— Я три года хожу в стоптанных сапогах, чтобы мы могли поменять окна и не мерзнуть зимой, а ты отдал все накопления брату на погашение его долгов за разгульную жизнь?! Он пропил эти деньги, а ты решил его спасти за счет здоровья наших детей! Пусть он продает свою почку, занимает у кого-то, но деньги чтобы вернулись на место! — кричала Марина, глядя на сквозняк, колышущий тюль.
Ткань на окне шевелилась, словно живая, ритмично вздымаясь и опадая, подчиняясь ледяному дыханию улицы. Старая деревянная рама, проклеенная по периметру желтым поролоном и бумажным скотчем, сдалась под натиском ноябрьского ветра. Снизу, из-под подоконника, тянуло могильным холодом, который проползал по линолеуму и обвивал лодыжки, заставляя Марину зябко поджимать пальцы в шерстяных носках.
Антон сидел за кухонным столом, сгорбившись над кружкой с чаем, и старательно ковырял ногтем потрескавшуюся клеенку. Он не поднимал глаз, изучая узор из переплетенных груш и яблок, словно там, в этом дешевом рисунке, был скрыт ответ на все вопросы мироздания. Его молчание было плотным, тягучим, как старый мед, и от этого молчания Марине хотелось не кричать, а выть.
— Ты меня вообще слышишь? — она шагнула к столу, и половица под её ногой жалобно скрипнула. — Там было сто восемьдесят тысяч. Сто восемьдесят! Я откладывала с каждой зарплаты, я не покупала себе нормальную куртку, я хожу в том же пальто, что и пять лет назад. А ты просто взял и вынес все из дома. Одним днем.
Антон наконец оторвался от клеенки. Взгляд у него был тяжелый, исподлобья, но в глубине зрачков плескалась та самая упрямая уверенность, которая всегда пугала Марину больше любой агрессии.
— Марин, ну не начинай, а? — голос мужа прозвучал хрипло, будто он сам простудился от этого разговора. — Ты же знаешь Виталика. Он встрял. Конкретно встрял. Там не банк, там коллекторов не пошлют письма писать. Там люди серьезные, на счетчик поставили. Ему реально угрожали. Что я должен был делать? Сказать: «Извини, брат, у нас окна сквозят, так что пускай тебе ноги ломают»?
Он говорил это так просто, так обыденно, словно речь шла о одолженной десятке до получки, а не о сумме, на которую их семья должна была пережить зиму. Для Антона понятие «брат» было чем-то сакральным, индульгенцией, перекрывающей любую логику и здравый смысл.
— Серьезные люди? — Марина горько усмехнулась, обхватив себя руками за плечи. Свитер кололся, но тепла не давал. — Антон, твоему Виталику тридцать два года. Он не подросток, который случайно разбил витрину мячом. Он взрослый мужик, который просаживает деньги в ставках и кабаках. Эти «серьезные люди» появляются каждые полгода. То он машину чужую разбил, то в долг взял на какой-то бизнес, то просто «попал». И каждый раз спасателем выступаешь ты. Но раньше ты отдавал свои заначки, а теперь ты залез в наш общий котел. В котел наших детей!
Она резко повернулась к окну и с силой провела ладонью по раме. Краска, наслоенная десятилетиями, отшелушилась и посыпалась белыми хлопьями на пол. Из щели дуло так, что ладонь мгновенно онемела.
— Посмотри сюда! — потребовала она, не оборачиваясь. — Видишь это? Я каждую осень заклеиваю эти щели. Я вату туда пихаю ножом, я бумагой заклеиваю, но это все бесполезно! Рамы сгнили, Антон! Сгнили! Младший кашляет третью неделю, мы на лекарства тратим больше, чем на еду. А ты отдал наши теплые окна, наш комфорт, наше здоровье этому… этому паразиту!
— Не смей называть брата паразитом, — Антон грохнул кружкой об стол. Чай выплеснулся на клеенку темной лужицей. — Он родная кровь. У него сейчас сложный период. Он работу ищет, крутится. Вернет он все, как только встанет на ноги.
— Вернет? — Марина развернулась к мужу, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Он тебе пятьдесят тысяч за прошлый год вернул? Нет. А двадцать, которые ты ему на зубы давал? Нет. Он ни копейки никогда не вернул. Он только берет. Он приезжает к нам, жрет нашу еду, ночует на нашем диване, рассказывает байки о своих грандиозных планах, а потом исчезает, оставляя тебя с пустыми карманами. А теперь и нас всех.
Марина подошла к холодильнику, где на магните висел календарь. Октябрь заканчивался. Впереди был ноябрь, потом декабрь. Синоптики обещали суровую зиму. Она смотрела на даты и физически ощущала, как мороз пробирается под кожу. Старые окна не выдержат минус двадцать. В квартире будет ледник. Придется включать обогреватели, жечь электричество, переплачивать тысячи рублей за свет, спать в одежде. И все это ради того, чтобы Виталик мог и дальше жить красиво.
— Ты понимаешь, что мы остались голыми? — спросила она тихо, глядя на Антона. — У нас нет подушки безопасности. Если завтра сломается стиральная машина или кто-то серьезно заболеет, нам нечего будет достать. Ты отдал всё. Ты выпотрошил нас ради того, чтобы Виталик не получил по шее за свою глупость. Может, ему стоило один раз получить? Может, тогда бы мозги на место встали?
Антон встал, вытер пролитый чай рукавом домашней футболки и, не глядя на жену, подошел к окну. Он приложил руку к стеклу, потом к щели, откуда сифонило ледяным воздухом. На секунду Марине показалось, что ему стыдно. Что он сейчас поймет весь ужас ситуации. Но он лишь пожал плечами и, достав из кармана спортивных штанов пачку сигарет, направился к выходу.
— Заклеим еще раз, — бросил он через плечо, уже стоя в коридоре. — Куплю монтажную пену, пройдусь по периметру. Ничего, не замерзнем. Люди в войну в землянках жили. Зато у меня совесть чиста. Брат жив-здоров. А деньги — дело наживное. Заработаем.
Дверь на балкон хлопнула, и в кухню ворвалась новая порция холода, смешанного с запахом табачного дыма. Марина осталась стоять посреди кухни, глядя на подрагивающую занавеску. Она понимала, что дело не в окнах. Дело было в том, что между ней и мужем сейчас образовалась такая же огромная, сквозящая трещина, которую никакой монтажной пеной уже не залить. И из этой трещины дуло равнодушием, от которого не спасали ни шерстяные носки, ни горячий чай.
Звонок в дверь разрезал тягучую тишину квартиры, как нож вспарывает консервную банку. Антон подскочил со стула с такой резвостью, словно ждал не брата, а мессию. Он едва не сбил табуретку, метнулся в коридор, на ходу приглаживая волосы и одергивая растянутую домашнюю футболку. Марина осталась сидеть, чувствуя, как внутри, где-то в солнечном сплетении, завязывается ледяной узел.
Из прихожей донесся шум, топот и громогласный, жизнерадостный голос, который совершенно не вязался с образом человека, которого еще вчера обещали «закатать в асфальт» серьезные люди.
— Антоха! Братское сердце! Живой! — голос Виталика гремел так, что казалось, сейчас посыплется штукатурка. — Ну, дай я тебя обниму, спаситель ты мой!
Марина медленно встала и вышла в коридор. Картина, представшая перед ней, была достойна обложки журнала «Успех», но никак не криминальной хроники. Виталик, румяный с мороза, стоял посреди их тесной прихожей, занимая собой всё пространство. На нем была расстегнутая куртка из мягкой, дорогой кожи, под которой виднелся белоснежный свитшот с модным принтом. На ногах — новенькие кроссовки на высокой подошве, которые стоили, наверное, как половина тех самых злополучных окон.
От него пахло не страхом и безысходностью, а дорогим табаком, парфюмом с нотками сандала и легким, сладковатым запахом хорошего коньяка.
— О, Маришка! — Виталик заметил ее и расплылся в широкой улыбке, обнажая ровные, отбеленные зубы. — А чего такая кислая? Муж героя встречает, а жена как будто на похоронах!
Он шагнул к ней, не разуваясь, оставляя на линолеуме мокрые следы грязного снега, и попытался приобнять. Марина отстранилась, скрестив руки на груди.
— Привет, Виталик. Вижу, «серьезные люди» тебе зубы не выбили и куртку не порвали.
— Да тьфу на них! — он махнул рукой с небрежностью барина, отгоняющего муху. — Антоха вопрос порешал, красавчик! Всё, разрулили тему. Я же говорил, главное вовремя вкинуть котлету, и базар окончен.
Он по-хозяйски прошел на кухню, всё так же не снимая обуви. Антон семенил следом, сияя от счастья, что с братом всё в порядке. Его совершенно не смущала грязь на полу — он смотрел на Виталика с собачьей преданностью.
— Ты проходи, проходи, Виталь. Чай будешь? Или пожрать чего? У нас суп вчерашний есть… — засуетился Антон, выдвигая для гостя лучший стул.
— Какой чай, Антоха? Ты меня обижаешь! — Виталик с грохотом водрузил на кухонный стол пузатую бутылку виски в подарочной коробке. Стекло темнело благородным янтарем, этикетка блестела золотом. Марина знала, сколько стоит такая бутылка. На эти деньги можно было купить детям витамины на месяц. Или запенить все окна в квартире по кругу три раза.
— Я проставиться пришел! — объявил Виталик, падая на стул и расстегивая куртку еще шире. — Чисто символически, отметить второе рождение! Давай стаканы, жена, чего застыла?
Марина молча достала из шкафа две разномастные кружки и с громким стуком поставила их на стол перед братьями.
— А ты чего, не будешь? — удивился Виталик, разливая напиток. Янтарная жидкость плеснула в фаянс. — Ну и зря. Нервишки подлечить надо, а то смотришь волком.
Он сделал глоток, причмокнул, потом огляделся по сторонам и поежился.
— Слушай, Тох, а чего у вас такой дубак? Реально, как в вытрезвителе. Я пока сидел, у меня аж ноги замерзли. Вы чего, батареи продали? — он хохотнул над собственной шуткой, довольный собой.
— Да окна старые… — виновато улыбнулся Антон, пряча глаза в кружке. — Дует сильно. Ветра в этом году злые.
— А, ну так это… Дышать надо чаще! — Виталик подмигнул Марине. — Или греться друг об друга активнее, если вы понимаете, о чем я. А если серьезно, Тох, ты бы запенил что ли. Или одеялом завесил. А то дети сопливые будут, опять на лекарства тратиться. Не по-хозяйски это.
Марина почувствовала, как кровь приливает к лицу. Этот человек, который только что забрал у них сто восемьдесят тысяч — цену тепла и здоровья их детей — сидел в ее кухне, пил дорогой виски, купленный, возможно, на сдачу с тех же денег, и учил их жизни. Он сидел в кожаной куртке, пока она стояла в двух свитерах, и смел рассуждать о том, что «не по-хозяйски».
— Тебе холодно, Виталик? — спросила она тихо, но в ее голосе прозвенело что-то такое, от чего Антон напрягся и перестал улыбаться. — Может, тебе чаю горячего налить? Или окно закрыть поплотнее?
— Да не, я ж на машине, мне пофигу, — отмахнулся Виталик, не замечая тона. — Я так, о вас забочусь. Кстати, гляньте, какую я тему надыбал.
Он вытащил из кармана последнюю модель смартфона и небрежно бросил его на стол рядом с бутылкой. Экран загорелся, показывая фото какой-то полуголой девицы на фоне пальм.
— Во, с Ленкой на выходных гоняли в загородный клуб. Чисто расслабиться, стресс снять перед разборками. Нормально так отдохнули. Баня, сауна, все дела. Вот там тепло было, не то что у вас.
Антон поперхнулся виски. Он закашлялся, вытирая рот ладонью, и испуганно посмотрел на жену. Он понимал, что Виталик сейчас ходит по очень тонкому льду, но остановить этот поток самодовольства не мог.
— В загородный клуб? — переспросила Марина, подходя к столу вплотную. — На выходных? То есть, за два дня до того, как Антон отдал тебе наши деньги?
— Ну да, — Виталик пожал плечами, отправляя в рот кусок сыра, который Антон успел нарезать. — А чего, мне теперь в монастырь уйти? Жизнь одна, Маринка. Сегодня пан, завтра пропал. Вот я и решил: если уж помирать, то с музыкой. Но видишь, братка выручил. Так что живем!
Он поднял кружку, салютуя Антону. Сквозняк от окна снова шевельнул тюль, и ледяной поток воздуха ударил Марине в ноги. Она смотрела на это сытое, довольное лицо, на этот блестящий телефон, на кожаную куртку, и понимала: никакой угрозы жизни не было. Была только наглость одного и глупость другого. И за всё это заплатили её дети.
— Значит, с музыкой… — повторила она, глядя, как Виталик запрокидывает голову, вливая в себя виски. — А мы, значит, без музыки. И без окон. Зато с долгом чести, да, Антон?
Виталик поставил кружку, вытер губы и, наконец, посмотрел на Марину серьезно, с легким налетом брезгливости, как смотрят на надоедливую муху.
— Ты чего завелась-то? Тебе жалко что ли? Брат в беде был. Это святое. А окна… ну, купишь ты свои окна. Потом. Когда-нибудь. Чего трагедию-то делать? Главное — семья вместе.
В кухне повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь свистом ветра в щелях рассохшихся рам. Марина смотрела на мужа, ожидая, что он хоть сейчас скажет слово. Что он осадит брата. Что он вспомнит про её стоптанные сапоги. Но Антон лишь молча подлил себе виски, стараясь не встречаться с ней взглядом. Он выбрал сторону. И это была не её сторона.
— Серьезные люди, говоришь? — голос Марины был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал как щелчок затвора. Она не сводила глаз с Виталика, который как раз потянулся за очередным куском сыра. — А назови-ка мне фамилии этих людей. Или хотя бы клички. Кто это был? Кому именно Антон отвез пакет с деньгами, которые мы копили три года?
Виталик замер с сыром в руке. Его уверенная улыбка на секунду дрогнула, сменившись выражением капризного ребенка, у которого строгая воспитательница отбирает игрушку.
— Марин, ты чего начинаешь? — вмешался Антон, нервно дергая ногой под столом. — Тебе какая разница? Это не твои дела. Меньше знаешь — крепче спишь. Это мужские разборки.
— Нет, Антон, это теперь очень даже мои дела, — она резко развернулась к мужу, и тот инстинктивно вжал голову в плечи. — Это мои сапоги, которые я не купила. Это куртка старшего сына, которую мы зашивали три раза. Это этот ледяной сквозняк, от которого у меня ноги сводит. Я купила билет на это представление, так что имею право знать сюжет. Ну так что, Виталик? Кто тебя «заказал»? Бандиты из девяностых? Картель? Или, может быть, кредитная карта банка, по которой ты просрочил платеж, чтобы свозить свою Ленку в спа-отель?
Виталик медленно положил сыр обратно на тарелку и откинулся на спинку стула. Его лицо приобрело то самое надменное выражение, которое Марина ненавидела все десять лет брака с Антоном. Выражение человека, уверенного в своей безнаказанности.
— Ты, Маринка, слишком много на себя берешь, — процедил он, лениво крутя в пальцах бокал с виски. — Ты в моих делах ничего не понимаешь. Там схемы, там бизнес. Я вложился в крипту, тема верная была, просто рынок просел. Надо было перекрыться срочно, иначе проценты бы накапали такие, что квартиру бы пришлось продавать. А эти люди… они ждать не любят.
— В крипту? — Марина почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Глухо, больно, с мясом. — То есть, ты хочешь сказать, что никакой угрозы жизни не было? Тебя не везли в лес в багажнике? Тебе не приставляли утюг к животу? Ты просто… проиграл? Ты проиграл наши окна в свои виртуальные фантики?
— Это инвестиции! — рявкнул Виталик, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула бутылка. — Ты, курица, дальше своей кухни ничего не видишь! Я пытаюсь подняться, я кручусь! А вы тут сидите в своем болоте, копейки считаете! Я хотел как лучше! Если бы тема выгорела, я бы вам не сто восемьдесят, я бы вам миллион принес!
— Если бы, — Марина шагнула к столу и схватила лежащий рядом с бутылкой смартфон Виталика.
— Э! Положь на место! — взвился брат, но Марина отступила на шаг назад, сжимая гаджет в руке.
— Этот телефон стоит тысяч сто, не меньше, — холодно произнесла она, взвешивая аппарат на ладони. — Твои часы — еще полтинник. Твоя кожаная куртка — тридцатка. Ты пришел сюда, упакованный на двести тысяч, и пьешь виски за пять. Виталик, у тебя на себе надето больше, чем мы копили три года. Почему ты не продал телефон? Почему не сдал куртку в ломбард? Почему не продал часы? Почему Антон должен был выгребать всё из нашей семьи, пока ты ходишь павлином?
— Да ты что, больная? — Виталик вскочил, опрокинув стул. Его лицо пошло красными пятнами. — Как я могу без телефона? У меня там вся работа! Я что, как лох должен ходить? Я статус должен держать! Если партнеры увидят, что я на мели, со мной никто дела иметь не будет!
— Статус… — повторила Марина с отвращением. — Твой статус — паразит. Ты обычный, дешевый паразит, который сосет кровь из родни.
— Заткнись! — заорал Антон, вскакивая между женой и братом. Он был бледен, губы тряслись. — Не смей так с ним разговаривать! Он гость! Он мой брат! Ты не понимаешь, ему нельзя лицо терять!
— А тебе, Антон? Тебе лицо терять можно? — Марина перевела взгляд на мужа, и в этом взгляде было столько презрения, что Антон пошатнулся, словно от удара. — Ты посмотри на себя. Ты стоишь в растянутых трениках, в квартире, где гуляет ветер, и защищаешь человека, который тебя ни во что не ставит. Он не продал даже свои понты, чтобы спасти тебя от долгов. Он просто взял твоё. А ты отдал ему не свои деньги, Антон. Ты отдал мои. Ты отдал деньги наших детей. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты украл у нас, чтобы он мог сохранить свой «статус».
— Я верну! — взвизгнул Виталик, пытаясь выхватить телефон из рук Марины, но та резко отдернула руку. — С первой прибыли верну! Зуб даю! Чего ты истерику устроила из-за копеек? Ну, подумаешь, зиму потерпите! Не на улице же живете!
Марина посмотрела на экран телефона. Там всплыло уведомление из банковского приложения: «Покупка: Ресторан „SkyLounge“, 14 500 руб.». Четырнадцать тысяч. Вчера вечером. В тот самый вечер, когда Антон, пряча глаза, говорил ей, что денег нет и окна менять не на что.
— Вчера… — прошептала она, показывая экран Антону. — Посмотри. Он вчера прожрал в ресторане четырнадцать тысяч. Это стоимость одного стеклопакета, Антон. Он вчера съел наше окно. И запил его вот этим виски.
Антон уставился на экран. Его глаза бегали, он силился найти оправдание, придумать хоть что-то, но цифры были безжалостны.
— Это… это деловая встреча была, — пробормотал он жалко, не поднимая глаз. — Наверное… Виталик же говорил, что ищет варианты…
— Ты ничтожество, — сказала Марина спокойно. В её голосе не осталось ни крика, ни слез, только ледяная пустота. — Ты не брат ему. Ты его кошелек. Ты его половая тряпка, об которую он вытирает свои дорогие кроссовки. И самое страшное, что тебе это нравится. Ты чувствуешь себя героем, спасая его, а на самом деле ты просто соучастник преступления против собственной семьи.
— Слышь, ты, овца! — Виталик шагнул к ней, его глаза сузились от злости. — Телефон отдала, быстро! А то я не посмотрю, что ты баба!
— Не посмотришь? — Марина горько усмехнулась. — Конечно, не посмотришь. Ты же привык жить за счет женщин. Мама тебе пенсию отдавала, теперь я должна детей морозить. На, подавись.
Она швырнула телефон не в руки брату, а на пол, прямо в лужу грязной воды, натекшей с его ботинок. Гаджет ударился о линолеум, но не разбился, лишь жалобно звякнул.
— Ты что творишь?! — заорали оба мужчины одновременно. Виталик бросился поднимать свою драгоценность, протирая её рукавом белоснежного свитшота, а Антон схватился за голову.
— Я творю справедливость, — сказала Марина, и в её глазах зажегся тот страшный огонь, который появляется у человека, которому больше нечего терять. — Вы оба думаете, что всё это шутки. Что можно просто посидеть, выпить виски и забыть. Что я проглочу, заклею окна бумажками и буду дальше варить вам суп. Но вы ошиблись. Кино закончилось. Сейчас будет титры.
Она развернулась и пошла в комнату. Не было ни истерики, ни слез. Было только четкое понимание того, что нужно сделать. Холод в квартире уже не казался ей врагом. Теперь он был её единственным союзником, который поможет выморозить эту гниль из её жизни раз и навсегда.
Марина вернулась в кухню через минуту. В руках у неё был не телефон и не кошелек, а старая, сбитая стамеска с облупившейся деревянной ручкой, которую Антон когда-то принес с гаража и забыл. Мужчины, всё ещё вытиравшие лужу и причитавшие над «айфоном», замерли. Виталик инстинктивно прикрыл руками пах, а Антон попятился, наткнувшись спиной на холодильник.
— Ты чего удумала, Марин? — голос мужа дрогнул, скатившись на фальцет. — Положи железку. Ты же не…
— Не бойся, герой, — Марина прошла мимо них, даже не взглянув. — Я не собираюсь марать руки об твою «родную кровь».
Она подошла к балконной двери, той самой, которую Антон каждую осень заклеивал малярным скотчем и затыкал поролоном, создавая видимость уюта. Резким, хищным движением она подцепила край скотча стамеской и рванула его на себя. Звук раздираемой бумаги прозвучал как треск ломающихся костей.
— Ты что делаешь?! — взвизгнул Виталик, когда Марина, не останавливаясь, начала выдирать из щелей желтый, крошащийся поролон. — Дура, что ли? И так дубак, а ты последние щели вскрываешь!
Ледяной ветер, сдерживаемый до этого хлипкой преградой, с воем ворвался в кухню. Он ударил в лица, мгновенно выстужая помещение. Занавеска взметнулась почти до потолка, опрокинув пустую вазочку с подоконника. Осколки брызнули по полу, смешиваясь с грязью от ботинок Виталика.
— Холодно? — спросила Марина, оборачиваясь. Её волосы растрепались от ветра, глаза горели лихорадочным, страшным блеском. — А мне вот кажется, что жарко. Слишком жарко от вашего вранья. Вы же любите свежий воздух? Вы же любите жить на широкую ногу? Так дышите! Дышите полной грудью!
Она распахнула балконную дверь настежь. Стужа ударила так, что перехватило дыхание. Пар повалил изо ртов густыми клубами. Кухня превращалась в улицу.
— Закрой! — заорал Антон, закрываясь руками от ветра. — Ты детей заморозишь! Ты в своем уме?!
— Детей заморозил ты! — перекрикивая ветер, бросила ему Марина. Она встала в проеме, преграждая путь к двери, словно страж ледяного ада. — Когда отдал деньги этому клоуну! А теперь слушайте меня внимательно. Сейчас, сию минуту, Виталик снимает свою куртку. Снимает часы. Кладёт на стол телефон. И ты, Антон, забираешь это всё. Мы идем в ломбард, сдаем это барахло, и завтра у меня стоят замерщики.
— Ты больная! — Виталик попятился в коридор, кутаясь в свою драгоценную кожу. — Я ничего тебе не дам! Это мои вещи! Антоха, уйми свою бабу, она реально двинулась!
Марина перевела взгляд на мужа. Антон стоял, съежившись, жалкий, с посиневшими губами. Он смотрел то на распахнутую дверь, откуда несло могильным холодом, то на брата, который уже пятился к выходу, спасая свою шкуру.
— Антон, — сказала она тихо, но ветер донес каждое слово. — Выбирай. Прямо сейчас. Либо ты забираешь у него то, что он нам должен, либо ты уходишь вместе с ним. В эту дверь. И больше никогда не возвращаешься. У тебя есть ровно десять секунд.
Антон посмотрел на неё. В его глазах был страх, но не за семью, а за себя. Страх перед ответственностью. Страх перед скандалом. Страх показаться «не мужиком» перед братом. Он перевел взгляд на Виталика, который уже стоял в прихожей и махал рукой:
— Да пошли, Тох! Ну её к черту! Перекантуешься у меня пару дней, пока она не протрезвеет. Окна ей, вишь, подавай! Истеричка!
Антон сделал шаг. Потом еще один. Не к Марине. Не к окну, чтобы закрыть его и согреть дом. Он пошел в коридор.
— Марин, ну ты перегибаешь… — пробормотал он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Так нельзя. Это же Виталик. Я не могу его раздеть. Я пойду… мы пойдем. Остынешь — поговорим.
Он схватил со стола недопитую бутылку виски — этот жест был настолько мелочным и отвратительным, что Марину даже не кольнуло. Она почувствовала лишь брезгливость, словно увидела, как таракан уносит крошку хлеба.
— Вали, — сказала она. — И брата своего забери. Вы стоите друг друга.
Хлопнула входная дверь. Марина осталась одна. Ветер выл, раздувая по кухне салфетки и обрывки скотча. Холод пробирал до костей, руки онемели, но внутри… Внутри, где последние три года жил липкий страх безденежья и унижения, вдруг стало тихо и пусто.
Она медленно подошла к балконной двери. С усилием, преодолевая сопротивление ветра, потянула ручку на себя и захлопнула створку. Повернула шпингалет. Шум улицы стих, остался только свист в щелях.
Марина сползла по стене на пол, прямо под подоконник. Здесь, внизу, дуло сильнее всего. Но ей было все равно. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на пустую бутылку из-под масла, забытую на столе.
Ни слез, ни истерики не было. Было странное, звенящее чувство освобождения. Словно этот ледяной ветер выдул из квартиры не только тепло, но и всю гниль, копившуюся годами. Да, впереди зима. Да, денег нет. Да, окна старые и гнилые. Но теперь в этой квартире не было главного источника холода — человека, которому было плевать, мерзнут его дети или нет.
Марина подняла с пола стамеску, повертела её в руках и криво усмехнулась. Завтра она купит монтажную пену. Самую дешевую. И запенит эти окна сама. Намертво. Так, чтобы ни одна сквозная щель больше не напоминала ей о том, что когда-то здесь был Антон. А весной… Весной она что-нибудь придумает. Обязательно придумает. Главное, что теперь никто не откроет форточку, чтобы выпустить тепло ради чужих понтов.
Она встала, подошла к входной двери и с громким, сухим щелчком повернула замок на два оборота. Теперь дома было действительно тепло…
