконец.
— И ещё одно, — сказала я.
Я достала телефон и написала одно слово в переписке с Зоей: «Сейчас».
Через две минуты раздался звонок в дверь.
***
Зоя вошла первой. За ней двое полицейских. Молодые, серьёзные. Участковый инспектор Евгений Дмитриевич, которого Зоя знала давно.
— Добрый день, — сказал Евгений Дмитриевич. — Мне сообщили, что здесь потребуется наше присутствие.
Геннадий Михайлович встал. Потом почему-то снова сел. Потом встал опять.
— Я врач, — сказал он. — Я пришёл на консультацию.
— Это мы уточним, — сказал Евгений Дмитриевич.
Зоя подошла ко мне. Взяла за руку. Посмотрела в глаза.
— Всё хорошо? — тихо спросила она.
— Всё хорошо, — сказала я.
Она кивнула и развернулась к полицейским.
— Я юрист Игнатьева, представляю интересы Нины Васильевны Корнеевой. У меня имеются следующие документы. — Она раскрыла папку. — Заключение независимой психиатрической экспертизы о полной дееспособности Корнеевой. Результаты токсикологического анализа крови, подтверждающие наличие следов сильнодействующего препарата, применявшегося без ведома пациентки. Запись ночного разговора между гражданками, назову их пока так. И запись сегодняшней беседы, включая прямое признание о подмешивании препарата.
Она говорила ровно, почти без интонаций. Юридический голос. Я слышала его раньше, когда она объясняла мне что-то по работе. Этот голос означал, что она в своей стихии.
Тамара что-то сказала. Я не сразу расслышала что. Что-то про ошибку, про недоразумение.
Раиса Петровна молчала. Она стояла у стены и смотрела на меня. Взгляд у неё был странный. Не злой, не испуганный. Растерянный, что ли. Я вдруг подумала, что она, возможно, не вполне понимала, во что ввязалась. Что Тамара могла вести её за собой так же, как они вели меня. Но эту мысль я отложила в сторону. Время для таких мыслей потом.
Геннадий Михайлович разговаривал с полицейскими. Я не слушала, о чём именно. Я вдруг устала. Не физически. Просто что-то, что держало меня в напряжении последние пять дней, разжалось. Как пружина, которую долго сжимали.
Зоя обернулась.
— Нина, тебе надо сесть.
— Я стою нормально.
— Садись всё равно.
Я села. На тот же диван, где минуту назад сидел Геннадий Михайлович. Я смотрела на то, что происходило в моей гостиной. Полицейские что-то записывали. Тамара уже другим тоном разговаривала с Зоей, что-то объясняла. Раиса Петровна по-прежнему стояла у стены.
Я не чувствовала торжества. Я вообще не очень понимала, что чувствую.
Евгений Дмитриевич подошёл ко мне.
— Нина Васильевна, вам нужно будет написать заявление. Мы сейчас попросим всех пройти в отделение для дачи объяснений. Вам потребоваться ехать с нами?
— Нет, — сказала Зоя раньше, чем я успела ответить. — Нина Васильевна предоставит показания завтра, официально. Сегодня она останется дома. У неё есть все документы, все записи. Мы всё передадим.
— Хорошо, — сказал он.
Уходили они долго. Тамара в дверях обернулась.
— Нина, ты понимаешь, что это ошибка? Мы хотели тебе помочь. Мы переживали за тебя.
Я посмотрела на неё.
— Тамара, — сказала я, — ты слышишь себя?
Она открыла рот. Потом закрыла. Вышла.
Раиса Петровна шла мимо меня не глядя. Маленькая, прямая. Такой же прямой спиной, что и всегда. У двери она всё-таки обернулась. Мы посмотрели друг другу в глаза.
Она ничего не сказала. Я тоже.
Дверь закрылась.
***
Мы с Зоей сидели в тишине. Президент, если бы был здесь, ушёл бы на подоконник. Но Президент был у Зои дома. Тут был только летний вечер за окном и остывающий воздух в квартире.
— Как ты? — спросила Зоя.
— Не знаю, — сказала я честно.
— Нормальный ответ.
— Зоя, ты понимаешь, что теперь всё это пойдёт официально? Суд, разбирательство.
— Понимаю. Я буду рядом.
— И про свекровь тоже. Она старая женщина.
— Нина. — Зоя посмотрела на меня прямо. — Она взрослый человек, который принял взрослые решения. Ты не несёшь за это ответственности.
Я не ответила. Я думала о Викторе. О том, знал ли он, какой человек его сестра. Наверное, нет. Люди редко знают про близких то самое главное, что проявляется в крайних ситуациях. Виктор видел Тамару в обычной жизни. А обычная жизнь не требует от людей такого выбора.
— Зоя, — сказала я, — я хочу кофе.
— Сейчас сделаю.
— Нет. Я сама.
Я встала и пошла на кухню.
На плите стоял заварник с их чаем. Я взяла его двумя руками. Подержала секунду. Потом подошла к раковине и вылила. Всё, до капли. Ополоснула и поставила на сушилку.
На полке стояла банка с молотым кофе, которую я купила себе полгода назад, ещё до всего этого. Тогда она была почти полная. Теперь на дне оставалось немного. Но на одну чашку хватало.
Я поставила турку. Насыпала кофе. Налила воды.
Запах кофе на кухне был первым нормальным запахом за очень долгое время.
Я смотрела в окно. Парк внизу зеленел. Берёзы всё ещё стояли зелёные, несмотря на подсыхающие края листьев. Вечер был долгий, июльский. Солнце ещё не думало садиться.
Из гостиной пришла Зоя. Остановилась в дверях кухни.
— Ты мне тоже нальёшь?
— Налью, — сказала я. — Если хватит.
— Нина. — Она помолчала. — Мне надо тебе кое-что сказать.
— Что?
— Андрей сегодня взял билет. Прилетит в четверг.
Я обернулась.
— Я же просила его…
— Ты просила его не приезжать до среды. Сейчас уже вторник вечер. Формально ты его просьбу учла. — Она чуть улыбнулась.
Я не знала, смеяться или нет. Решила не делать ни того, ни другого.
— Хорошо, — сказала я.
Кофе начинал подниматься. Я сняла турку с огня ровно вовремя.
— Зоя, — сказала я.
— Да?
— Как ты думаешь… я правильно поступила? Со всем этим. Со свекровью, с заявлением.
Зоя подошла к столу. Взяла свою чашку, подождала, пока я налью.
— Нина, — сказала она, — это не мой вопрос.
— Но ты же юрист.
— Именно поэтому я знаю, что юридически правильно ты поступила абсолютно. А вот как с этим жить дальше, и что ты будешь чувствовать через месяц, и как будешь смотреть на фотографию Виктора, зная, что его мать…
Она остановилась.
— Вот это уже не юридический вопрос, — сказала она. — Это твой вопрос. И ответ на него появится сам, со временем.
Я держала горячую чашку в ладонях. Кофе пах нормально. Просто нормально, как должен пахнуть кофе.
— Со временем, — повторила я.
— Да, — сказала Зоя.
За окном по парку шла какая-то женщина с маленькой собакой. Собака тянула поводок в сторону куста, женщина не торопилась, смотрела по сторонам. Обычная картинка. Ничего особенного.
Я смотрела на них долго. Потом перевела взгляд на берёзы. Потом на небо.
Телефон завибрировал. Андрей. Я ответила.
— Мама, всё прошло?
— Всё прошло.
— Ты в порядке?
— В порядке.
Молчание.
— Мама, — сказал он наконец. — Я не знаю, что сказать.
— Тогда ничего не говори. Прилети в четверг. Мы поговорим, когда ты будешь здесь.
— Хорошо. — Пауза. — Мама, ты знаешь, что ты…
— Андрей.
— Что?
— Ты летишь через Берлин или напрямую?
Он засмеялся. Тихо, коротко. Я услышала, как в его смехе есть что-то похожее на облегчение.
— Напрямую. Прилечу в одиннадцать утра.
— Я встречу.
— Не нужно, я такси…
— Я встречу, — сказала я. — Мне надо привыкать выходить из дома.
Когда я положила трубку, Зоя смотрела на меня через стол.
— Ты правда встретишь?
— Правда, — сказала я.
Я отпила кофе. Он был чуть крепковат. Я не разбавила водой.
На кухне пахло кофе и летним вечером, который шёл в открытую форточку. Я сидела за своим столом, в своей кухне, в своей квартире, которая теперь принадлежала моему сыну.
Зоя что-то говорила. Что-то про ближайшие юридические шаги, про адвоката, которого порекомендует. Я слушала и кивала.
Но часть меня была где-то в другом месте. Думала про то, как три месяца назад здесь было двое людей, и один из них варил по утрам кофе. Как теперь остался один. Как этот один за три месяца сначала почти перестал быть собой, а потом стал снова. Или не снова. По-другому.
Я не знала, правильное слово «снова» или нет.
Зоя спросила:
— О чём ты думаешь?
— О разном, — сказала я.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Кофе налей ещё, если есть.
— Нет больше, — сказала я. — На дне.
— Тогда завтра купи. — Она встала, убрала свою чашку в раковину. — Нина, я поеду домой. Президент некормлен с утра, он мне не простит.
— Иди, — сказала я.
В прихожей она обулась, взяла сумку. У двери обернулась.
— Ты позвонишь, если что?
— Позвоню.
— Сразу?
— Зоя. — Я посмотрела на неё. — Иди кормить кота.
Она улыбнулась. Настоящей улыбкой, не той осторожной, которую держала весь этот день.
— Увидимся, — сказала она.
Дверь закрылась.
***
Я вернулась на кухню. Постояла у окна. Солнце уже клонилось, парк внизу становился другого оттенка, более насыщенного, как это бывает в конце дня. Берёзы отбрасывали длинные тени.
На столе стояла пустая турка. Пустая чашка. Я взяла чашку, помыла, поставила сушиться рядом с заварником.
Заварник, который я ополоснула. Который теперь был чистым.
Я взяла его снова. Подержала в руках.
Потом поставила обратно.
Тридцать два года — это много. Это больше половины жизни. Это человек, который знает, как ты дышишь во сне, и ты знаешь, как дышит он. Который знает, что ты злишься не тогда, когда кричишь, а тогда, когда замолкаешь. И ты знаешь то же про него.
Этого человека нет.
Есть квартира. Которая теперь принадлежит сыну. Есть подруга, которая кормит кота. Есть сын, который летит в четверг. Есть кофе, которого хватило на две чашки.
Есть ещё много чего. Я не знала пока, что именно.
Я смотрела в окно.
Женщина с собакой давно ушла. Берёзы стояли.
Завтра нужно будет купить кофе.
Это, наверное, и было начало чего-то. Или нет. Я не знала.
Я выключила свет на кухне и пошла в комнату.
